Вечные вторники Гермионы Грейнджер

🎵SYML — Mr. Sandman 🎵Emika — Wash It All Away (Waterfalls Version) (Bonus Track) 🎵Tom Odell — Can’t Pretend Тишина в отделении Тёмных Проклятий нарушалась только скрипом пера по пергаменту. — Реакция на ромашковый экстракт отрицательная, — Малфой не прерывал своего занятия. — Исключаем этот ингредиент из формулы. — Тогда остаётся имбирь, валериана и... — подала голос Гермиона, перечёркивая одну из строчек. — Порошок рога рогатого змея. — Порошок слишком нестабилен, — так и не смотрит в её сторону. — Предлагаю заменить на… хм, думаю, настой. Эффект тот же, но риск непредсказуемых реакций значительно ниже. Строит из себя великого зельевара, эксперт… хвосторог тебя испепели, ну конечно! Пора признать, я просто бешусь, потому что он прав. — Согласна, настой будет эффективнее, — почти сквозь стиснутые до боли зубы. Так и проходит неделя — профессионально, изолированно, только работа. Никаких лишних слов или эмоций. Драко был слишком… холодным, не пытался язвить или смягчить тяжесть ситуации. А если верить записям Грейнджер (или мозгошмыги окончательно размягчили мой разум), в прошлые разы он был более… сговорчив. Но было какое-то грызущее внутреннее ощущение, словно оставил предмет на одном месте, вернулся и обнаружил на другом. Обычно он... откуда я знаю, какой он обычно? Я помню только первый вторник, когда мы снимали проклятие, и то, что прочитала в дневнике… Очевидно, случилось что-то, чего не помнила. Гермиона пришла к неутешительным выводам, что именно она сделала что-то, выведшее Драко из хрупкого малфоевского душевного равновесия. — Малфой… что у тебя случилось? Поднял взгляд от журнала — оттенок радужки почти грифельный, ни вдохнуть ни выдохнуть. — Почему у меня должно что-то случиться? — Просто... чувствую, — Драко приподнимает правую бровь, что в его диапазоне эмоций может значить а) удивление; б) насмешку; в) презрение; г) раздражение; д) ещё несколько других малоприятных чувств. Игра Угадай сама. — Ты какой-то... мм… не такой сегодня. — Я всегда такой, Грейнджер. Опять впивается взглядом в пергаменты. Вроде бы диалог окончен, но следующая фраза, как острые сахарные кристаллы на мармеладе: — Ты просто не помнишь. Прямое напоминание о её состоянии, почти дистиллированная жестокость. Вот же урод! Он… ведёт себя так нарочно? Или я была под Империусом, пока писала… писала всё то, что писала? — Мой блокнот говорит обратное, — нужно сделать вид, что прошлая фраза вообще не задела. — Если принимать за чистый галеон то, что здесь написано, то обычно ты менее... ледяной король. — Хочешь знать, что случилось? — откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. Можно почувствовать, как жалит глазами — смертельный яд, но почему-то... желанный? — На прошлой неделе ты... мы... По виду кажется, будто Малфой предпочтёт очутиться в Азкабане, чем закончить фразу. — Мы… мы — что? — внутри нарастает тревога — бесконтрольно, как автомобиль с отказавшими тормозами. — Поссорились. Сильно. — И… всё? О чём? — О… твоём лечении. О том, что якобы я не прилагаю достаточно усилий, не рассматриваю все возможные варианты, слишком зациклился на… кхм, одном направлении. Звучит прямо как я. Но просто ссора? И поэтому он такой? Мы ругались сотни раз! По крайней мере, так написано в дневнике, и Малфой таким не был. Он мне… врёт? Определено да, несносный мерзавец! — Поэтому сегодня ты такой отстранённый? — Да, я решил, что так будет лучше. У нас только работа, никаких... лишних факторов. Лишние факторы? Что за дерьмо? Почему он называет это… так? — Ну и как долго будешь держать эту линию? — смотрит с вызовом, не отступит, тем более сейчас. — Столько, сколько потребуется. Надеюсь, тема исчерпана и можем вернуться к работе? Нужно закончить расчёты до обеда. Соглашаться не хочется, но делать нечего. Внутренне решает, что