Зимородок запоет на закате

Солнечный луч пробирался сквозь плотную шапку хвои и подлеска, натянутой невесомой струной упираясь в землю и путаясь в густой траве. В его свете, уворачиваясь от легких колыханий соседних травинок, вдоль по стеблю плюща, закравшемуся меж массивных корневищ вековых лиственниц, полз муравей. Блестящая черная спинка его отливала зеленым, отражая в себе весь лесной массив вокруг. Упорно перебирая лапками, он держал путь к чему-то большому, яркому и манящему. Шустро и умело карабкался по извилистому стеблю, ведомый вековым знанием, одному ему теперь известным. Сотнями и тысячами поколений таких же, как он, наученный прокладывать себе дорогу сквозь любые препятствия, выстраивая в крошечной голове причудливые карты, которые он передаст своим потомкам. Теперь же он был в замешательстве. Яркое и большое — этого не было в его генетической схеме. Оно было здесь чужеродным, новым, явно прибывшим из другой Вселенной. Новое манило, терзало микроскопическую душу, и муравей полз по стеблю от одного корня к другому, и к следующему, особо светлому и незнакомому. Корни обычно прохладные и шершавые, это муравей знал хорошо. На них много глубоких борозд и шероховатостей, а еще в них хорошо прятаться от больших теней, которые мелькают то и дело над головой, и от которых поколения предков говорило держаться подальше. Этот же корень, хоть и был так же оплетен плющом, был странным: гладкий, почти белый и такой теплый, что почти обжигал тонкие лапки, стоило ему надолго остановиться. Опасаясь, как бы чего не вышло, муравей заторопился вверх по гладкому прямому корню, который далеко-далеко впереди оканчивался тем самым большим и ярким, что так привлекло его внимание. Внезапно сверху мелькнула тень. Генетическая память моментально забила тревогу: нужно было убираться отсюда как можно скорее. Бежать со всех ног, возвращаться к родным и знакомым корням, подальше от этой странной громадины, которая, к тому же, начала издавать ужасные звуки, которые в виде вибраций уловили чувствительные усики. Тень пронеслась над головой снова, совсем близко, и муравей развернулся было, чтобы удирать со всех ног. Внезапно мир его завертелся, корень из-под ног пропал, а последнее, что он запомнил, было громадным распахнутым жерлом, которое поглотило его, погружая весь мир в темноту. Антон резко открыл глаза, почувствовав, как что-то щипнуло его за руку. С оголенного предплечья резво метнулась маленькая птичка, громко захлопав крыльями и скрываясь в густых зарослях. Всего лишь птичка, ничего страшного, успокоился Антон, снова закрывая глаза и желая вернуться обратно в сладкую дрему, но тут же распахнул их снова. С силой втянул носом воздух и рывком сел. Руки ощутили странное сопротивление, и он дернул ими вверх, разрывая опутывающий их плющ. Он же обвивал и стопы, кое-где пробираясь тонкими стебельками к самым коленям. До боли зажмурив глаза, Антон снова глянул перед собой. Он сидел на земле, окруженный со всех сторон высоченными соснами. Солнечные лучи едва пробивались сквозь густо переплетенные кроны, и, несмотря на очевидный полдень, лес был погружен в полумрак. Где-то вдалеке слышался плеск воды, теплый ветер колыхал зеленый ковер поляны, а массивным темным стволам не было видно края. В голове неприятно гудело, горло пересохло, а под веки словно насыпали песка. «Не паникуй. Это просто очень реалистичный сон. Нужно лечь обратно, заснуть, и все будет нормально. Я просто сплю» — мантрой повторял про себя Антон, медленно опускаясь обратно в траву и не сводя глаз с хвойной шапки над головой, в которой копошились и перекрикивались птицы. Ему изо всех сил хотелось верить в то, что это сработает. Но что-то в окружающей обстановке выбивалось и не давало покоя. Что-то неуловимое, тонкое, едва ощутимое, что-то… — Блять! Едва он коснулся земли, как в лопатку врезалась коряга, царапая кожу, и от резкой боли Антон тут же подскочил обратно, поднимаясь на этот раз на ноги и пытаясь дотянуться до поврежденного места, запустив руку за шиворот. Во сне не бывает больно — это Антон знал точно. Вытащил руку и заметил на кончиках пальцев каплю крови из царапины. Сердце пропустило удар. К горлу подкатила запоздалая паника. Гул в голове начинал понемногу стихать, впуская все больше беспорядочных мыслей. Сколько он времени провел здесь? Как он вообще оказался посреди леса? Он не ездил на пикник или в поход, это он тоже знал наверняка. Воспоминания путались, подбрасывая картинки из совсем далекого прошлого, когда он на летних каникулах после второго класса ходил с отчимом на речку, куда они добирались через похожий лес. Но каникулы закончились как минимум лет двадцать назад, а больше мозг ничего толкового не подсовывал. Он отер потные ладони о брюки и сглотнул, оглядываясь по сторонам. Он точно был где-то до этого. Он был где-то, где не было леса, и где был кто-то еще. «Вспоминай, давай же!» — Антон с силой зажмурил глаза, стараясь упорядочить воспоминания последних нескольких часов.

