Наказание.

      Холодно. Влажно. Противно. Больно.       Вокс стоял далеко. Было видно только его тёмный силуэт и свет, исходящий от монитора. Он не подходил. Только стоял и смотрел, как извивается и бьётся растерзанное тело.       Он чувствовал. Чувствовал, как медленно стекает кровь по телу. Как все внутренности сворачивает, разрывает. Как сердце постепенно перестаёт биться. Как силы покидают его и сопротивляться уже нет смысла.       Руки.       Он чувствует, как невидимые пальцы скользят по нему. Как обманчиво ласково водят по мясу. Они везде. На руках, на ногах, на туловище, на голове. Они ныряют под одежду. Под порванные штаны. Раздвигают поломанные ноги. Оставляют царапины на бёдрах. От них не избавиться. Он без цепей. Но как бы он ни бился, как бы ни смахивал с себя чужие похабные конечности, они не исчезают.       Снова его трогают. Снова марают. Он уже не отмоется. Даже если сдерёт с себя кожу. Он уже не сможет забыть. По крайней мере, тело точно.

Хватит. Пожалуйста, хватит.

      В него входят три пальца. Насухо. Без предупреждения или подготовки. Они рвут его изнутри. Кровь течёт по внутренней стороне бедра. Ему не дают привыкнуть. Они начинают двигаться тут же. Это не было приятно. Это было больно. Противно. Унизительно. Он открыл рот. Но из горла вышел только стон. Стон наслаждения. Нет. Нет. Ему не приятно. Почему он не может кричать? Почему горло предаёт его?       — нравится, сучка?       Голос. Такой знакомый до боли в сердце голос. Хриплый, низкий от курения и непрекращающегося запоя. Неприятный.       Он хотел бы забыть его. Забыть, как очередной кошмар. Больше не вспоминать, с чем связан этот бас. Что он такое же чудовище, как и его обладатель. Но он слышит его. И, наконец понимает, чьи руки яростно рвут его изнутри.

Папа.