обязательно выяснит позже. Сегодня, или просто на этой неделе. Это нужно сделать до среды. Ещё полтора часа в тягостном молчании. Это, блять, невозможно! Как можно работать в такой атмосфере? Я не могу сосредоточиться, его каждый вдох, как… — Мерлин, Малфой, ты даже дышишь обвиняюще! — не выдерживает, подскакивая с места к Драко, который стоит у шкафа, намереваясь взять очередной фолиант. Гермиона тоже тянется к полке, руки ненарочно соприкасаются — воздушно и мимолётно. Она уверена, таких случайных касаний были десятки, но Малфой отдёргивает кисть так, словно температура Грейнджер выше ста градусов по Цельсию. У него вид борющегося с собой человека, чтобы не выбежать из комнаты. — Да что с тобой!? Ты ведёшь себя так, словно… словно я извергаю Адское Пламя! — Ничего, — Драко поспешно уходит в дальний конец лаборатории, как мышь, бегущая от прожорливого кота. — Просто... сосредоточься на работе, Грейнджер. — Нет, это ненормально! — не отступает, идя по пятам. Ещё чуть-чуть и загонит в угол. — Что-то произошло! Что-то, блять… настолько чудовищное, такое, о чём почему-то не хочешь говорить! Большее, чем ссора о лечении. Ты ДОЛЖЕН сказать! Это касается и меня тоже! — Я ничего тебе не должен, — огрызается, разворачиваясь, даже не сбавляя хода. Не успев замедлиться, Гермиона врезается в него. И его лицо… так близко, что может рассмотреть каждую пору. Такая идеальная кожа, ни одной лишней щетинки… Драко зол. Или… напуган? Не может разобрать, слишком увлечена разглядыванием идеальных черт. И аромат — дорогой парфюм, уносящий прочь от всех невзгод. Свежесть дождя, мята, влажный лесной мох. Хочется раствориться и исчезнуть в этом навсегда. — Грейнджер, это… — Что. Произошло. — перебивает, выходя из оцепенения. Это не вопрос, утверждение, слова чётко разделены. — Ты пыталась поцеловать меня, — и мир остановился. — На прошлой неделе после ссоры. Мысли в клочья, на рваные куски — безобразно, пыльно, как здание после подрыва. В ушах вата — конец света в мгновение. Захотелось обхватить себя руками — бессмысленный жест перед лицом апокалипсиса. Я... что? — Это... это невозможно, — других слов не найти. — Я бы никогда... я… — Но ты сделала это. А я... оттолкнул тебя. Сказал, что это ошибка, мы не можем, это... непрофессионально и… и безответственно. НЕТ, он врёт! Лжёт! Я не могла... не могла хотеть поцеловать... Драко — фестрал его унеси — Малфоя. Я бы… я бы скорее добровольно прыгнула в котёл с кипящим зельем! Но вслух почему-то: — Почему… это ошибка? — Что? — Ты слышал… почему считаешь это ошибкой? — Потому что ты не в том состоянии, чтобы принимать такие решения! Ты эмоционально нестабильна из-за проклятия. Это твоя... реакция на стресс. Перед кем он пытается оправдаться? Передо мной или перед собой?.. — И теперь ты всегда будешь держаться от меня подальше? Опасаешься, что я… что вновь брошусь на тебя? Боишься за свою чистокровную честь? В глазах Малфоя пляшут искры, чересчур сильно напоминающие гнев. — Не льсти себе, Грейнджер. В нашей работе не должно быть… осложнений. Если ты хочешь, чтобы происходящее с тобой прекратилось. — Ну, конечно! Великий Малфой слишком хорош для таких, как я. Всегда был, всегда будет. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, Грейнджер. — Ну так объясни! — Гермиона не поняла, когда начала кричать. И до проклятия не славилась особой сдержанностью, но сейчас эмоциональные штормы стали переходить все разумные грани. — Объясни, блять, что я должна понимать! Я же такая тупая, не понимаю с полуслова! — А ты думаешь, мне легко? Думаешь, получаю удовольствие, отталкивая тебя? Говоря нет, когда всё внутри кричит да? Чтоб все сгорело. Что?.. Что он только что сказал? На лице Драко отражается такой вселенский ужас, он невольно отступает назад, хватаясь за стол и сбивая несколько склянок с зельями. Если сейчас же попробует