Вечные вторники Гермионы Грейнджер

🎵Sia — Breathe Me Снег падал крупными хлопьями и Гермиона запрокинула голову, ловя снежинки языком. Беззащитный детский жест, возвращающий к временам, когда все было хорошо. Малфой стоял рядом с нарисованной той самой улыбкой, которую никто и никогда не видел в его исполнении. В руках глинтвейн из маггловского кафе. — Вот уж не думала, что ты фанат рождественских ярмарок. Тем более, маггловских, — делает глоток ароматного напитка, прикрывая глаза от удовольствия. — Я полон сюрпризов, Грейнджер, — полуулыбка, заставляющая сердце сбиваться с ритма. На этой неделе всё по-другому. С самого утра среды. Драко на пороге, кофе с корицей, стаканчики с рыжими котами и… объяснения о проклятии. Вопреки здравому смыслу Гермиона почувствовала тепло. Будто тело помнило то, что забыл разум. И к собственному коктейлю из ужаса и удивления, поддалась этому ощущению. Малфой предложил провести день вне больницы. — Давай просто расслабимся. Всего один день без экспериментов и отчаяния. И вот теперь они среди магглов, огней, запахов корицы и мандаринов, жареных каштанов и хвои. — Почему этот день особенный? Вместо ответа достаёт сигарету. Здесь не может подкурить от серебристого огонька на ладони, как сделал утром в квартире Грейнджер. Выуживает тёмно-зеленую зажигалку из кармана пальто, щёлкает, пламя дрожит от слабого ветерка. — Четыре года, — отвечает через несколько бесконечных затяжек. — Сегодня ровно четыре года с того дня, как… как я начал приходить к тебе. Четыре года... Мерлин, это же... — Почти двести девять недель, — считает вслух. — Двести девять разных реакций, когда видишь меня у своей двери. От ярой ненависти до... ну, не знаю, может быть, отчаявшегося смирения? — Не только, — смотрит, как выпускает облако дыма через приоткрытые губы. Тот рисует замысловатые узоры в воздухе — спирали, тающие в морозе. — Сегодня утром, когда открыла дверь и увидела тебя... я… я почувствовала... Замолкает, понимая, что будет звучать до одури глупо. — Что ты почувствовала? — пепел растёт, становясь длинным, но Драко не сбивает. Ведёт угрюмое наблюдение, как тот балансирует, держась из последних сил. — Радость, — пепел неизбежно осыпается, как и всё в их жизнях. — Это… это было странно. Я не знаю, как это описать, но… но часть меня... она узнала тебя. И обрадовалась. Но ведь… я не должна помнить, правильно? Бывает ли эмоциональная память, не зависящая от сознательных воспоминаний? — Думаешь, проклятие слабеет? — в тоне надежда, и Гермионе кажется, что прежде не слышала такого. Но слышала. Конечно, слышала. — Не знаю… может быть, это просто... кумулятивный эффект. Возможно, где-то глубоко внутри часть меня всё-таки запоминает происходящее. Не конкретные события, а... эмоции, чувства. Сигарета тушится с лёгким шипением и выбрасывается в ближайшую урну. А потом Малфой делает что-то странное — протягивает руку и стряхивает несколько снежинок с её кудрей. Пальцы задерживаются, не желая отстраняться. — Я как-то читал о таком. Иногда эмоциональная память сохраняется даже при потере когнитивной. Есть исследования магглов о пациентах с амнезией, которые... — …продолжают испытывать чувства к людям, которых, как им кажется, видят впервые, — продолжает мысль Гермиона. — Да, я тоже читала. — В любом случае, я рад, что ты не выгнала меня сегодня, такое у нас случалось не раз. — Правда? — во взгляде неприкрытое любопытство. Каждый раз все истории, как впервые. — Расскажешь? И Малфой рассказывает. О том, как однажды облила его тем самым утренним горячим кофе, назвав ёбаным шутником. Как в другую среду не открыла дверь и пришлось связываться с, Мерлин бы его побрал, Поттером, чтобы тот убедил, что Драко пришёл не