***

— Правила очень простые, это примерно как нарды, только по-другому, — поглядывая в заметки и цитируя продавщицу, Антон высыпал на доску двенадцать плоских гладких камней из холщового мешочка. Две крупные кости с рунами вместо точек опустились рядом, и Арсений тут же схватил одну, с интересом рассматривая замысловатые знаки. — А это не Тавлеи разве? Там, вроде, тоже руны и камушки, — он провел пальцем по теплой грани и взвесил кубик на ладони. Тот оказался на удивление тяжелым. — Я один, сука, не знаю, что такое эти ваши Тавлеи? — Антон повернул голову, едва не сталкиваясь носом с Арсением, который как раз склонился ближе над столом. — Пересядь напротив, так удобней будет. Шутку о том, что удобней было бы пересесть Антону на колени, Арсений решил оставить при себе и переместился в кресло на другой стороне кофейного столика. Антон подобные реплики игнорировал только при других и в кадре, наедине же обычно сыпался, добивая чем-нибудь хлестким и тоже на грани, а порой и вовсе в лоб. Смеялся до хрюкающих звуков, заваливался Арсу на плечо или на колени, пока тот мысленно считал до десяти и больно царапал себе бедро сквозь джинсы. Он знал: Антон кроме как юмором подобные реплики от него не воспринимает. А о том, что как минимум половина этих комментариев срывалась с губ неосознанно прежде, чем он успевал прокрутить их в голове, — ему об этом знать не надо. Сереге тоже знать это было необязательно, но он знал, частенько бросая на Попова глубокомысленные взгляды после какого-нибудь очевидного прокола, едва ли тянущего на достойный комика панч. И стоило бы прекратить весь этот цирк, не травить себе душу, а остальным не давать поводов для странных взглядов, но Арсений не мог отказать себе в удовольствии наблюдать за тем, как меняется лицо Антона, когда тот понимал витиеватую многослойную фразочку: как хмурились сначала его брови, как в глазах мелькало внезапное осознание, уголки губ ползли вверх, а зрачки расширялись, и вот спустя секунду он уже прыскает со смеху, чуть не ударяясь головой об угол стола. Видеть Антона таким было прекрасно, особенно если это случалось вне съемок, когда напускные активность и веселье не сглаживали углов, и колкости звучали особенно ярко в череде меланхоличных разговоров. А еще вне съемок можно было садиться чуть ближе, чтобы случайно биться коленками, а то и вовсе ненароком уронить ладонь на чужое предплечье и задержать ее там чуть дольше, чем стоило бы. И руку Антон никогда не одергивал и не убирал, а однажды, когда они делили шастуновский диван за просмотром какого-то сериала, тот потянулся за чем-то, уперевшись рукой Арсу в бедро, а когда сел обратно, так и оставил горячую ладонь, бездумно водя большим пальцем по ткани спортивок. Арсений, помнится, не дышал тогда целую минуту, а остаток серии смотрел сквозь экран. Тактильность Антона проще не делала, теребила едва начинающее заживать сердце и сдавливала легкие, и все равно отказываться от этих редких секунд близости не было никаких сил. Хотелось перехватить чужую ладонь, переплести пальцы, коснуться губами костяшек рядом с кольцами, ткнуться носом в шею и вдохнуть запах мятного геля для душа и табака, хотелось… Да много чего, и в такие дни обычно приходилось второй раз за сутки вытаскивать свое слабое тело на пробежку, ругая колени за то, что те предательски дрожали. — Так, и что, и что? — Изображая как можно более искреннюю заинтересованность игрой, а не чужими руками, которые длинными пальцами делили камешки по цветам, Арсений выровнял круглую доску по центру стола. — Да все просто, короче, — повторил Антон, придвигая белые камни Арсению, а себе оставляя черные — по двенадцать каждому. — Тут три кольцевых поля: Навь, это внешний круг, типа мир мертвых на Руси считался, Явь, среднее кольцо, мир людей, и Правь — внутренний круг, это что-то вроде рая или Вальхаллы. Или нет, Вальхалла — это у викингов, а