аппарировать, Гермиона не будет удивлена, и сама предпочтёт то же самое, лишь бы не слышать последнюю фразу. — Малфо... — перебитие ярое, не успевает договорить фамилию. — Забудь! Просто... забудь, — очень иронично в её ситуации. — Ты не запомнишь разговор, и это во благо… обоим. В следующую среду всё… всё начнётся заново. — А ты запомнишь? — Я помню каждую неделю, — звучит как человек, проклятый на бесконечную усталость. — Каждый блядский день… Ёбаный Мерлин, это... это пытка. Проклятие не только для меня… — Почему? — больше не понимает, что именно хочет спросить — почему ты всё ещё здесь? Или почему сказал нет, если хотел? Или почему это случилось с нами? Или почему ты… помнишь каждый день? В Малфое сейчас столько боли, видно невооруженным взглядом. И это — ножевое под рёбра: вонзить, прокрутить, достать, повторить несколько раз. Уродская самодельная заточка, застревающая в самом сердце. — Это правильное решение. Потому что ты заслуживаешь… лучшего, чем... это, чем я. Чем то, кем я был. Это не он… это кто-то… кто-то под Оборотным? Он не может испытывать ко мне… подобное. Я всё-таки попала в отделение для душевнобольных? — Малфой, — делает шаг, но Драко выставляет руку перед собой в бессмысленной обороне. — Пожалуйста, Гермиона, не надо, не усложняй всё ещё больше. Он только что назвал меня Гермионой? Под кожей борются двое. Одна Грейнджер хочет отступить, сделать вид, что разговора не было. Другая, более смелая, истинная грифиндорка, беспредельно желает сократить оставшееся расстояние. Узнать, что случится. Но Малфой проворнее и резче, принимает решение за обоих. — У нас много дел, нужно сосредоточиться на работе. Она неподвижно стоит несколько минут, наблюдая, как Драко возвращается к своему месту, пытаясь держать лицо невозмутимым. Покатые плечи напряжены под белой рубашкой — он… хорошо сложен, почему не обращала внимания раньше? Пальцы сжимают перо чуть крепче, чем должно. Чересчур красивые руки для того, кто наворотил ими так много дерьма — эти пальцы выпускали Тёмную Метку в небо, держали палочку, направленную на… Мысль обрывается, потому что сейчас он просто пишет — гипнотически-изящно. Малфой вертит перо в задумчивости, стараясь не обращать внимания на бесстыдно пялящуюся Гермиону, забывшую обо всяких приличиях. Подушечки скользят по гладкой поверхности пера, жилы ходят под кожей. Привычное движение, даже не думает об этом. А она думает. Прослеживает за изгибом ладони, запястье, где закатан рукав и видна эта чёртова вена. Лавина стыда накрывает — эти пальцы могли бы скользнуть по горлу, зарыться в волосы, держать не только перо… Что со мной происходит? Я пялюсь на его руки, как школьница на порножурнал… Пытается работать, смотрит в книги, но буквы сходятся в безумном танце. — Мы закончим расчёты к трём, потом проведём серию экспериментов с новым составом. — Хорошо, — безуспешные потуги вернуться к рабочему ритму. — Я приготовлю базовый раствор. Несколько мучительно долгих часов и усилий вести себя нормально. И всё идёт прахом, когда случайно задевают друг друга плечом над котлом. Кто-то стал ближе положенного, и непонятно, кто. Малфой отпрыгнул, словно в него летел бладжер на максимальной скорости. Неужели он и правда борется с… как это назвать? С... чувствами? Ко мне? Он всю жизнь называл меня грязнокровкой! Я лучшая подруга Гарри, бывшая девушка Рона… Мерлин, последнее звучит как какое-то клеймо… — На сегодня достаточно, — говорит Драко, приводя лабораторию в порядок взмахом палочки. — Я проанализирую результаты и подготовлю отчёт после выходных. Гермиона понимает, что пора домой. Но отчего-то расставаться с ним не хочется. И тут как по волшебству: — Я провожу тебя. — Не нужно, я доберусь сама. — Мы сегодня задержались, уже поздно. И вообще... я часто раньше провожал тебя домой после работы. Без всяких подоплёк. Хм, неужто, чтобы