Зимородок запоет на закате

Телевизор громко вещал невнятный прогноз погоды монотонным голосом ведущего, обещая аномальное для ноября потепление. За окном солнце начинало затягиваться преддождевой серостью, и виднеющиеся вдали макушки Москва-Сити на прощание переливались в его лучах, уподобляясь драгоценным камням. Попугай, который до взъерошенных крыльев надрывал связки в попытке перекричать людей на кухне, наконец, сдался и принялся клювом терзать железные прутья дверцы клетки, с противным скрежетом ударяя ее о стенку, перехватывая лапкой и снова шарахая о перекладины. Тонкая женская ручка умело орудовала тяжелым кухонным ножом, и мелко нашинкованная картофельная соломка летела с доски в глубокую миску с мутной от крахмала воды. Девушка раздраженно смахнула прядь темных волос, упавшую на глаза, тыльной стороной ладони, и шумно выдохнула через нос, стараясь игнорировать какофонию звуков и голосов за спиной, особенно тот, что битый час противно причитал ей в спину. Не выдержав очередной реплики, мимоходом брошенной в адрес ее технике нарезки овощей, она не выдержала и сделала единственное, что позволяли годы строгого воспитания и кроткого нрава — отбросила нож на столешницу. Тот звякнул лезвием и закрутился на скользком камне вокруг своей оси. — Пошвыряйся мне тут, — женский голос за спиной удивленно скрипнул, — я жизни тебя научить пытаюсь, ты ж, видать, вообще до замужества готовить не умела. — Думаете, за двенадцать лет не научили еще? — Тихо произнесла девушка, не оборачиваясь. Кусочек очищенной картофелины прилип к запястью, и она отерла его о футболку. — Не огрызайся, — женщина шикнула на попугая, который голосил теперь совсем истерически, но тому было откровенно плевать — железные прутья продолжали биться друг о друга. — Я же беспокоюсь о тебе! Лет под сраку — а все ерундой маетесь! Что ты, что сыночка. Карьеры-то понастроили, ишь, а дурь из головы все не выйдет никак. А дети когда же? Мы ж с отцом тоже не вечные, а внучат понянчить хочется! — Тань, ну, что ты, в самом деле, — мужчина, крякнув, поднялся из-за стола и прошел к холодильнику. Выудил из дверцы бутылку минералки и отпил с горла. Слушать причитания жены ему тоже, по всей видимости, не особо хотелось — хотелось новости послушать, где закончился прогноз погоды, и бодрая ведущая теперь лепетала в микрофон об открытии нового торгового центра, обещая пять залов кинотеатра, удобные парковки и вкусные бургеры на фудкорте, подтверждая все это видео-нарезками, где мелькала довольная толпа молодежи, стоящая под возмутительно огромной и желтой буквой «М». — Да я что, лезу, разве? — Возмутилась Татьяна, разводя руки в искреннем непонимании. — Все же для вас, ради вас, а в ответ — шиш. Работают они. Разве ж это работа? Одна по городу продажницей мотается… — Я провизор, а не продажница, — все тем же тихим голосом поправила девушка, оборачиваясь к кухне и складывая руки на груди. — Да все одна ерунда! Второй вообще не пойми, чем занимается, клоуном как заделался, так и пляшет. «Ведущий мероприятий» — это что за профессия такая? Но он хоть копейку в дом приносит, а ты? Ни детей, ни картошку порезать, ничего! Сидела б дома лучше, чем по городу шляться, по аптекам своим. Сенечка, ты проснулся! Что ж ты до обеда спишь, мы уже заскучать успели! Заметив в дверном проеме фигуру, Татьяна переключилась с третирования невестки и расплылась в умиленной улыбке. Арсений потер глаза и снова оглядел кухню. На него уставились сразу четыре пары глаз: матери, отца, который умиления жены явно не разделял, Алены, которая быстро смерила его уставшим взглядом и вернулась к картофелю, и попугая, который на радость всем наконец-то замолчал. Арсений же тупо смотрел прямо перед собой. — Что здесь происходит? — Язык слушался плохо, в горле пролегла Сахара. Голова гудела, словно с похмелья, ноги, точно ватные, с горем пополам донесли бренное тело до кухни, где он и наблюдал за односторонней перепалкой последние пару минут. — Да я вот рассказывала, что мы от вас сразу