это… другое, короче. Не суть. Мы кидаем кости… — А зимородок тут причем? — Перебил Арсений, параллельно подмечая, что символы на кубиках повторяют те, что были хаотично разбросаны по клеткам, с одной только разницей — на среднем кольце доски они располагались парами, а на гранях костей и двух других кольцах — по одному. — А я ебу? — Во взгляде Антона прочитав претензию, Арсений примирительно поднял вверх ладони. — Не отвлекайся давай. Где я? — Он пробежал глазами заметки и вернулся к доске. — Ага, вот. Мы бросаем кости одновременно, у каждого всегда по одной. И закрываем камнями соответствующий символ на любом из колец Прави или Нави. Явь, то есть среднее, пока не трогаем. Если выпал символ, который уже закрыт на всех клетках, то ход переходит. И так играем, пока оба не избавятся от своих камней. Это мы себе так выстраиваем позиции, от которых потом плясать. Это следующим шагом. Пока понятно все? — Смутно, но вроде да, — Арсений хмурился и примерялся белым камушком к доске. Гравировки были явно выполнены не самым профессиональным резчиком — камень никак не желал вставать точно на символ и то и дело норовил соскользнуть в сторону, что немного раздражало. А может, от времени доска поистерлась или промокла, и потому была неровной, хотя с виду было не сказать. — А обязательно одновременно бросать, или можно по очереди? Разница в чем? — А это я не уточнял чего-то, — Антон задумчиво поджал губы. — Давай сделаем вид, что это часть какого-то древнего обряда, и поехали дальше. Когда все камни на поле, мы бросаем по две кости, вот теперь по очереди, потому что их всего две. Выпадает комбинация, и если она есть на среднем кольце — ты ее закрываешь, а если нет — то ход переходит. А если она уже закрыта любым камнем — то ты теряешь один из своих с любого поля внешнего или внутреннего колец, то есть вообще убираешь ее с поля. Порядок символов в комбинации значения не имеет. Побеждает тот, чьих камней на среднем кольце окажется больше, — дочитал Антон и отложил телефон на диван. — Странные правила, если честно, — Арсений на пробу бросил кость, и та, прокатившись по стеклянному столику, мягко приземлилась на ковёр. Он подобрал ее и вернул на доску. — Зачем вообще весь первый раунд, если можно просто рандомно выставить все камни на кольца, и сразу кидать комбинации? — Ну, как мне бабка та объясняла, это было частью ритуала, — Антон мимолетно кивнул проходящему мимо оператору и снова взглянул на Арса. — Что, вроде как, это не просто доска, а карта миров, а первый раунд играется, чтобы выставить координаты. — И по ним сокровища потом искать? — Арсений скептически скривил губы. — Ладно, давай попробуем по этим, а потом, если что, доработаем. В целом игра неплохая, на следующий сезон Стасу предложим. Кости полетели на стол, приземляясь на темперированное стекло с гулким звоном. Камешки в разнобой начали закрывать собой клетки Нави и Прави, и к моменту, когда оставалось всего пара свободных символов, Арсений начал входить во вкус. Мысли его, правда, все еще были далеко. А еще отчего-то сильно тянуло спать, хотя был еще не вечер, и впереди ждали часов десять ярких светодиодов в лицо и раздраженная от грима кожа. Попов подавил зевок, чувствуя, как на тело наваливается усталость, и пообещал себе, что после съемок примет чего-нибудь для сна и завтра бегать не пойдет. Нужно хотя бы один день попробовать прожить без вечного убегания, побыть наедине с собой, разложить в голове все по полочкам и перестать себе врать. Многовато. Ладно, хотя бы первый пункт он точно выполнит, а все остальное — как карта ляжет. Второй раунд игры начал Антон. Выбросив какую-то из существующих пару символов, он протянул кости Арсению. Тот коснулся его руки, собираясь перенять кости, но Антон ладонь не разжал, а свободными большим и указательным зацепил руку Арса и, склонив голову, с беспокойством заглянул в глаза. — Арсюх, у