продлить время вместе? — ехидная мысль пробивается сквозь все мыслимые и немыслимые ментальные заслонки. — Хорошо. Раз это... традиция. Осенний воздух свеж, будет гроза. — Обычно идём пешком, — Драко приподнимает воротник тёмно-зеленого пальто. — Как давно? — спрашивает Грейнджер, не в силах больше не говорить о случившемся в лаборатории. — Ты о чём? — Ну… как давно ты... испытываешь ко мне эти… мм, эти свои чувства? Малфой тормозит прямо среди тротуара, прохожие вынуждены огибать его. — Мы не будем это обсуждать. — Потому что я не запомню? Или потому что боишься собственного ответа? — Оба варианта, — возобновляет движение излишне быстро, Гермионе приходится почти бежать. — Думаю, у меня есть право знать! Малфой сжимает руки в кулаки, засовывает в карманы пальто. — С шестого курса, — ни одного взгляда в её сторону, словно Грейнджер не существует. — Может быть, раньше. Но тогда осознал точно. — Но ты ненавидел меня! — пытается понять. — Ты… ты называл меня грязнокровкой. Ты желал мне смерти в Тайной комнате! — Я был ребёнком, которого заставляли только ненавидеть — такое видение у моего отца. Учили бояться и презирать всё отличное от меня самого и привычных устоев. И да, я действительно верил в эту чушь. — Что изменилось? — Война, Волдеморт в моём доме, пытки в любимой гостиной матери, — голос барахлит, становясь более хриплым. — Я видел, что… на что способны мои чистокровные товарищи. А потом увидел, на что способна ты… твой Поттер… и все остальные, кого привык считать... ниже себя. За очередным поворотом людей намного меньше, будто сама улица создает комфортные условия для исповеди. Шлюзы плотины, слишком долго сдерживающие слова, открыты. — Знаешь, почему я ненавидел тебя? Потому что ты рушила всё, во что меня учили верить. Ты была умнее, талантливее и храбрее, чем я когда-то мог стать. И это при том, что… магглорождённая. Ты, Грейнджер, была... живым опровержением, спасительным антидотом от всей той дряни, которой пичкали с детства. Гермиона слушала, не перебивая. Даже если бы и захотела, просто не нашла слов. — И потом, на шестом курсе, когда всё рушилось... я признался себе, что дело не только в этом. Что я... замечаю тебя. Не только как… символ противоречия моим убеждениям. А как... девушку, которая… Достаёт одну руку из кармана, проводит по идеально уложенным волосам, растрёпывая, отдавая во власть усилившегося ветра. — Это было ужасно некстати… влюбиться в тебя посреди войны. Посреди блядского ада. Я всегда знал, что мы по разные стороны. И у меня нет ни шанса, ни права даже думать о... Смотрит с улыбкой, прячущей в себе столько всего, что хочется вскрыться прямо здесь. — Но это не имеет значения, всё в прошлом. — А что ты чувствуешь сейчас? — хочет, чтобы непогода унесла слова, и он не услышал. Но Малфой слышит. — Не спрашивай об этом. Буря началась — дождь накрапывает, оседая каплями, создавая водную завесу от мира. — Я хочу знать. Взгляд Драко впивается, снимая не только верхнюю одежду, но и сдирая кожу, вгрызаясь в самые кости. — Я… полюбил тебя, — и в тоне никакого лишнего драматизма. — Даже с проклятием. Особенно с ним, потому что каждую неделю я вижу, какая ты... каждую среду восхищаюсь твоей силой. Слова — тёплое одеяло в ледяную ночь. Не как в лаборатории, когда ядерные бомбы обрушились на мир, оставив его на грани разлома. Это… правильно? Мерлин, Драко Малфой любит меня… — И ты будешь держаться на расстоянии, потому что… любишь? — Это нечестно по отношению к тебе, — Гермиона делает небольшой шаг в его направлении, лицо мокрое от дождя, можно плакать сколько хочется, никто не поймёт. — Каждую неделю ты видишь меня словно впервые, вновь узнаёшь о проклятии, и опять вынуждена привыкать к мысли, что твоя жизнь... такая. И как я могу... как могу усложнять это своими чувствами? — А что, если... — расстояние между