Хрустальное сердце

Портал захлопнулся с тихим, но оглушительным в своей окончательности хлопком, словно захлопнулась крышка гроба. Один момент — оглушительный рёв сирен, искажённые крики Мстителей и грохот разрушающейся Башни. Следующий — гробовая тишина, пахнущая пылью, озоном и вековым забвением. Питер рухнул на колени, его тело сотрясала мелкая дрожь, не похожая на обычную дрожь испуга. Это было что-то глубже, что-то, исходящее из самых основ его существа. Он упёрся ладонями в шершавый, холодный каменный пол заброшенной обсерватории, пытаясь удержать равновесие в мире, который внезапно перевернулся с ног на голову. — Что... — его голос сорвался, превратившись в странный, писклявый фальцет. Питер поморщился и с силой сглотнул, пытаясь прочистить горло. — Что происходит?! Он сжал кулаки, пытаясь найти опору в привычном жесте, и ощутил нечто странное. Это были уже не пухлые, короткие пальчики пятилетнего ребёнка. Это были костлявые, слишком длинные и неуклюжие пальцы подростка. С противоположной стороны помещения, прислонившись к покрытому пылью и паутиной пульту управления каким-то древним телескопом, за всем этим наблюдал Локи. Его поза была расслабленной, но в зелёных глазах, светившихся в полумраке, горел холодный, клинический интерес учёного, фиксирующего ход уникального эксперимента. — Цена за столь поспешный и эффектный побег, — ответил он. Его голос прозвучал ровно, но Питер, уже научившийся кое-чему, уловил в нём лёгкое, почти незаметное напряжение. — Ты выплеснул слишком много силы за раз, пытаясь угодить моим... щедрым требованиям. Артефакт... — он сделал небольшую, театральную паузу, — ...стабилизирует тебя. Возвращает к исходному состоянию. К твоему настоящему состоянию. В этот момент волна боли накатила с новой силой. Тело Питера выгнулось неестественной дугой, заставляя его вскрикнуть — уже не детским голоском, а сорванным, хриплым тенором. Кости с противным, сухим хрустом удлинялись, суставы скрипели, мышцы и сухожилия растягивались, с жуткой скоростью заполняя новую, непривычную форму. Артефакт на его груди, до этого лишь тускло пульсировавший, вспыхнул ослепительным, почти белым светом, заливая пыльное помещение жутковатым, неземным сиянием. По его коже пробежали волны мурашек, и ему почудилось, будто под кожей шевелятся и перестраиваются внутренние органы. Локи не шевелился, лишь его глаза сузились, впитывая каждую деталь этого мучительного превращения. Он чувствовал рассеянную в воздухе энергию, дикую и необузданную, и едва сдерживал желание вдохнуть её полной грудью. Несколько мучительных минут спустя всё кончилось. Питер, тяжело и прерывисто дыша, словно вынырнув из ледяной воды, медленно поднял голову. Он сидел на полу уже не ребёнком. Перед ним, в пыльном стекле отключённого монитора, отражался худощавый молодой человек с большими карими глазами, полными животного ужаса и полного непонимания. Он с опаской поднял руку, дотронулся до своего лица, ощупал скулы, нос, губы — всё было другим, чужим. Пальцы наткнулись на выступ кадыка, и он сглотнул, чувствуя, как тот двигается. — Я... — он попытался снова, и его голос, хоть и сорванный, был голосом Питера Паркера. Его собственным голосом. — Я вспомнил. Я всё вспомнил. Дядя Бен... его слова... Тётя Мэй... её глаза, когда... — он сглотнул ком, вставший в горле, и продолжил, почти шёпотом: — И Паук. Я... я был Пауком. Он перевёл взгляд на Локи, и в его глазах смешались целая гамма чувств: шок, страх, капля благодарности за спасение и целое море подозрения. —Ты... знал? — выдохнул он. Локи, наконец оттолкнувшись от пульта, сделал несколько шагов вперёд. Он пожал плечами с тщательно отрепетированным безразличием, но его горящий взгляд выдавал живой, ненасытный интерес. —Подозревал. Твоя «гениальность», проявленная в пятилетнем теле, была... неестественна. Слишком структурна, слишком осознанна. — Он указал длинным пальцем на артефакт, всё ещё излучавший ровное синее свечение. — Теперь твои воспоминания — твоя личная проблема. А моя — научить тебя управлять этим. — Его голос стал твёрже. — Иначе в следующий раз, когда ты решишь устроить подобный фейерверк, ты превратишься в младенца. Или в пыль. Выбор, признаться, небогатый. Питер медленно, пошатываясь, поднялся на ноги. Он был собой. И в тот же миг с ужасом осознал, что он — в ловушке посреди безлюдных гор, а его единственный союзник — Бог Обмана. Свобода, как выяснилось, имела весьма специфическую и чрезвычайно высокую цену.