тебя все нормально? Попов озадаченно сдвинул брови, неосознанно сжимая в ответ руку. Чужие пальцы едва ощутимо огладили косточку на запястье под тонким серебряным браслетом, который Арсений нацепил перед выходом. Неужели у него лицо настолько загруженное, что это становится заметно окружающим? Хотя Шастун всегда был весьма проницательной натурой, все же скрывать свои настроения Арсению чаще всего удавалось без проблем даже от него. — Да вроде, не выспался просто, — он дернул плечом, придавая лицу скучающий вид. Антон с сомнением поджал губы, но руку все же отпустил, передавая кости. — Ты это, если поговорить там, или просто… Давно не сидели вот так, вдвоем. Арсений невесело усмехнулся, крутя кубики в руке. В голову взбрела мысль о том, а не заболел ли Шаст, когда он вскользь отметил, что кости на ощупь после его рук стали почти горячими. Или это у него просто так забористо крыша едет? — Да, давно. После съемок, может, послезавтра или к выходным? Глянем что-нибудь, — Он бросил пару костей на стол, и те остановились у самой доски, формируя пару точно напротив той, что ходом ранее закрыл Шастун. Встречаться с обеспокоенными глазами не хотелось, и он нервно дернул браслет на запястье, стараясь избавиться от фантомного прикосновения. — Ты, главное, не забудь и снова в Питер не умотай, — по-доброму усмехнулся Антон, и Арсений подумал, что такой вариант развития событий возможен, только если он окончательно свихнется, запаникует и запретит себе находится с Антоном не то, что в одной комнате, а вообще в одной области. Они продолжили играть, белые и черные камушки по очереди продолжали накрывать резные руны, и пока никому не пришлось пропустить ход — каждая выпадавшая пара чудесным образом обнаруживалась на Яви. Сумев, наконец, сосредоточиться на игре, Попов на секунду замешкался. Проверяя, не показалось ли ему, он нашел выпавшую у себя комбинацию и медленно опустил белесый камень на клетку. Тот встал по центру как влитой, не перекатываясь по неровностям резного дерева, как это случилось до того, как они начали партию. Арсений поднял его с клетки, пальцем провел по рунам, а затем снова вернул камень на место. Подушечку пальца едва заметно покалывало. Он подумал бы об этом чуть дольше, постарался бы отыскать объяснение этой мелкой детали, но в сон клонило так, что голова наливалась свинцовой тяжестью, а в левом ухе начинало позванивать, как это порой бывало от резко скакнувшего артериального давления. Он все-таки поднял взгляд на Антона и заметил, как тот прикрывает рот рукой. Ему тоже, видимо, не удалось выспаться прошлой ночью. Неужели Иришка так замотала? Хотя Арсений знал, что от их отношений в последние пару лет осталось одно лишь название, и Антон не раз говорил ему, что продолжает катать обоих на этих качелях исключительно из скуки, ревность все же неприятно кольнула под ребрами. — Тоже не спалось? — Арсений отзеркалил очередной зевок, наблюдая, как Антон бросил кости на стол. Стекло снова отозвалось звоном, который на этот раз откликнулся эхом в ушах особенно громко и отчего-то больше не стихал. — Да что-то мне… нехорошо, — Антон дернул подбородком, словно пытался отогнать досадную головную боль, и протянул последний черный камешек к единственной свободной клетке. — Ничья, что ли? Стоило камню коснуться дерева, как в ушах зазвенело совершенно отчетливо. Попов скривился от боли, прижимая ладони к ушам. Антон тем временем снова мотнул головой, с силой зажмурился и стал медленно заваливаться на бок. — Эй, эй, ты чего? Шаст? — Арс обеспокоенно подался вперед, морщась от громкой трели, которая била по перепонкам. — Что происх… Договорить он не успел: картинка перед глазами поплыла, схлопываясь до яркой точки. Последнее, что он разглядел прежде, чем отключиться, это игровую доску, которая мелко завибрировала, а по желобкам ее колец и в самом центре вспыхнуло яркое, золотистое пламя.