      Он хотел плюнуть в него. Ударить в такое уродливое лицо. Порезать его тело на тонкие слойки, а потом скормить собакам, или, может быть, добавить в еду. Выпотрошить все органы. Вырвать эти сальные волосы. Достать глазные яблоки. Как тогда. Повторить то, что он сделал когда-то. Точь в точь. Заставить почувствовать боль, которую испытал он сам так много раз из-за него.       Но тело предавало. Он стонал, извивался, подавался навстречу. Глаза были наполнены слезами. Боли. Но ещё и наслаждения.       — д-да, папочка! — это не он. Это не его голос. Он не мог сказать это. Простонать с мольбой в голосе. — п-пожалуйста, войди в меня. Я очень хочу чувствовать тебя! — нет. Почему он это говорит? Это... Это не он, нет... Он не может просить его...       — хах, моя маленькая шлюшка, оказывается, такая похотливая... — пальцы исчезают. Боль внизу живота разливается по всему телу. Его разорвали. Полностью. Не только в промежности. Ему разорвали душу. Сердце. Все то, что он всю жизнь зализывал, пытался лечить и сохранить.       — я так люблю тебя, папочка! — зачем он это говорит. Это неправда. Ложь. Он никогда не любил эту мразь.       В него вновь вошли. Резко. Быстро. Глубоко. Нет. Пальцы, оказывается, были самым приятным и безболезненным вариантом.       Его придавили к бетонному полу. Движения были грубыми. Лихорадочными. Его схватили за волосы. Намотали их. Потянули назад. Вырвали пару прядей. Клыки впились в шею. Потом в плечо. Лопатки. Снова кровь. Сколько её? Он давным давно должен был умереть от её потери. Или вся та кровь, которую он пил из своих жертв, впиталась в него? Он стонал. Громко, откровенно. Словно это действительно ему нравилось. Как бы ни было стыдно, какая-то часть его нутра и правда наслаждалась. Это что, серьёзно он? Нет, не может быть. Его уничтожают. Втаптывают в землю. Почему? Почему он издаёт такие звуки? Почему его тело так бурно реагирует на эти зверские прикосновения?       Он поднял взгляд. Перед ним стояло несколько мужчин. Он узнал. Сразу, без раздумий. Дружки отца. Он убил их всех. Съел каждого. Они и тут его настигли. Среди них был Вокс. Стоял, скалился, снимал это на камеру. Наверное, запустил в эфир то, как великий Радио-демон стонет, как последняя шлюха, под своим отцом. Вот же теле-сука.       — ...ты так похож на мать. — движения замедлились, но не прекратились. Голос чуть понизился. Зачем он вспомнил? — такой же миловидный. Красивый, сучка. От одного вида встаёт. Даже теперь, когда ты этот рогатый скот. У тебя всё равно её черты. Её характер. Такой упёртый, наглый, высокомерный, недоступный. Телосложение такое же. Знаешь, я бы и тебя убил тогда, в ту самую ночь. Если бы не мысль... Мысль, что, раз ты мой выродок и у нас не задались отношения отца и сына, то, может, стоит сблизиться другим способом? Но ты, пидор материнский, увиливал. Сбегал. Думал, если вонзил в меня нож, то избавился? Нет, малыш. Я достану тебя. Хочешь ли, веришь ли. Где бы ты ни был, с кем бы ни был. Я всегда рядом. Внутри тебя. Но не тут. — он демонстративно толкнулся особо жёстко. — нет, сучёнок. — усмехнувшись, он перевернул сына на спину. Положил ладонь на его грудь. — я здесь. — он надавил. Когти прорвали кожную ткань. Снова кровь. Багровая. Почти чёрная. — всегда. Думаешь, если ты такая же строптивая сучка, как твоя мамаша, то ты её абсолютная копия? Нет-нет. Как бы ты ни оправдывался, как бы ни говорил, что делаешь это из добрых побуждений, ты всё равно... Моё. — плоть оторвали. Кости вырывали. Отбрасывали в сторону. Гнилое, почти не пульсирующее сердце открылось взору. — ты моё отродье. Мой сын. Моя частица. Ты не стал мной внешне. Пусть. Так даже лучше. Ты стал мной внутренне. Ты тоже зверь, Аластор. Ты тоже монстр. Ты убил меня не из-за мести. Ты убил меня, потому что ты животное. Ненавидишь меня? Но тогда ты ненавидишь и себя. Ты не сбежишь. Не изменишься. Ты всегда будешь таким. Я буду там же, где и ты. Убей ты меня сотни раз, разорви своё собственное тело. Ты не изменишь того, что я твой отец. В тебе моя кровь. Кровь убийцы. Кровь того, кто не остановиться. Продолжит быть им. Я чувствую, что ты хочешь измениться. Давно. Но, о, боже, ты не можешь... Как жаль. Ведь против природы не пойдёшь. — сосуды лопались. Лапы извлекли орган. Сердце издавало последние пульсации в руках его отца. Он оскалился, откусывая мякоть. — ты должен был умереть раньше. Уйти со своей мамашей. Зачем я только тебя пожалел? Ты всё равно ничтожен. Всё равно тебя никто не любил. Не любит. Не полюбит. Матильда была ошибкой. Такой же, как и ты. Поэтому она так заботилась о тебе, переживала. Может, даже действительно любила. Мать ведь. Но её нет. Ни на Земле. Ни в Аду. Ни в Раю. Её тело давно сгнило. Как и ваше с ней нутро. Ты один, сынок. Ты не нужен. Кому сдалось такое бесчувственное животное, как ты? Разве не ты сам говорил мне, какой я ужасный? Знай, дорогуша. Я — это ты. И ты точно так же, как и я, заслуживаешь смерти. Не просто смерти. Растерзания души. Полного уничтожения. И, если ты сам не догадался сдохнуть, позволь мне, наконец, избавиться от тебя. Чудовище.

Я люблю тебя, мам. Прости меня.

      — ангел...       Предсмертные голоса в голове? Тогда почему он слышит его?       — ангелочек, ты слышишь?       Хватит. Прекратите.       — Ал.       Нет. Не надо. Не нужно говорить таким тоном. Нежным. Ласковым. Любящим. Почему перед окончательной смертью он слышит именно это? Лучше бы его оскорбляли. Унижали. Говорили, как он ужасен. Кричали. Но не шептали это таким голосом.       — Аластор, пожалуйста...       «Пожалуйста» что? Умри? Исчезни? Потеряйся? Что?!       — открой глаза. Прошу.       Нет. Не откроет. Не осмелится.       — я люблю тебя, ангел.       Что.