на дачу завтра, а то там крыша не крашена, хоть поможете нам с отцом по хозяйству. Супчик уже скоро будет, ты садись, сынок. Или кофейку, может? Арсений оглядел мать с головы до ног. Та выглядела, как и всегда: в старомодной блузе и с коротко стриженной головой, разве что похудела как будто. Отец в растянутый трениках, потеряв интерес к разговору, продолжал увлеченно смотреть репортаж. Он тоже был в своем репертуаре — ничего, что выдавало бы необычность происходящего. Арсений подумал было, что он просто не до конца проснулся: откуда взялось его удивление, если все было как обычно? Просторная кухня заполнена правильными звуками и запахами, на балкончике белье сушится. Мать кофе предлагает и про дачу говорит, как обычно. Отец смотрит редко да метко, раз в полвека размениваясь на реплики. Алена суп готовит, попугай вон, по клетке скачет… стоп. Он уставился на знакомые и так качественно забытые выпирающие лопатки, на каскад прямых каштановых волос, ниспадавших из низкого хвостика на острые плечи. Тонкая бледная шея — оплеухой из прошлого, покинутого одним днем и не сулившего ничего, кроме обид и ругани. Она продолжала резать картошку тяжелым кухонным ножом, их ножом, который он купил на дорогом сайте лет десять назад, о лезвие которого он порезал палец, пытаясь приготовить себе ужин на следующий день после развода. — Я сейчас вернусь, — сипло прошептал он и, не сводя глаз с худой спины, словно боясь, что та за ним погонится, попятился обратно в коридор. А оттуда, сгребая плечом дверной косяк и больно ударяясь мизинцем о шкаф-купе, — в спальню, к кровати, откуда в полусознательном состоянии выбрался несколькими минутами ранее, разбуженный голосами. Перерыв простыни и одеяла, нашарил под подушкой телефон в незнакомом водонепроницаемом чехле и судорожно принялся листать список контактов. Череда незнакомых имен и фамилий лишь изредка прерывалась знакомыми, и он продолжал стремительно прокручивать список в самый конец. Виски болезненно пульсировали, пальцы не слушались совершенно, и он чуть было не выронил телефон, когда услышал, как вслед за ним в комнату вошла бывшая жена. Бывшая — это он повторил в голове столько раз за последние пару минут, что слово постепенно растеклось по воспаленному мозгу, изменяя, а затем и вовсе теряя свое значение. То, как он неверной рукой сжимал пластиковую синюю ручку, как он, стиснув зубы до хруста в челюсти, вырисовывал размашистую букву «А» в самом низу заявления, где выше мокрое пятнышко размазывало чернила на размокшей бумаге, — все это он помнил так отчетливо, словно это было вчера. Но поверх этого яркого и уверенного, выбитого в камне воспоминания тонкой пленкой растекалось другое, не принадлежавшее ему: о том, как они оба просидели всю ночь на кухонном полу, проговаривая вслух все неозвученное и болезненное. Как он, поднявшись на затекших ногах ближе к рассвету, разорвал заявление о разводе на несколько клочков и запустил его в урну под раковиной, а спустя пару часов набрал номер Стаса и сообщил ему, что уходит. От этого воспоминания по спине пробежал липкий холодок. Он был уверен, что такого точно не было. Не могло быть. Не мог он бросить проект, который с первой же совместной технички в далеком тринадцатом вдохновил его и зажег сердце горячим пламенем и любовью. И в то же время Арсений готов был поклясться: тем утром он действительно звонил Шеминову. Помнил это так, словно рука до сих пор сжимала старенький Сони с отколовшейся эмалью в верхнем левом углу корпуса. При попытке вспомнить хоть что-то, что было после, в голову снова ударило болью. Он потянулся к виску свободной рукой, намереваясь заправить челку, но наткнулся лишь на короткий ежик волос. С ужасом провел рукой выше — вместо ухоженных прядей на голове теперь было что-то в стиле Матвиенко пятилетней выдержки. Резко одернув руку, он поднял глаза на Алену, которая остановилась в проеме и знакомым движением переплела пальцы перед собой. Лицо ее почти не изменилось с тех пор, когда они виделись в последний