***

Картинка встала перед глазами отчетливо, однако в общий пазл все еще складываться не желала. Они же просто играли в игру, какого хрена Антон начал внезапно отъезжать? Он точно помнил, что чувствовал себя прекрасно и довольно бодро. А потом висок словно пронзило раскаленной иглой, и мир перед глазами завалился куда-то вбок. От воспоминания о головной боли, которая сопровождалась пронзительным писком в ушах, Антон поморщился. Отголоски звука все еще терзали барабанные перепонки. И Арсений, кажется, тоже что-то почувствовал, он не мог не заметить тлеющей доски, которая сама собой вспыхнула. Или он отключился раньше? И где он теперь: остался валяться на полу съемочной площадки, а лес, который окружал теперь Антона, это своебразное видение, какие бывают у людей в коме? Последнее предположение Шастун отбросил, когда вспомнил о раненой лопатке. Та все еще саднила. — Так, блять, спокойно. Антон с размаху залепил себе пощечину. Обо всех «как» и «почему» думать было некогда — нужно было брать себя в руки и выбираться из чащи как можно скорее. Оглядевшись, он краем памяти выцепил откуда-то знание, что из леса всегда можно выйти по реке, решив не задаваться вопросом, правда ли это или просто старая байка, рассказаная отчимом, и сделал несколько шагов по направлению к доносившемуся из-за листвы шуму. Он только было приблизился к окраине поляны, за которой простирался бескрайний хвойный массив, как заметил что-то инородное. Такое же неподходящее картинке девственно-нетронутого леса, как и он сам. У куста боярышника из земли торчал шнурок. В здравом уме Шастун никогда в жизни не стал бы прикасаться к нему руками. Мало ли, кто его здесь обронил, чем они болели и какие именно отпечатки будут интересовать представителей правоохранительных органов. Но в здравом уме Антон не был, до последнего надеясь, что все происходящее — не более, чем чья-то злая шутка. Двумя пальцами поддев потрепанного вида шнурок, он потянул его на себя. Пришлось приложить усилие, и спустя пару дерганных движений, вспахивая комья земли, обрывая вьюнки и колючие стебли, он обнаружил кед. Обычный такой, старый, образца года эдак пятнадцатого или шестнадцатого. Маленький совсем, с едва различимыми штрихами розового маркера, он точно принадлежал девчонке. Некогда белый, теперь он походил на старый высохщий пергамент, а резиновый нос покрылся зеленым налетом. Внутри что-то копошилось, и Антон испуганно отбросил его обратно в кусты, успев заметить ручкой выведенное на изнанке слово. Скорее всего, владелица подписала там свое имя, но земля и время сожрали все, кроме первой «К». Антон собирался было уходить, как совсем рядом с местом раскопок на периферии зрения что-то сверкнуло. Вернувшись на пару шагов назад, он пристально уставился себе под ноги, выискивая то, что зацепило его внимание. В густой траве, сырой от росы и зеленой настолько, что та вызывала сомнения в своей настоящности, он распознал холодный металлический блеск. С запоздалым ужасом осознания, липким потом забравшимся под футболку, он нагнулся и поднес к глазам тонкий серебряный браслет, который совсем недавно, целую вечность назад, рассматривал на чужом худом запястье. Сжав украшение в потной от накатившего страха ладони, Антон стал вертеть головой по сторонам, пытаясь выцепить хоть какой-то дополнительный признак того, что Арсений все еще был здесь. Однако кругом был только бескрайний лес, и стая птиц в густых кронах издевательски трещала и перекрикивалась над