издеваться и даже не хочет её убить. А потом переходит к приятным моментам — ощущение, словно их даже больше, или просто не хочет вспоминать плохое. Рассказывает, как однажды целый день просидели в кофейне, обсуждая теорию магических взаимодействий. Как в одну из недель Гермиона заставила его смотреть маггловский фильм про волшебников, и Малфой хохотал до слёз над нелепыми заклинаниями. Один раз просто молча сидели на берегу озера, держась за руки. И самое согревающее — как встретила с объятиями, потому что накануне увидела сон, предсказавший его приход. С каждым рассказом айсберг на месте сердца начинает раскалываться. — А что насчёт... — не уверена, что должна спрашивать, но понимает, что хочет знать. — Что… кхм… в общем, что про нас? Были ли недели, когда мы... Святые основатели, я складываю слова в предложения хуже, чем тролль… и зачем мне знать?.. Ещё немного и от стыда испепелю саму себя, как феникс… а если… вдруг он сейчас скажет что-то… то самое?.. — Становились ближе? — голос Драко становится немного ниже, и в голове Гермионы это не предвещает абсолютно ничего хорошего. — Да… были. Мерлин… О МЕРЛИН… я спала с Малфоем и не помню этого!? — И… мм… эээм…. что было? Он определённо заглядывает в прошлое, в самые сокровенные углы памяти. — Иногда мы просто разговаривали ночи напролёт. О Хогвартсе, войне, жизни после, о книгах и музыке, о том, как меняется мир. Даже о кулинарии. Что же, ладно… ладно, пока нет причин для паники и самосожжения прямо здесь… — Иногда... — заминка. — Иногда больше, чем просто разговоры. — Больше?.. Насколько больше?.. — Хочешь услышать все детали, Грейнджер? — лицо полыхнуло так, что в глазах потемнело. Если бы можно было схватиться за что-то для удержания равновесия, Гермиона бы непременно так и поступила. Но в зоне досягаемости только Малфой. И в голове тоже только он. — Может быть, хочу, — от смелости и глупости захотелось упасть в обморок. — Как-то… — Драко делает шаг ближе, интонация в шёпот. — Ты поцеловала меня и я впервые не отступил. Под омелой в прошлое Рождество. Сказала… мол просто традиция. Но, даю руку на отсечение, твои глаза говорили другое. Я поцеловала Драко Малфоя… можно считать этот день испорченным, как и жизнь. Только отчего-то в противовес мыслям, насквозь пропитанным отторжением и шоком, Грейнджер чувствует несносный интерес, который точно не получится скрыть. — Хорошо, допустим. И как это было? Если позорится, так до конца… — Как будто... — Малфой на миг закрывает глаза, проживая момент вновь. — Словно всё в мире наконец обрело смысл, будто всю жизнь шёл к этому моменту. До омерзения слащаво звучит, да? — А потом? — игнорирует окончание реплики. — А потом… потом наступила среда. И ты смотрела на меня с подозрением. В ту неделю не просто как на незнакомца… а как на врага. Должно быть, это очень больно… для него, для меня… для нас обоих. — И ты никогда... не пытался использовать это? — Драко смотрит с удивлением. — Тот факт, что я забуду? — Использовать… в каком смысле? — Ну, ты мог бы... мог бы сказать или сделать что угодно, зная, что через неделю я не вспомню. Идеальное лицо перекашивается от понимания. Грейнджер начинает жалеть о том, что сказала, но пути назад уже нет. — Ты действительно думаешь, что я способен на такое? — Я не знаю, просто... пытаюсь понять. — Нет, — голос гремит эмоциями. — Никогда! Ни разу за все эти двести девять недель я не использовал твоё состояние в своих интересах. Всё, что было между нами, всё было по твоей инициативе или с твоего полного согласия. Как странно, но я верю. — Прости, — касается руки, на ощупь — кристальный холод, первый снег. — Я не хотела... обидеть. — Всё в порядке, ты имеешь право задавать вопросы, особенно