***

      Он вскочил на кровати. Его трясло так, будто ток, которым бил его Вокс, снова проходит через его тело. Он стал шастать руками по телу. Прижал ладонь к груди. Целая. Под пальцами билось сердце. На месте. Удары были частыми, неровными. Оно тут. Пусть всё ещё и гнилое.       Аластор судорожно оглядывался. Где он? Плен Вокса? Дом? Та улица Нового Орлеана? Дом Джона? Он не опознал. Увидел только то, что рядом с ним кто-то сидит.       Тело действовало быстрее, чем мозг успевал работать. Он сжался, закрываясь от кого-то. Руки трясло, но он всё равно выставил их. В ушах звенело. Не важно, где он. Всё равно везде он не в безопасности. Кто бы ни был рядом, он обязательно причинит боль.       — пожалуйста, не надо... Хватит... — губы безостановочно шептали слова. Они были неразборчивыми, быстрыми. Он впился когтями в руки. Оставлял глубокие порезы.       — Аластор. — он аккуратно потянулся к его ладони, чтобы остановить.       — нет! Прошу, не надо... Я... Я не хочу... — Аластор отпрянул, сильнее напрягаясь.       — Ал. Э-...       — я больше не буду. Обещаю. Только не трогайте...       — солнце, это я. — он мягко, но настойчиво отодвинул руки с лица. — Люцифер. Не Вокс. Не плен. Не отец. Я. Слышишь?       И правда. Люцифер.       Аластор чуть расслабился. Его глаза были мокрыми. Рука покрылась царапинами, из которых медленно выступила кровь. Тело всё ещё потряхивало. Сердце болело.       Сон. Это был сон. Страшный сон. Сон, после которого он больше не будет спать.       — я не трону тебя. Клянусь. — Люцифер поднял руки, отводя их. — успокойся. Ты в безопасности.       — нет. — голос был тихим, слегка дрожащим. — я не в безопасности, Люцифер.       — я рядом, оленёнок. Я не дам никому тебя обидеть. — Самаэль сглотнул. Блестящие напуганные глаза, тремор в теле, сбившееся дыхание — всё это было так больно видеть.       — я вам не верю. — не упрёк. Не крик. Не обвинение. Просто... Признание.       — я знаю. Но я правда не позволю причинить тебе вред.       — а вы сами? Уверены, что не причините?       — солнышко, я понимаю, что я сейчас точно не тот, кому бы ты доверился. Но, прошу, позволь мне... Просто побыть рядом. Я действительно волнуюсь и хочу, чтобы ты был в безопасности. — Люцифер сжал кулаки. Он хотел притронуться. Обнять. Погладить. Успокоить. Но знал. Знал, что Аластор не хочет. Боится.       — оставьте меня. — прошептал он. Обвив колени руками, он уткнулся лбом в изгиб локтя.       Почему он видел это? Зачем мозг решил вспомнить его? Почему, блядь, сейчас? В такой форме?

Когда это закончится?