головой. Сердце билось так часто, что казалось, будто оно стучит уже не в груди — в висках, в пальцах, в самом воздухе. Антон задыхался: страх заполнил легкие, стеблями стремительно проростал в ребрах, опутывал внутренности и сковывал любое движение. Густые заросли шиповника и темные стволы массивных сосен, блеск влажной травы и редкие солнечные лучи, шум воды и крики птиц над головой — все в миг пропало, отошло на второй план, стало неважным и второстепенным, уступая место единственному слову, имени, которое, задрав голову к небу, Антон заорал так громко, что голос его разнесся эхом на многие мили вокруг. Крик спугнул стайку мелких пернатых, и они, колыхнув крону, умчались куда-то вдаль. Антон прислушивался несколько секунд, показавшиеся вечностью. Ему почудилось, что откуда-то из глубины чащи за его спиной послышался тихий возглас, и он резко развернулся в его сторону. — Арс! — Он крикнул снова и весь обратился в слух, надеясь услышать, разобрать этот тихий, далекий отголосок. Отголоска не последовало. Вместо него вдалеке раздался протяжный, душераздирающий вопль. Спустя секунду Антон уже рванул с места и ринулся в чащу, туда, откуда донесся голос. Голос Арсения это был или же чей-то еще, Шастун разбираться не хотел. А еще не был уверен, какой из вариантов окажется хуже. Он несся со всех ног, прокладывая путь сквозь переплетения колючих зарослей, то и дело спотыкаясь о корневища, которые так и норовили схватить его за лодыжку. Ветер, едва различимый на пролеске, теперь чуть не сбивал с ног, бросаясь в лицо щепками коры и хвойными иглами. Лес, до сих пор спокойный и сказочно яркий, теперь словно заметил его присутствие и обратился против него, всеми правдами и неправдами подбрасывая препятствия. Даже солнце, казалось, остыло и стремительно клонилось теперь к горизонту далеко впереди, обливая бурые стволы алым заревом. Антон, уклоняясь от порывов ветра и перепрыгивая вертлявые коряги, продолжал нестись вперед, туда, где под склоном виднелись проблески воды. Был то мираж, или впереди действительно пролегало устье реки, он не успел даже подумать, потому что оттуда вновь раздался пронзительный крик. Серебряная цепочка, зажатая в ладони, врезалась застежкой в кожу до крови, но Антон не замечал ни боли, ни горящих от усталости легких, ни горячих капель, стекающих по крепко сомкнутым пальцам. Прошли то ли минуты, то ли часы изматывающей погони, и Антон, перепрыгивая очередной выступающий из земли острый камень, зацепился-таки за что-то носком кроссовка, и мгновение спустя полетел головой вперед с невысокого уступа, кувыркаясь и собирая спиной колючие заросли падуба. Попытался подняться на ноги, тут же подскользнулся на склизком камне и снова упал, проехавшись грудью по влажному песку и утыкаясь в него носом. Ветер моментально стих, унося за собой посторонний шум, и в паре метрах от себя Антон услышал плеск воды. Широкая река громоздкой змеей извивалась между деревьями, разрезая лесную чащу глубокой раной. В свете закатного солнца вода блестела золотыми и багровыми всполохами, на контрасте с темной хвоей создавая невообразимую по своей красоте и жути картину. Антон, который совершенно выбился из сил, только и мог, что приподнять голову от холодного песка и смотреть на медленный багряный поток, закручивающий мелкие водовороты у самого берега. Песок неприятно щипал разодранные руки, футболка липла к исцарапанной шее и ребрам, а от долгого интенсивного бега к горлу подкатывала тошнота. Переведя