раз пару лет назад. Или это было вчера, когда он пьяный завалился домой после корпоратива глубоко за полночь? Так вот, видимо, откуда взялся этот отвратительный привкус во рту. Окончательно переставая что-либо понимать, Арсений спросил севшим голосом: — Что ты здесь делаешь? — Я хотела вчера поговорить, но ты был не в состоянии, как обычно. Мне дали отпуск на начало мая, и я подумала… Арсений замахал рукой, останавливая ее. — Нет, я имею в виду: что ты делаешь здесь? — Он обвел дернул подбородком, подразумевая его спальню, квартиру, его жизнь целиком. Алена лишь устало закатила глаза, словно разговор этот случался не в первый раз. — Сень, я же говорила, что не работаю больше по понедельникам. Ты вообще хоть иногда слушаешь, или тебе совсем плевать? Убедившись, что для нее все происходящее — абсолютная норма, и нет ничего удивительного в том, что они в принципе находятся на одной территории, Арсений, изо всех сил стараясь дышать ровнее и чувствуя, как быстро трепещет пульс, вернулся к телефону, где экран высвечивал нужную сейчас фамилию из конца списка. — Оставь меня на минуту, пожалуйста. Мне нужно позвонить.

***

Яркая вспышка, за секунду залившая глаза янтарным заревом, вскоре начала постепенно таять, расползаясь в стороны светящимся туманом и открывая перед собой новый — серый, пахнущий бензином и затхлой водой. Порывы ветра со свистом проносились то за спиной, ударяя в лопатки, то норовили толкнуть в грудь. Земля под ногами дрожала и гудела, вот-вот намереваясь разверзнуться. Тонкий перезвон, который завелся было в ушных раковинах в момент вспышки, вытеснили протяжные сигналы клаксонов и металлический скрежет. Зрение оставалось последним из органов чувств, которое продолжало упорствовать — серая дымка перед глазами все никак не желала рассеиваться, слизистую щипало от пыли, отчего начали накатывать слезы. Антон судорожно растер глаза тыльными сторонами ладоней, цепляя себя за скулу чем-то острым и ледяным. Проморгавшись достаточно, чтобы начать различать силуэты и цвета помимо серого, он оторопело перевел взгляд на руку, которой чуть было не счесал себе кожу. На запястье болтались наручники, одним своим звеном впиваясь в покрасневшую тонкую кожу, вторым же норовя зацепиться за одежду открытым зубчатым краем. Костяшки пальцев были разодраны в кровь, которая уже запеклась и шла чередой бурых трещинок на сгибах. Периферийное зрение, с каждой секундой возвращавшее себе четкость, выцепило знакомую гряду стекол и металлоконструкций, и Шастун чуть было не вскрикнул от радости — по левую руку от него, всего в нескольких сотнях метрах, возвышался Москва-Сити. Правда, количество зданий никак не хотело определяться: башня «Федерация», будто не желающая проявляться в поле зрения, троила и дробилась как старое кассетное видео, подернутое золотистой пленкой. Мотнув головой, Антон хотел было сделать шаг вперед и так и застыл с занесенной в воздух ногой: прямо под ним не было ничего, кроме толщи речной воды Москва-реки, сизая лента которой извивалась и терялась в нагромождениях построек. Он стоял на мосту, прямо на барьерном ограждении, ширина которого не превосходила и полуметра. Сердце ухнуло вниз тяжелым камнем, и Антон, неловко качнувшись, едва удержал равновесие, хватаясь за ледяную балку над головой. Задний карман брюк разрывался телефонным звонком. Пальцы, закоченевшие и непослушные то ли от холода, то ли от накатившего испуга, чудом не выронили устройство в воду. Антон не глядя приложил телефон к уху, параллельно заглядывая себе за плечо, туда, где на шестиполосном мосту начинала собираться гудящая пробка. — Слушаю. Голос, раздавшийся из динамиков, стал на мгновение единственной ясной и твердой константой в этом шатком, холодном и ветренном мире — на том конце провода был Арсений Попов. — Антон, я… не совсем понимаю, как это объяснить, но… — Арс звучал потеряно и как-то загнанно, однако это все же был он — и Антону этого было достаточно, чтобы выдохнуть с облегчением впервые за долгое