ними почти ноль. — Если я тоже что-то чувствую к тебе? — Ты не знаешь меня, не по-настоящему, — горькая ухмылка на губах. — Ты знаешь меня только неделю. И даже это забудешь. — Тогда я узнаю тебя снова! — звучит напускно уверенно. — На следующей неделе, и на следующей, и ещё… — Ты не осознаёшь всей тяжести ситуации. Я вижу это почти два с половиной года. За семь дней ты проходишь через все стадии — отрицание, гнев, торг, депрессию... и только к выходным начинается что-то, напоминающее принятие. Но через несколько дней цикл повторится. — Но ты ведь проходишь через это вместе со мной! — понимание ударяет обухом по голове. Это пытка для обоих. Я — забываю, он — помнит. — Единственное, что имеет значение — найти способ вылечить тебя. — А потом? Когда я буду вылечена... Во взгляде Малфоя странный коктейль, видимо, прежде не задумывался об этом. — Тогда... тогда ты будешь свободна, сможешь жить дальше. Продолжишь строить карьеру, заведёшь семью... всё, чего так хотела. — А ты? — А я буду знать, что сделал всё, что мог. Нет, этого недостаточно, так не должно быть… — Я хочу… — тянется к его руке и невесомо дотрагивается, опасаясь повторения прошлой реакции. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что. Драко смотрит на соединённые руки, потом на неё. — Что? — Когда найдёшь лекарство — а ты найдёшь, обязательно найдешь, я верю! — крепче сжимает пальцы. — Обещай, что расскажешь мне. Абсолютно всё! О чувствах, через что мы прошли вместе… — Зачем тебе это знать? — колеблется, не ожидавший подобной просьбы. Зачем ей нужна боль? Зачем знать о том, что было и чего больше не будет? Зачем таскать призраков за собой? — Потому что… это часть меня, часть моей истории, даже если не помню. Точнее, особенно если я не помню. Малфой отводит взгляд, смотря на тонкие пальцы, обхватившие его ладонь. На белый шрамик на её руке — след того, что разрушило жизнь. Хочется выдернуть руки и уйти, бросив Грейнджер одну посреди тротуара под проливным дождём, но не может. Слово-гиря, слово-петля: — Обещаю. — И ещё одно, — глубоко вдыхает, готовясь к погружению в пучину хаоса. — Сегодня я напишу в дневнике о нашем разговоре. Всё без утайки. О твоих чувствах, о моей... реакции на них. И я буду смотреть на эту запись каждую неделю, пока не пойму, что это значит. Пока не решу, что с этим делать. — Это... это только всё усложнит, Грейнджер. — Да, — легко соглашается она. — Но это мой выбор, и моё право. Драко нестерпимо хочется кричать, но из горла выходит лишь: — Как пожелаешь, но я предупредил. Доходят до дома в молчании, не расцепляя рук. Дождь хлещет всё безжалостнее, будто наказывая за слабость. — Увидимся после выходных, — у Гермионы сердце разлетается на мириады осколков. — До встречи. И… спасибо, что продолжаешь приходить. Малфой ничего не отвечает, расцепляет пальцы и растворяется в ливне. Первое, что Грейнджер делает, войдя в квартиру — достаёт дневник. Начинает писать, осознавая, что слова — единственное, что останется от сегодняшнего дня. Неделя сто двадцать шестая. Я сошла с ума, ведь сегодня Малфой признался, что любит меня. Оказывается, я нравлюсь ему все эти годы, с шестого курса. Несмотря на войну, на проклятие… на всё. Эту запись я буду читать каждую неделю, потому что хочу знать и помнить. И понять, что чувствую в ответ. Я знаю, что внутри… что моя суть откликается на него. И пока я боюсь дать название этому. Но, может быть, когда-нибудь... Знает, что через несколько дней прочитает. И ужаснётся. Или обрадуется. Или напишет что-то новое. Шаг за шагом, приближаясь к пониманию, к чему-то, что можно назвать будущим. Даже если каждый раз придется начинать заново, даже если постоянно будет забывать, но… Драко будет помнить за обоих. До тех пор, пока не найдёт способ исцеления. И тогда... Тогда они начнут по-настоящему. По крайней мере, я на это надеюсь.