дух, Шастун осторожно стал подниматься на ноги, замечая маленькую точку, стремительно сорвавшуюся в воздух с большого валуна у берега и камнем рухнувшую в реку. Спустя мгновение точка снова разрезала алую водную гладь, взметнулась ввысь и вернулась к камню, усаживаясь на самую его верхушку. Протерев глаза от песчинок, Антон различил взъерошенную синюю головку с длинным крепким клювом, в котором миниатюрная птичка держала рыбину едва ли не крупнее себя. Подбросив добычу в воздух, птичка заглотила рыбу целиком и уставилась своим блестящим глазом на Антона. Не в сторону Антона, не куда-нибудь рядом, а прямо ему в глаза. От пристального птичьего взгляда ему стало не по себе. Шастун сделал шаг к валуну, ожидая, что синяя птаха шуганется и смоется в чащу, но та лишь круче склонила голову, внимательно наблюдая за его передвижением. Стараясь не спугнуть птицу, Антон отряхнул колени и крикнул имя Арсения снова, правда, не так громко, как в первый раз. Вгляделся в глубину леса, опасаясь, что шум воды перекроет все посторонние звуки, как вдруг услышал произнесенное только что имя где-то совсем близко. Не эхо, не отголосок — ответ, четкий и ясно различимый, копирующий его вплоть до интонации и звучащий до ужаса знакомым голосом. Его, Антона, голосом. Не веря своим ушам, он беспорядочно оглянулся по сторонам и снова наткнулся взглядом на синюю птаху. Та буравила его своим сверкающим глазом, и Шастун, поддавшись внутреннему порыву проверить сумасшедшую теорию, приблизился к ней еще на шаг. — Арс? — Арс? — В тон ему повторила птица, щелкнув длинным клювом, и Антон в ужасе отшатнулся, чудом снова не подскальзываясь на мокром песке. В памяти мелькнуло изображение в центре доски, и Антон мысленно выругался на себя за то, что не распознал птицу сразу же, как только та вынырнула из воды. Зимородок, тряхнув маленькой головкой, продолжал пристально изучать Шастуна, словно ждал чего-то. Солнце, которое стремительно приближалось к линии горизонта, готовое в любую минуту утонуть в земле, подсвечивало его со спины, путаясь во влажных перьях, и казалось, будто птица полыхает огнем. Антон шаг за шагом продолжил приближаться к камню, уже устав удивляться происходящему, и вопросительно дернул подбородком. — Что ты хочешь? — Что ты хочешь? — Отозвался зимородок, не спуская с Антона цепкого взгляда. — А мне откуда знать? — Пробормотал Шастун, кусая губу. Птица не ответила, и Антон нахмурился. Все происходящее точно не вписывалось в рамки «нормального», а потому и мыслить привычными категориями больше не имело смысла. Нужно было сваливать, вот только как и куда? Судя по сгущавшейся вокруг темени, он провел большую часть дня, прорезая лес насквозь в бешеном темпе. Сколько еще такого же леса простиралось впереди? Нестись через глубокую реку не было смысла, возвращаться назад в кромешной тьме — чревато. А главное, — Антон снова сжал цепочку в ладони, — Арсения в лесу явно не было. Это знание отпечаталось теперь на подсознательном уровне так отчетливо, что глаза предательски защипало. Совершенно отчаявшись, он шагнул вперед, подходя к птице вплотную. Откуда-то послышался тонкий звон колокольчиков, такой же, что доносился на ярмарке рядом с палаткой. Нервно усмехнувшись, он протянул руку к зимородку. «Ну, так, в порядке общего бреда» — подумал он и осторожно сомкнул пальцы вокруг маленького тельца. Едва он коснулся синего оперения, перед глазами вспыхнуло зарево, лицо обдало жаром, и мир снова погрузился во мрак.