      — ...что тебе снилось? — осторожно спросил Люцифер, видя, как сжимается тело при этом вопросе.       — да какая разница.       — ты шептал что-то про отца. Скулил во сне. Звал маму. Это было... Какое-то воспоминание? Или типа того? — Люцифер прикусил язык. Нет, не надо давить сейчас. — прости. Я идиот.       Почему всё так? Разве нельзя просто дать пожить нормально? Почему даже после смерти его кошмар не заканчивается? В смерти часто находят выход. А в итоге она становится тем, что ломает окончательно. Он никогда не был человеком с суицидальными наклонностями. Хотя при жизни на это были очень большие замашки и причины. Но он жил. Жил всем назло. Отцу в первую очередь. Жил ради мамы. Он ведь сильный. Пройдёт. Справится.       Но уже много времени его единственным желанием является покой. А где его найдёшь, если не в исчезновении с лица этого мира?       — мне страшно, Люцифер... — тихо, почти беззвучно сказал он. — страшно, что я и правда монстр. Что он сказал правду. Что я такой же, как и он. Но... Я не хочу... Не хочу быть таким уёбищем, как эта сука... — Аластор поднял голову, встречаясь с янтарным глазами, что чуть блестели, бегая по его лицу. — только вот я уже его копия. Я уже бесчувственное существо, которое не умеет любить и сострадать. Он прав. Я не заслуживаю заботы. Не достоин человека, который будет меня оберегать и защищать. Такие животные, как мы, одни. Всегда одни. Я всю жизнь думал, почему со мной рядом никогда никого нет. Но кто захочет быть рядом с таким, как я? Все меня ненавидят. И я понимаю, почему.       — хватит. Не говори такое. — Люцифер опустил голову, сжимая простыни. — ты не монстр. По крайней мере, для меня точно. И я не ненавижу тебя.       — врёте. Вы всегда ненавидели меня.       — просто я думал, что ты обычный, ничего не представляющий из себя грешник. Но, чем больше я тебя узнаю, тем больше понимаю, что ты — уникален, ангел. Независимо от того, что тебе говорят или думают, просто знай, что это неправда. Ты не чудовище. Ты душа. Душа, которая тоже может чувствовать. Любить. Страдать. Ты не один, солнце. С тобой есть... Мы. Я. Чарли. Другие. Может, ты и считаешь нас всех ничтожествами и не веришь в то, что кто-то действительно может тебя любить и ценить. Но это правда. Мы все боялись, когда тебя схватил тот ублюдок. Мы все переживали за тебя, когда ты неделями не выходил из комнаты. Ты для нас не радио-демон. Ты для нас просто Аластор. Да, ты ешь себе подобных, да, ты раздражающий, немного бесящий и совсем не умеющий фильтровать слова. Но мы ведь... Не выгоняем тебя. Не бросаем. Мы всё ещё рядом и готовы поддержать тебя. Как бы ты ни винил себя и ни говорил, что ты плохой человек, ты всё равно остаёшься дорогим и любимым. Ты... Ты важен нам, ангел. Ты важен мне.       — почему? Почему вы это говорите? Почему вы так относитесь ко мне? За что? Чем я заслужил ваше внимание? Почему вы приклеились ко мне? Я ничем не отличаюсь от других грешных душ. Только тем, что я хуже. Жёстче. Безжалостней. Почему я?       — потому... — Люцифер сглотнул. Это так сложно было говорить. — потому что ты смотришь на меня, а не на мою корону. Тебе плевать на мой титул и статус. И, наверное, я должен был бы стереть тебя в пепел за это. Но... Но мне это нравится. Нравится то, что ты говоришь мне всё, что думаешь. Что не боишься последствий. Готов сражаться со мной. Ты не просто грешник, Ал. Ты человек с большим эго и закрытой дверью в сердце, ключ от которой сплавил. Впервые за эти тысячелетия мне стал кто-то интересен. Впервые кто-то вызывает во мне столько эмоций. Особенно противоречивых. Прекрати говорить, что ты обычный. Для меня ты источник света, силы, чувств. Спасибо, что ты есть. Не знаю, каким бы я был без тебя.       Аластор опустил голову. Почувствовал, как по щеке бежит капля. Не кровь. То, что он презирал.       Он никогда не плакал. Особенно в присутствии других людей. Случаи со слезами боли он не считал, ибо это немного другое. Но слёзы отчаяния... Так стыдно плакать из-за чувств. Это такая слабость.       — прости меня. Прости, что сделал тебе больно. Я знаю, что ты меня не простишь. Я сам себя уже не прощу. Но, пожалуйста, дай мне хотя бы возможность быть тем, кто поможет тебе встать.

Обнимите меня. Пожалуйста. Мне холодно.