время. — Ты живой, — констатация факта, выдохнутая в динамик и обрывающая попытки объяснить хоть что-то. — Где ты? Арсений, кажется, начал на том конце ощупывать собственные конечности, дабы понять, а действительно ли он сейчас тот из котов, которому в коробке повезло — Антон понял это по нескольким секундам оторопелого молчания. — Дома. Кажется. В московской квартире. Скорее всего, — неуверенности в голосе было столько, что в пору было заподозрить, будто Попов, согласившись с прогнозами друзей и фанатов, сошел, наконец, с ума. Пока он пытался сформулировать малопонятные впечатления, Шастун взглядом успел оценить обстановку за спиной. Та оставляла желать лучшего. Несколько водителей побросали свои машины и тянулись за телефонами — кто за уникальным кадром, кто в попытке набрать трехзначный номер. Справа же, продираясь мигалками и сиренами сквозь кое-как разъезжающееся полотно пробки, в его сторону двигались две патрульные машины. Не в сторону, а именно к нему — Антон знал это так же четко, как собственное имя. Подошва неустойчиво скользнула по влажному металлу, и Шастун крепче перехватил перекрытие над головой, отворачиваясь от проезжей части. Арсений продолжал скомканные попытки объяснить ситуацию, но Антон перебил его снова — время утекало между пальцев, секундами капая в сонную реку под ногами. Нужно было действовать, как можно скорее. Мозг лихорадочно перебирал варианты развития событий, однако одно другого было краше: чем бы ни было вызвано шаткое положение, в котором он оказался, выходов было до обидного мало — всего два. Назад — туда, где возмущенная пробкой толпа распалялась все больше, а из полицейских машин на него резвой трусцой надвигались несколько офицеров в комичной зеленой форме с табельным в руках, которые вряд ли готовы были к длительным и красочным объяснениям происходящего, либо… — Площадь Европы, будь там через полчаса, — Антон в последний раз коротко обернулся назад — двое полицейских, прокатившись по капотам в крайнем ряду, нацелили на него дула пистолетов, другие четверо все еще продирались сквозь толпу и автомобили, изредка приникая к рациям. Антон еще секунду сверлил взглядом одного из них: полный мужик в фуражке пытался перевести дух и щурился от ветра. Лицо его было красное, но руки не дрожали — и вряд ли дрогнут, когда нужно будет нажать на курок, подсказывала интуиция. Антон, не отрывая взгляда от сосредоточенного лица, разжал пальцы, и телефон, грустно звякнув об ограждение, приземлился на асфальт, пуская сеть трещин по экрану, на котором последний раз мигнул и пропал сброшенный вызов. Резко выдохнув до упора, он набрал в легкие побольше воздуха. Главное — не плашмя, а хотя бы ногами. Дальше — вглубь и направо, скрыться из виду, и чуть назад, в тень под мостом. Оттуда — под балки и ограждения. Антон мысленно прокрутил в голове план несколько раз, прикидывая расстояние до воды, а затем расцепил пальцы над головой, с силой толкнулся о металлическое перекрытие и прыгнул. Секунда. Над головой раздался первый выстрел, следом — женский визг. Вторая. Три новых выстрела — в пустоту, высоко над головой. Желудок подскочил к диафрагме, и вспомнился первый опыт американских горок в далеком детстве — мгновение невесомости. Третья. Ноги разрезали водную гладь, и тело обожгло холодом. Легкие будто заполнили жидким азотом, разрывая изнутри. Звуки пропали, остался только монотонный гул в ушах. Мышцы во всем теле моментально задеревенели, а правую икру сковало судорогой. Антон, слабо понимая, где сейчас верх, а где низ, наугад двинулся в сторону, разрезая толщу воды слабеющими с каждой секундой руками. Боль в икроножной мышце прошибала до самого мозга, и ему стоило нечеловеческих усилий, чтобы не закричать и не потерять из горящих легких драгоценный кислород. Рывок руками, еще один, и еще — глаза он не открывал, понимая, что кроме темноты все равно не сможет ничего разглядеть. Нос саднило от грязной воды, а во рту поселился знакомый привкус металла — губа во время столкновения была