учитывая... сложившуюся ситуацию. Стоят молча, держась за руки, посреди декабрьского снегопада, чужого смеха и весёлой музыки. Неуместно, только это выстукивает в голове. Неуместно теряться в толпе счастливых людей. Неуместно быть мёртвой среди живых. — Пойдём дальше? — Малфой сжимает ладонь. — Я слышал, здесь есть каток. Если, конечно, не боишься оконфузиться перед бывшим королём школы. — Ха! — Гермиона нарочито громко фыркает. — Не знала, что змеи умеют кататься на коньках. — О, Грейнджер, — едкая ухмылка возвращает в былые годы. — Я и не такое умею. И они идут кататься. Вот так просто, как два человека, не стоящих на эшафоте каждый день, на чьих шеях не висят петли. К удивлению, Малфой и правда хорош. Двигается так, словно ещё в утробе матери надел коньки. — Где ты научился? — спрашивает, пока делают очередной круг. — В Мэноре есть озеро. Каждую зиму замерзает, мама учила кататься, когда мне было шесть. — Нарцисса? Никогда бы не подумала... — Она выросла в Шотландии, там многие дети учатся кататься. Так… парадоксально думать о Пожирателях и чистокровных фанатиках как об... обычных людях. С детством, нормальными семейными традициями… о матерях, учащих кататься на коньках. — Твои родители в Австралии, да? — Грейнджер не понимает, искренний это интерес или попытка поддержать разговор, не давая упасть в пучину размышлений. — Ты рассказывала, что они вернулись туда после того, как ты восстановила их воспоминания. — Да. Они звонят по телефону каждый вечер по средам. Мама всё разжёвывает сотни раз… о проклятии. Каким бременем я стала для окружающих. — Ты не бремя, — словно прочёл мысли. — Ни для них, ни для Поттера, ни для кого-либо ещё. — Я застряла во времени, все двигаются вперёд, а я... а меня зациклило. — Ты каждый день сражаешься, Грейнджер. Люди вокруг восхищаются тобой. И это не притворство. Я говорил тебе эти слова тысячи раз, но повторю вновь: я тобой восхищаюсь. Малфой останавливается прямо перед ней, и Гермиона сама не понимает, как попадает в кокон рук. — Почему ты говоришь это? Его глаза — водоворот. Воронка, затягивающая в омут. В них что-то невыносимое. То, что пока не говорит вслух, но каждая клетка кричит. Почему он смотрит так, словно… — Потому что я люблю тебя. С твоими вторниками и средами, со всей... цикличностью. Я люблю тебя — ту, кто каждый раз находит силы жить дальше. И это… это я тоже уже говорил полтора года назад. Пепел смотрит в огонь, зная, что вновь сгорит. Он любит меня… и я... я что-то чувствую в ответ. Это не может быть объяснено одним днём общения после стольких лет отсутствия в жизнях друг друга. Это что-то, что беспрерывно росло месяцами. Огонь смотрит на пепел, понимая, что тот уже горит. — Поехали, — Малфой расцепляет объятие, видимо, превратно истолковав молчание. Становится пусто. — Ещё несколько кругов и зайдём перекусить. ——— 🎵Piero Messina — Magpie (End Credits Version) (feat. Emika) — Кофе? — предлагает Гермиона, когда вечером заходят в её квартиру. — Раз дама предлагает, как могу отказать? Она идёт в кухню, по памяти заваривает Малфою очень крепкий кофе и добавляет немного сливок. Столько, будто специально отмерено. И только когда сделала это, осознаёт, что не должна знать, как именно он пьёт кофе. Стоп, откуда… откуда я знаю? Неужели действительно... тело помнит то, что забыл разум? — Мерлин... — глядит в чашку, словно та содержит ответы на все вопросы и может снять проклятие. — Всё в порядке? — Драко заходит как раз в этот момент. — Я... я знаю, как ты пьёшь кофе, — взгляд до страха растерянный. — Супер-крепкий, немного сливок. Но я не должна этого помнить. Малфой тоже уставляется на чашку, теперь смотрят вдвоем. — Ты действительно... помнишь? — Не осознанно, а