Протокол "Исцеление"

Тони стоял перед самой сложной задачей в своей карьере. Ему предстояло не восстановить старую версию Питера, а помочь собрать новую — способную видеть мир, и его, Тони Старка, без слепящей повязки обожания. И он не знал, хватит ли у него самому смелости быть тем, кого увидит Питер, когда повязка упадёт. Он нашёл старую переписку Питера с Недом. Нед шутил о том, что Питер заболел религией по имени Старк. Ответ Питера был простым: Это не религия. Это... сложно. Как будто всё внутри переворачивается, когда он рядом, и одновременно это единственное, что имеет смысл. Всё внутри переворачивается. Да. Тони узнал это чувство. Эта смесь восхищения, ответственности и той острой, колющей нежности, что сжимала ему горло, когда он видел, как Питер пытается поднести кружку к губам дрожащей рукой. Он пролистал ещё. Фотография старого, потрёпанного свитера. Подпись: Пахнет пылью, машинным маслом и кофе. Самый лучший запах в мире. Тони закрыл глаза. Он вспомнил запах своей мастерской. И понял, что Питер говорил о нём. Это не было слепым фанатизмом. Это была... тоска. Глубокая, личная, болезненная привязанность. И сейчас, сидя в ставшей вдруг чужеродной комнате, Тони осознал, что его собственная ярость и его отчаяние были не просто срывом наставника. Они были срывом человека, для которого Питер Паркер стал... чем-то неизмеримо важным. Чем-то, что выходило далеко за рамки стажёра или протеже. Он не давал этому чувству имени. Мысль о любви была слишком огромной, слишком пугающей, и к тому же совершенно неуместной, когда объект этих чувств лежал под седативными, сломленный и уязвимый. Но осознание самого факта — что его связь с Питером носит личный, глубоко эгоистичный характер — заставило его почувствовать себя голым и беззащитным. Он больше не мог подходить к нему просто как к проблеме, которую нужно решить. Теперь каждый его шаг, каждое слово должны были быть взвешены. Потому что он боялся не просто провала. Он боялся причинить боль тому, кто стал для него важнее, чем он готов был признать. --- Теперь Тони действовал не как герой, а как мститель. Его ярость нашла конкретную цель. Информация, добытая из архива Питера и собственных расследований, сложилась в чёткую картину. Аймкорп была всего лишь ширмой. Настоящим мозгом операции был доктор Майлз Уоррен, а исполнителями — группа бывших наёмников Щ.И.Т.а, уволенных за жестокость. Обычно Тони действовал с определённой театральностью. Но сейчас вся бравада исчезла. Его движения были экономичными, голос — ровным и низким, без намёка на сарказм. Он не надевал яркий костюм Мстителя. Тихий Охотник был идеальным инструментом для этой работы — бесшумный, невидимый, смертоносный. Он не искал справедливости. Он искал возмездия. Первым пал склад с украденными компонентами. Тони не стал вызывать власти. Он вошёл внутрь и методично уничтожил всё импульсными зарядами. Охранники, пытавшиеся оказать сопротивление, были обезврежены с пугающей эффективностью. Второй целью стала подпольная лаборатория. Узнав, что здесь тестировали препараты на бездомных, Тони не просто разрушил её. Он стёр с жёстких дисков не только данные исследований, но и все личные файлы учёных. Он оставил им только пепел и пустоту, как они оставили пустоту в сознании Питера. П.Я.Т.Н.И.Ц.А тихо докладывала о растущем уровне эскалации. Тони отмахивался. —Они знали, на что идут, когда тронули его. Он вышел на след Уоррена. Учёный пытался сбежать на частном самолёте. Тони догнал лайнер, вскрыл люк и вошёл внутрь. Он прошёл мимо обезумевших пассажиров прямиком к Уоррену. Не было монолога. Не было обвинений. Тони молча вытащил его из-под кресла. —Вы... вы не можете... — заикался Уоррен. —Могу, — прозвучал безжизненный голос из динамиков. Он не стал его убивать. Вместо этого Тони доставил его в Рафт, предварительно обеспечив утечку информации о его преступлениях. Его сообщники сами позаботятся о нём. Вернувшись в Башню, Тони снял окровавленный костюм. Его руки дрожали, но не от страха. От невыплаченной ярости. Он отомстил. Но пустота внутри не исчезла. Глядя на дверь в палату Питера, он понимал — самое сложное было не сломать врагов. Самое сложное — попытаться починить то, что они сломали.