нещадно прикушена изнутри. Легкие, до этого просто полыхающие огнем, начали неумолимо сжиматься в попытке вытолкнуть углекислый газ, но Антон, до скрипа сжимая зубы, продолжал упорно грести вперед, молясь, что двигается в верном направлении, а не уходит на дно. Спустя мучительную вечность без малого минуты асфиксических пыток в ледяном хаосе руки ткнулись во что-то твердое. Антон рванул вверх, царапая стену носками ботинок и изо всех сил цепляясь за начинающее сдаваться сознание. Несколько беспорядочных толчков, и он с громким хрипом втянул, наконец, ртом спасительный холодный воздух, прорвавшись головой на поверхность. Вдалеке выли сирены, пока удаляющиеся, однако он понимал, что, стоит им развернуться, как они встретят его с распростертыми объятиями через несколько жалких минут. Драгоценных минут. Нашаривая рукой каменную стену, Антон мысленно отсчитывал рваные вдохи. Четыре счета — вдох, до боли расправить легкие, задержать дыхание на два счета, затем на шесть — медленно, избегая судорог в межреберных мышцах, выдох, и снова, успокаивая пульсацию крови. Откуда в его голове взялись подобные техники дыхания, он помнил смутно, но откуда-то они там были, как нерушимая истина, годами натренированная и отточенная спринтерскими перебежками и прыжками. Стараясь не зацикливаться пока на природе своих вновь обретенных знаний, Шастун подтянулся на скользком каменном парапете, коленом уперся в землю и быстро перекатился в тень под куцыми кустами, торчащими под мостом. Вскочил на ноги, воровато огляделся и, не обнаружив поблизости патруль, рванул по крутому бетонному склону вверх. Конечности на пару с челюстью колотило от холода, насквозь мокрая одежда ледяной коркой липла к телу, и казалось, будто совершенно голым сейчас бежать было бы теплее и сподручнее. Но тормозить времени не было, за спиной уже слышались сирены, которые не планировали отставать, и Антон, закусив до боли губу и короткими ногтями впившись в ладони, со всех ног понесся к проезжей части, пролегающей вдоль Москва-реки. Редкие ноябрьские пешеходы и самокатчики шарахались от него в сторону, и винить их было не в чем — картинку из себя Антон сейчас представлял как минимум сюрреалистическую. Плевать было и на реакцию людей, и на красный свет светофора. «Через Шевченко, дальше во дворы, запетлять вдоль Кутузовского, оттуда — на Платовскую, где недалеко от депо можно короткими перебежками снова во дворы, а там недалеко и до Площади» — перед глазами словно выстраивалась подробная карта, и Антон строго запретил себе удивляться собственным познаниям местности не своего даже района. Как и ранее под водой, сейчас любая заминка в долю секунды, любая потеря концентрации могли стоить ему жизни. Не сбавляя темпа, он перепрыгнул низкий заборчик, рукой толкнулся о гранитное основание памятника, на что Янка Купала лишь разочарованно закатил глаза, и, покидая набережную, ринулся к оживленному шоссе. Восемь полос, приближающийся час-пик, подумаешь: Шастун, не сбавляя темпа, рванул напролом под истерично орущие на него клаксоны. Чудом в последний момент увернулся от явно превышающего Шевроле, мимолетно отмечая, что его любимая Тахо была бы сейчас очень кстати, и пересекал уже четвертую полосу, когда краем глаза заметил синие мигалки, с визгом вырвавшиеся из-за поворота и направляющиеся к нему. Он катастрофически не успевал. Оставшиеся четыре полосы преодолевая одними только молитвами, болезненно задевая все же бедром перепуганную желтенькую Ладу, водитель которой, должно быть, успел пожалеть о том, что выехал сегодня таксовать, он понял, что затеряться во дворах у него попросту не выйдет. Впереди, в конце спасительного проема между домами, маячила узнаваемая изумрудная форма в количестве трех штук. Сзади — неумолимо приближающийся патруль. Дернув головой в поисках хоть какого-то варианта, Антон покрепче перехватил болтающиеся свободным краем наручники, пролетел вдоль здания лишние сто метров и плечом толкнул стеклянную дверь в какой-то шоурум. Под возмущенный