просто... сделала автоматически. Словно что-то, что делала много раз. Потому что я и делала это много раз за эти годы. В хорошие недели, конечно. — Это... хороший знак. Что если проклятие и правда слабеет? — Или, — Грейнджер поднимает руку, касается его щеки — порыв, который не может сдержать. — Какие-то вещи не забыть даже под ним. Драко замирает. — Гермиона... — только и может выдохнуть. — Сколько раз мы были так близко? Почти... вместе? Сколько раз я… вела себя так? — Всего несколько. Не так много, как я бы хотел. Но каждый раз... он особенный. — И как это заканчивается? — большой палец начинает поглаживать скулу. — Обычно я отступаю, — едва заметно подаётся навстречу ладони. Борется с собой — очевидно. И проигрывает, как же блядски проигрывает… — А что, если не отступишь?.. Глаза Малфоя становятся темнее, зрачок начинает поглощать радужку, все системы здравомыслия сбоят. — Я… это… это бы стоило всех сред мира. Внутри Гермионы распускается цветок, всегда ждавший этого момента. — Не отступай сегодня. Драко закрывает глаза, стискивая зубы. Ладонью накрывает её руку, сильнее вжимая в собственную кожу. Хочет, чтобы отпечаток остался навсегда, как напоминание об этом вечере. — Ты уверена? — прорезается хрипотца, у Грейнджер начинает кружиться голова. — Ты правда хочешь этого? Ты не пожалеешь? — Я хочу. Я не знаю, как объяснить, но... мне кажется, я ждала этого очень долго, сама не догадываясь. Второй рукой зеркалит её жест — проводит пальцами по щеке, обводя скулу, задевая мочку уха, чувствуя мягкую кожу. — Если мы сделаем это, ты забудешь. — Но ты запомнишь за нас обоих. — Да, я запомню, — фраза-боль, фраза-желание. — Сделай так, чтобы это стоило запомнить, — подаётся вперёд, впитывая прикосновение. — Сделай так, чтобы я пожалела, что забуду. И Драко целует именно так, как представляла. Не нежно, не осторожно, а отчаянно. Гермиона не колеблется, отвечает сразу, ответно сминая его губы. В поцелуе всё — злость на мир за уготовленную судьбу, желание, которое пыталась отрицать последние несколько лет, любовь, которую бы хотела дать. Ощущения такие, словно наконец в руках очутилось то, что искала всю жизнь. Ловит себя на абсурдной мысли, что не чувствовала такой правильности, даже когда находили и уничтожали крестражи. Драко тонул, а она — кислород. Рука сжалась на затылке, запутавшись в кудрях, слегка оттягивая назад. Грейнджер провела кончиком языка по внутренней стороне его нижней губы, и из груди Малфоя почти рычание, тело вибрирует, утаскивая в негу. Мерлин, это... это как наконец найти Выручай-комнату, когда невыносимо в ней нуждался. Мир искрится. Существует только сейчас, а всё остальное пусть идет к дементорам. — Здесь, — шепчет, не разрывая поцелуя. Повторять не нужно, ягодицами в поверхность стола, Малфой вжимает почти всем своим весом, это так, как и должно быть. Чувствует вставший член и намеренно трётся, стон не заставляет себя ждать. Такую Гермиону Грейнджер мир ещё не видел… Все лишние мысли прочь из головы, когда влажные губы касаются шеи. Прикусывают, кружат, опускаются то выше, то ниже. Теперь уже стонет Гермиона, расстёгивая его рубашку в лихорадке. Драко подхватывает под бёдра, усаживая на стол, становится между ног, продолжая исследовать шею. Что-то падает и разбивается — наверное, кофе, который так и не начали пить. Грейнджер придвигается ближе, хотя кажется, что это уже просто невозможно. Обхватывает его ногами, скрещивая их позади. Этого мало, предательски мало, хочется большего. Сама толкается бёдрами. — Если ты продолжишь так делать, я не продержусь и минуты. — Хвалёная выдержка Малфоев не так хороша, как гласят… легенды?.. — фраза утопает в стоне, когда Драко наконец снимает с неё