возглас молоденькой ассистентки он, чуть не сбивая с ног посетителя, метнулся в конец помещения. По пути выхватил с одной из полок под надписью «Новая коллекция» красный кусок ткани, который на вид показался поувесистее, и, минуя раздевалки, дернул дверь запасного выхода. Та поддалась далеко не сразу, и в момент, когда холодный воздух вновь ударил в лицо, до слуха уже доносились окрики полицейских, вбежавших в магазин следом за ним. Антон не оглядывался. Голова пульсировала напряжением, грудная клетка ныла в предвкушении пневмонии, нога снова начинала заходиться судорогой, но он продолжал бежать, плутая дворами, изредка сворачивая с пути, чтобы любым способом запутать следы. Бежал чуть ли не быстрее, чем по лесному склону, о чем он сейчас вспоминал почти с ностальгией. В чаще хотя бы было тепло, а в спину не дышала погоня. Однако он тут же понял, что лучше еще километров сто намотает от ментов по Москве, чем как тогда — навстречу неизвестному, подгоняемый не воем сирен и выстрелами, а единственным пронзительным криком. На ходу стянув с себя прилипшие к коже футболку и клетчатую утепленную рубашку, в которой из «утепленного» осталось одно название, он натянул алое вырвиглаз нечто, что успел схватить в бутике. Нечто оказалось плотным пуловером из какого-то хитро выделанного кашемира. Размера на два меньше, тот рукавами едва доходил до запястий, да и низ живота прикрывал весьма сомнительно, но, по крайней мере, был сухим. Антон зашвырнул вымокший ком собственных шмоток в просвет между гаражами-ракушками и продолжил петлять по направлению к вокзалу. Позади больше не слышались звуки сирен, однако он понимал, что это ненадолго: силы его покидали, он продолжал бежать на одном энтузиазме пополам с блеклой надеждой, что в конце пути сможет затаиться хоть на какое-то время, пока не высмотрит Попова в толпе. Каждый шаг теперь острой болью отдавался в пятках, скорость безжалостно сбавлялась, а асфальт начинал предательски путаться под ногами. Еще несколько кварталов, всего несколько кварталов, а дальше — толпа вокзала и привокзальной площади. Совсем немного, почти ощутимо близко и так невыносимо далеко.

***

— Ты бы получше за муженьком следила, он же даже шапку не надел! Сенечка, ну, куда же в такой холод! — Голос матери растворился вместе с хлопком входной двери, когда Арсений, на ходу просовывая руки в пальто и застегивая ширинку джинсов, выбежал из квартиры. Пропуская ступеньки лестничных пролетов, он толкнул тяжелую подъездную дверь и остановился, осматриваясь в поисках своей машины. Все вокруг выглядело привычным, но чем дольше он вглядывался в знакомый двор, тем больше мелких деталей не стыковались с реальностью. Вот детская площадка, которая почему-то оказалась забита турниками вместо горок; вот молодая рябина под окнами, которая была высажена тут в год постройки комплекса пару десятилетий назад, но отчего-то теперь сильно походила на березу. Окна угловой квартиры на первом этаже, где круглогодично мигали разноцветные лампочки, освещая густые заросли фикусов на подоконнике и серую кошку по имени Таисия, теперь зубасто таращились на него плотно закрытыми створками жалюзи. А вместо родного черного автомобиля на его парковочном месте красовалась… — Это что за пиздец? — Простонал Арсений и с округлившимися от ужаса глазами обошел кругом малиновое нечто с заниженной подвеской и наглухо тонированными стеклами. Недоверчиво нажал кнопку на ключах, до последнего надеясь, что его машину просто угнали, а это кафкианское отродье принадлежит кому-то из соседей. Однако отродье приветливо мигнуло фарами, и Попов, забывая моргать, опустился на сидение белого салона. Секундное промедление, вызванное шоком, снова сменилось деятельной тревогой, и он, повернув ключ и наплевав на прогрев двигателя, вынырнул из незнакомого дворика. Спустя несколько бестактных «абонент временно недоступен» вместо гудков, он бросил попытки перезвонить Антону и забил в навигатор Киевский вокзал. Выбрав наиболее короткий путь и радуясь отсутствующим высоким «пробковым» баллам, он вдавил педаль газа, едва справляясь с управлением чересчур резвого двигателя под капотом. Машина ревела так, что впору было заподозрить пробоину в выхлопной трубе, да и колодки капризно постукивали. Арсений мотнул головой, поражаясь способности на звук определить фронт работ, да и в принципе знания таких слов. Но все эти мысли болтались фоново, перед глазами же лишь мигало паническое: успеть. Голос Антона во время их короткого разговора звучал до боли знакомо, но было в его тоне что-то такое, что заставляло все нутро сжиматься. Он был в беде, и вытаскивать его нужно было незамедлительно. Опасно подрезая других водителей, Попов мельком ткнул пальцем в приборную доску, выключая обогрев. На дворе точно был ноябрь, однако гораздо теплее вчерашнего ноября, того, из которого он оказался на другом конце Москвы. Оказался? Арс отмахивался от лезущих в голову вопросов, один бредовее другого, и едва успел проскочить на желтый. Когда часы показали, что времени до истекающего «получаса» оставалось минут пять от силы, а справа уже вырастали громадины стеклянных башен, Арс вывернул с проспекта на смежную улицу и снова потянулся к телефону, брошенному до этого на соседнее сидение, чтобы свериться с картой. Кварталов десять, и он будет на месте. В следующую секунду пришлось резко ударить по тормозам — прямо перед ним на дорогу вылетело что-то красное и руками врезалось в капот. Арсений, от удивления и радости чуть было не вскрикнув, потянулся к пассажирской двери, впуская на сидение рядом с собой то, что осталось от человека. Взмыленный, с прокушенной губой, которая сочилась кровью, в укороченном свитере и ежиком светлых волос, Антон рухнул на белоснежные сидения и моментально съехал по ним вниз, чуть ли не ложась вровень с полом. От него пахло тиной и бензином. — Погнали, живо, — не размениваясь на приветствия, едва различимо выплюнул он, обхватывая себя руками. Его тело заходилось крупной дрожью, подбородок, казалось, вообще жил своей жизнью, а с сидения под ним начинала натекать лужа грязной воды. Арсений, снова включая обогреватель и выкручивая температуру на максимум, поддал газу и встроился обратно в начинающий нервничать из-за внезапной остановки поток машин. На первом же переулке свернул во двор, круто развернулся и выехал обратно, направляясь в противоположную сторону. Изредка он бросал встревоженный взгляд на Антона, но вопросами засыпать того не спешил: Шастун выглядел из рук вон плохо, с огромным трудом глотал воздух, который вырывался из легких со слабым свистом, и продолжал дрожать, растирая деревянными пальцами свои плечи. — До меня ближе, или к тебе? — спустя долгое молчание, когда они выбрались обратно на шоссе, спросил Арсений. Антон протестующе замотал головой, продолжая лежать на сидении. Губы его были синими, глаза — загнанные, изредка он поглядывал на улицы за окном, но тут же снова приникал затылком к белой обшивке. — Нельзя. — Голос его был севшим, и Арса кольнуло тревогой — Антон натурально был в полуобморочном состоянии. — Подальше от центра, любой отель, попроще и помутнее. Арсений прикинул несколько районов неподалеку, вбил в навигатор адрес знакомой откуда-то парикмахерской, в которую тут же пообещал себе никогда не возвращаться, вспомнив о том, что сейчас творилось у него на голове, и вывернул на первом же съезде к спальникам. Мысли больше не путались, фоновый шум сомнений и вопросов остался у Киевского вокзала — все его сознание теперь было сосредоточенно лишь на том, чтобы довезти Антона до более-менее безопасного места и постараться не дать ему окочуриться по пути. — Антон… — начал он осторожно, замечая, что хаотичный тремор по правую руку от него начал сходить на нет, а дыхание зазвучало на толику ровнее. — Ты как? — Нормально, — отозвались в ответ с такой преувеличенной бодростью, что сердце от жалости пропустило удар. — Спасибо. Что нашел меня. Арсений лишь качнул на это головой. Он-то никого не находил — Шаст сам чуть не