свитер и дотрагивается до груди через бюстгальтер. — Я покажу тебе выдержку, — звучит опасно тихо и очень… определённо сексуально. На подтянутом торсе Малфоя шрамы, так много шрамов, целая россыпь. Не хочет думать, откуда. Странным образом это не добавляет недостатков, а делает ещё совершеннее — получеловек, полубог. Грудь Гермионы небольшая и очень аккуратная. Он смотрит так, словно всю жизнь до этого был под Империусом, а сейчас очнулся. С Роном бы смутилась от такого разглядывания, но сейчас… сейчас всё по-другому. Большие пальцы нежными прикосновениями по затвердевшим соскам, а после — язык. И это в разы лучше, чем с шеей. Грейнджер откидывает голову назад, даже не пытаясь сдержаться. Заглушающие… наложила ли я заглушающие… Он уже расстегивает её джинсы, стягивая вместе с бельем. — Малфой… — Не спеши, Грейнджер. Ты сама сказала, хочешь пожалеть, что забудешь. И начинается пытка — мучительно-приятная. Пальцы поглаживают клитор круговыми движениями, скользят ко входу, поднимаются обратно. Кажется, словно знает её тело лучше, чем сама. Мерлин, да если бы раньше только знала, что он умеет вытворять такое… Драко опускается влажными дорожками поцелуев ниже, разводя ноги шире. Становится на колени прямо перед ней, смотрит снизу вверх, и от этого все пустые углы в сердце заполняются… любовью. Губы находят точку, от которой магма по венам. Касается широким мазком языка и Грейнджер забывает собственное имя. Втягивает, слегка посасывает, отправляя её в межгалактическое путешествие. Размашистые движения сменяются точечными, и это самое крышесносное, что когда-то чувствовала. Рукой зарывается в светлые волосы, стоны — бесконтрольные, колени разведены на максимум, почти до боли. Тянет вверх, увлекая в поцелуй. Собственный вкус на губах, пробует и стучит бесстыдная мысль, что ей нравится. Один палец Малфоя проскальзывает внутрь, Гермиона непроизвольно сжимается вокруг него — немая просьба. Добавляет второй, и она улетает куда-то в космос. Блядский Мерлин, а это только пальцы… — Я сейчас кончу только от одного вида, — признание само слетает, пока расстёгивает ремень. Звук ширинки и пряжки, как спусковой механизм. — Быстрее, просто быстрее… Член выскальзывает из ширинки, на головке собралась капля смазки. Драко проводит рукой по всей длине, Грейнджер сглатывает в предвкушении, глядя на размер. Он скользит по влажной коже, но не проникает, растягивая момент, наблюдая за реакцией. — Малфой, — голос такой хриплый, что на секунду смущается. — Если ты сейчас же не сделаешь это, клянусь, прокляну так, что Umbra Memoriae покажется детской шалостью… Из груди низкий раскатистый смех, прерываемый громким вздохом, когда входит. Гермиона задерживает дыхание — он больше, чем ожидала, чем кто-то, кто когда-либо у неё был, но это так хорошо. — Твою мать… — Драко замирает на полпути, прикрывая глаза. Движения нарочито неторопливые, чтобы не причинить боль. Контроль из последних сил. Она целует, прикусывая нижнюю губу, одновременно подаётся вперёд, заставляя войти до конца. Малфой стонет, обхватывая талию руками. — Блять, Грейнджер, это… — полушёпотом, начиная двигаться. Лицо меняется, понимает, что он на грани — слишком быстро, чересчур. Сжимает зубы, стараясь удержаться, но тело-предатель считает иначе, подрагивая от напряжения. — Малфой, всё нормально, мы никуда не торопимся, — гладит по щеке в успокаивающем жесте. — Это не… это не должно быть так. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. — Мне и будет хорошо, у нас есть время, — легко целует в губы, вкладывая всё понимание, на которое способна. — Давай, я хочу этого. Слова — последняя капля в предоргазменной истоме. Несколько рваных движений и Драко откидывает голову назад от фейерверка, взрывающегося под кожей. Не выходя, утыкается носом в её шею. — А разговоров-то было, — не удерживается от подтрунивая, поглаживая по спине. — Прости, блять, я… я кретин. Я просто… я так долго представлял это, что… — Тсс, — Гермиона прикладывает палец к его губам. — Это шутка, просто шутка. — А вообще, — в глазах внезапная усмешка. — Я так-то только разогреваюсь. Подожди немного, и я ещё заставлю тебя умолять. — легко подхватывает на руки, словно делает так каждый день, и идёт в сторону спальни. Комната встречает полумраком — только свет от маггловского ночника. Бережно укладывает на постель, словно она — самое ценное сокровище. — Мне нужно немного… прийти в себя. Закуривает, глазами пробегаясь по стройным ногам Грейнджер. Взгляд задерживается на бёдрах, между которыми блестит сперма. Что-то мелькает в выражении, что-то… собственническое? — Ого, быстрое восстановление, — почти присвистывает, когда замечает, что член начинает твердеть. — Это всё ты, — сигарета исчезает в воздухе. Садится на постель рядом, член уже полностью стоит, прижимаясь к животу. Гермиона чувствует, как внутри всё выкручивается от желания. Такого тягучего, в прошлой жизни не ощутимого. — Перевернись, — целует в плечо, руками проводя по бокам. Подчиняется, ощущая взгляд на спине и обнажённых ягодицах. Руки уже на бёдрах — поглаживают, слегка сжимают. — Смотреть на тебя — это прямо как в зеркало Еиналеж, только в миллионы раз лучше… — проводит ладонью по позвоночнику, по лопаткам, по чувствительной поверхности шеи. Накрывает одеялом из поцелуев. — Каждый раз забываю, как дышать. Пальцы внутрь, потом заменяет членом. В этой позе кажется ещё больше, растягивая и заполняя без остатка. Мерлин, если я сегодня умру от удовольствия, это будет сказочной смертью… — Всё в порядке? — спрашивает, войдя на всю длину. — Тебе не больно? — Мне охуенно хорошо, Малфой. Не останавливайся и делай со мной всё, что хочешь… — смелость удивляет. Он ускоряется, крепко удерживая, контролируя. И как же Гермионе нравится быть полностью в его власти. Прогибается в пояснице так, что, кажется, сейчас переломится. Руки сильно сжимают ткань подушки, ещё чуть-чуть и разорвут. От каждого толчка под веками вспыхивают звёзды и кольца Сатурна. Драко целует между лопатками, руку кладёт на клитор, массируя в такт. Грейнджер понимает, что уже так предательски близко, ещё чуть-чуть, совсем немного… — Какого василиска, Малфой!? — оборачивается и смотрит с яростью, когда в последний момент тот выходит. Он довольно улыбается, желаемый эффект достигнут. — Я просто хочу видеть твоё лицо. Гермиона тут же беспрекословно переворачивается на спину, невольно проводя аналогию с Уизли. Если бы он так сделал, она бы разозлилась. Рон никогда не вызывал… такого. Малфой тихо признается: — Я не думал, что это когда-то случится… ты и я, мы с тобой… Она не отвечает, только притягивает к себе. — Я люблю тебя, — шепчет он между поцелуями. — Каждую версию тебя, каждую неделю. Всегда. Выходит почти полностью, потом погружается до конца, меняя угол так, чтобы попадать в чувствительные точки. Начинают двигаться вместе, находя нужный ритм. Оба стонут, Малфой шепчет что-то почти неслышимое — имя, признания в любви, обещания. Рука вновь находит клитор и Гермиона чувствует желанное освобождение. Всё исчезает, остаются только они. — Драко… — имя впервые — непроизвольно, когда оргазм погружает в пропасть. Это ломает в нём последние барьеры, контроль рассыпается карточным домиком. Толчки беспорядочные и жёсткие, продлевающие пик Грейнджер. Ногти впиваются в сильные предплечья. Открывает глаза, утопая в туманном взгляде. Я его... люблю? — Я… тебя люблю, — точка невозврата. Оргазм Малфоя