прыгнул под колеса его машины, однако легче от этой находки не было. Вокруг творилась абсолютная, несовместимая с человеческим сознанием и не поддающаяся логическим объяснениям хтонь, разбираться с которой им еще только предстояло, но совершенно точно не хотелось. Хотелось посильнее зажмурить глаза, а открыв, увидеть вчерашний день. Желательно, в павильоне съемок «Стола», и чтобы Шеминов бурчал над ухом, а Сережа громко чавкал фруктовой тарелкой, капая соком на реквизит и пачкая костюмы. Арсений вовремя вспомнил, что закрывать глаза за рулем — затея не для интеллектуалов, и покрепче вцепился пальцами в руль. Вокруг уже мелькали серые сталинки, мешаясь с торговыми центрами и заправками, и они, оставляя за спиной большую часть московского стеклянного и каменного лоска, нырнули в неприметный дворик, один из домов которого красовался потертой вывеской «Гуд Паинт». Какой именно сакральный смысл в название мотеля закладывал его владелец, Попов не знал. Зато откуда-то знал, что здесь не спрашивают паспорт при заселении, всегда найдется пара свободных номеров, а камера видеонаблюдения в вестибюле не включалась с момента установки. Удивительно, как, меньше чем в часе езды, рядом с помпезным центром уживались подобные сомнительные улочки со встроенным стандартным набором злачных мест, но Арсения волновало сейчас далеко не это. И даже не то, что он откуда-то помнил запах дешевого порошка, которым стирали простыни в хостеле, и потертые прикроватные тумбы цвета бамбука в номерам с очень условной припиской «Люкс». Волновало участившееся поверхностное дыхание Антона, который до сих пор не переставал мелко дрожать, несмотря на около-банную температуру в салоне. Арсений перегнулся через Антона и открыл бардачок — на стандартном наборе документов валялись перчатки, рыжая кепка с логотипом какого-то быстропитательного заведения и раскрытая пачка презервативов. Выдернув кепку и поскорее закрыв бардачок, он протянул головной убор Шастуну, который с трудом натянул ее до бровей трясущимися руками, и вышел из машины, прихватив с собой бумажник. Наплевав на слабые попытки отказаться от протянутой руки, Арс подхватил его за предплечье и помог выбраться из салона, в последний раз с плохо скрываемым отвращением глянув на малиновое пятно, являвшее собой его средство передвижения. Потом, подумав, стянул с себя пальто и накинул Антону на плечи, чему тот уже не пытался сопротивляться — решил, наверное, что это часть конспирации. Оставшись в одном свитере, Арсений прошел ко входу и, воровато оглядев пустой дворик, прошел за Антоном в вестибюль. В углу на входе журчало подобие японского садика, откуда-то из глубины коридора доносилась матерная тихая ругань. Немолодая женщина за стойкой лениво переключала каналы, а заметив посетителей, оживилась и широко улыбнулась треснувшей подсохшей помадой, поднимаясь со стула. — Доброго дня, — она коротко подмигнула Попову, отчего тот невольно дернулся, стараясь не смотреть ей в глаза — в горле защемило чувством слабого узнавания и… стыда? На Антона женщина в упор не смотрела — показательно и нарочно игнорировала двухметровую шпалу в алом свитере и кепке, ничуть не подозрительно натянутой на пол-лица. — Чем могу быть полезна? — Номер «Люкс», на одну ночь, с возможностью продления, — как по бумажке отрапортовал Арсений, попутно протягивая администратору несколько тысячных купюр. Та картинно склонила голову, щуря намалеванные синей подводкой глаза, забрала наличные и протянула Попову стандартный ключ с брелком-биркой. — Третий этаж, последняя дверь налево. Если что-то нужно — я всегда на месте. Обшарпанные двери лифта со скрипом разъехались, пропуская внутрь, пожалуй, наистраннейшую парочку, какую только можно было отыскать в округе: высоченного парня, дрожащего пуще осинового листа, одетого в женский свитер, промокшие насквозь штаны и фастфудную кепку, и мужчину с туго перетянутым хвостиком волос, отросшими висками, искусанными губами и самым потерянным и сложным выражением лица во Вселенной.