такой силы, что ему кажется, сейчас сломает челюсть от стиснутых зубов — плевать. В голове пульсирует только одно: она меня любит, Гермиона меня любит. ——— 🎵Daisy Gray — Wicked Game — А эти? — пальцы скользят по особенно большому скоплению шрамов в одном месте. — Война… пытки от Волдеморта. — Этот? — Я... пытался избавиться от метки. Там, где когда-то чернела Тёмная метка, теперь только рубцовая ткань, искажённая, словно пытались вырезать. — А… — Малфой перебивает, зная, что сейчас спросит про самый большой шрам, тянущийся от запястья почти до локтя. Уверен, она заметила ещё в тот вторник, когда впервые появился в Мунго. — Я хотел покончить с собой, — говорит без всяких прикрас. — Мерлин, Драко... — поднимает руку, прижимаясь губами к изуродованной коже. — Ты не заслужил этого. — Заслужил. Заслужил за всё, что делал, и за всё, во что верил. — Ты был ребёнком. Мы все были детьми, брошенными в войну, которую не выбирали. Малфой притягивает к себе и страстно целует, пытаясь утопить в этом все призраки прошлого. Ближе к рассвету вновь любят друг друга — медленно, изучающе, без отчаяния первого раза. После обнимаются и смотрят в потолок. — Это было… — Это магия, Гермиона. Настоящая магия без палочек и заклинаний. — Ну… одна палочка у нас всё-таки есть, — смешок вылетает сам собой, Малфой только качает головой, но на губах играет улыбка. Правильно, давай-ка сейчас испортим, возможно, самый романтичный момент в моей жизни. — Я хотела бы запомнить это, — тихо добавляет. — Больше всего на свете не хочу забывать… — Я буду помнить за нас обоих, — шепчет в волосы, пытаясь звучать спокойно, но тело напрягается. — Каждый вздох и каждое прикосновение. Блять, как же чудовищно несправедливо, что я забуду. Столько историй, столько воспоминаний... и все принадлежат только Драко. — Я бы очень хотела помнить… — снова повторяет. — И ты будешь, я найду способ исцелить, чего бы ни стоило. Хочется верить, что кошмар закончится. Что однажды проснётся в среду, помня прошлую неделю. — Я люблю тебя, — хочется говорить бесконечно, словно слова укрепятся в памяти, если произнести достаточное количество раз. — И я тебя. Засыпают прямо так — обнажённые и уязвимые. Души, нашедшие друг друга вопреки всему — войне, предрассудкам, времени, даже проклятию. ——— Утром Гермиона просыпается одна. На подушке записка: Ушёл готовить завтрак. Не пугайся — это я, Драко. Только четверг, это всё ещё мы. Прижимает записку к груди, улыбаясь, как влюблённый подросток. С кухни доносится приглушённое пение (кто бы мог подумать, что Малфой поёт? Кто бы мог подумать, что Малфой вообще умеет готовить?), звон посуды, шипение чего-то на сковороде. Накидывает его рубашку — слишком большую, доходящую до середины бедра, но сидящую идеально. На кухне Драко у плиты что-то помешивает. Застывает, увидев её. Взгляд изучает тело, задерживается на свободно расстёгнутом вороте. — Доброе утро, что на завтрак? — Французские тосты, — прокашливается, пытаясь вернуться к своему занятию. — Твои любимые. Откуда он знает, что это мои любимые?.. О, да, точно, конечно… Сейчас он знает её лучше, чем сама себя, потому что помнит все маленькие открытия друг о друге. Грейнджер подходит сзади, обнимает и прижимается щекой к спине. Малфой откладывает все приспособления для готовки, разворачивается, обнимает в ответ. И она целует его — на кухне, среди запаха корицы и ванили, в утреннем свете, пробивающемся сквозь приоткрытые жалюзи. Целует, зная, что непременно забудет. Но надеется, что где-то глубоко внутри что-то останется. Я люблю его. Даже если забуду через неделю... что-то… что-то останется. Должно остаться. Завтрак, любовь, четверг — всё временно. Но сейчас — это всё, что имеет значение.