      — я устал, Люцифер. Устал от того, что я не могу быть кем-то слабым. Устал, что никто не вызывает у меня доверия и я не могу сказать кому-то важных слов или попросить что-то сделать мне. Устал, что от меня что-то требуют. Я просто хотел быть человеком. Быть... Счастливым. Разве мне нельзя?...       — Аластор... — он вздохнул, отводя взгляд. Он сам не знал ответа.       — знаете, иногда так хочется, чтобы кто-то просто посидел рядом. Слышать чужое дыхание. Его звучание так успокаивает. Чувствовать тепло, исходящее от чужого тела. Ощущать ласковые, невесомые прикосновения на себе. Расслабиться в руках, которые будут крепко держать. — он выпрямился, смотря на короля, который растерянно сжимал простынь под собой. — но я боюсь. Боюсь, когда кто-то рядом. Когда кто-то приближается слишком близко. Я пытался преодолеть это. Но... Но каждый раз, когда меня касаются, я вспоминаю. Вспоминаю и не хочу, чтобы это повторялось. Просто не могу воспринять то, что прикосновения могут быть приятными. Знаете, я ненавижу своё тело. Не потому, что оно мне не нравится. Потому что им пользовались, как моим слабым местом. Я бурно реагирую на каждое касание. Из-за этого меня трогали только сильнее. Мне страшно, когда чужие руки касаются меня. Потому что чаще всего мне от этого было больно. Вспомните, когда-то вы лечили мне рану. Я всё ещё ощущаю ваши прикосновения на своих ушах. Я их ненавидел. Но, тогда, когда вы их мне трогали, мне они начали нравиться. Не как украшение или слабая зона. Как часть меня. Кажется, вы пока единственный, чьи прикосновения не доставили мне боли и стали приятными. Даже во время... Ну, вы поняли. Но это не значит, что я вас простил.       Люцифер не моргал, смотря на Аластора, который кусал губу, отведя взгляд. Это было так... Искренне. Он никогда бы не подумал, что услышит такое от него. Особенно в свой адрес. Особенно что-то хорошее в свой адрес.       Аластор сам не знал, почему так много говорит. Так много откровенного, личного. Он ни с кем не делился этим. И Люцифер всегда был тем, кто стоял на последнем месте в списке тех, кому бы он осмелился рассказывать хоть словечко из его недавнего монолога. Но сейчас, когда он сидит тут, после кошмара и, кажется, панической атаки, в крови, после плена, где его пытали, после всего того дерьма, Люцифер находится с ним. Терпит. Переживает. Не уходит. Он, король, плакал. Плакал из-за него. И сейчас плачет. И тут Аластор понял, что тот стремительно поднимается наверх по списку. Он знал — Люцифер не расскажет. Не посмеётся. Не осудит. Он спас его. Два раза как минимум. И сейчас спасает. Внутри образовалось необъяснимое доверие.       — спасибо. — улыбнулся Самаэль. — спасибо, правда. Это приятно слышать. Я рад, что я не вызываю у тебя что-то, что вызывают те ублюдки, причинившие тебе боль. Прости ещё раз за то, что я сделал. Я сам уже ненавижу себя за это...       — мне холодно. — тихо, словно боясь, что его услышат, сказал Аластор. Его уши чуть дёрнулись.       — холодно? — Люцифер обеспокоенно нахмурился. — может, одеяло ещё одно? Чего-нибудь горячего? Может, одежду потеплее дать? — он сел на колени, окидывая взглядом комнату, словно ища что-то.       — нет, погодите! — Аластор вздохнул, закатывая глаза. — я имею ввиду... Другое. — Люцифер замер, тупо глядя на него. Кажется, можно было почувствовать, как закипает его мозг. Глаза расфокусировались. Он нахмурился, осмысливая чужие глаза. Спустя несколько секунд Аластор не выдержал. Он сел, подползая чуть ближе к королю. — вы серьёзно такой тупой?! Я тут уже чуть ли не напрямую говорю, а вы всё никак не догоняете?!       — ...ты хочешь, чтобы я окно закрыл? — Люцифер растерянно моргнул, виновато улыбнувшись. Аластор застонал, отворачивая голову. Свет в комнате был тусклый — только ночник с мягким тёплым светом освещал маленький участок комнаты. Но даже так Люцифер увидел еле заметный румянец на чужих скулах.       — да обнимите меня уже просто, придурок недогоняющий!       — оу... — Люцифер хлопнул себя по лбу. Он пиздец тупой. Как нельзя было догадаться? Стоп... — погоди, что ты сказал?       —ой, всё. Я не буду повторять. — Аластор, окончательно отвернувшись к нему спиной, уставился в стену.       — ты что, правда хочешь, чтобы я обнял? — олень не ответил. Лишь плечи слегка напрягись. — это... Действительно то, что тебя сможет... Согреть? — снова нет ответа.       Тогда Люцифер решил, что дальше тупить и медлить уже нельзя. Он мягко коснулся чужого плеча. Слегка потянул тело на себя. Аластор, скрестив руки на груди, сидел, не двигаясь. Но, когда его развернули, аккуратно повалив на себя, он ничего не сделал против.       Люцифер обхватил его тело, прижимая к себе. Он держал его аккуратно, боясь, что одно неверное движение — и Аластор рассыпется. Сердце колотилось бешено. Он не верил, что сейчас держит его в своих руках. Особенно если считать, что инициатива была даже не его.       Аластор прижался лбом к напряжённому плечу. Он чувствовал, как застывшая кровь неприятно царапалась. Но ему важнее сейчас было то, как его обнимают. Он прикрыл глаза. Люцифер был тёплым. Он будто горел внутри. Горел от чувств, от эмоций. К нему хотелось прижиматься, греться. С холодной кожей Аластора он очень сильно контрастировал. И это было так... Необычно. Но приятно. Приятно чувствовать, как постепенно поднимается температура собственного тела.       Люцифер мягко, почти неуверенно провёл пальцами по чужой спине. Повторил это. Потом ещё раз. И ещё... Вскоре невесомые прикосновения переросли в ласковые поглаживания. Он положил подбородок на алую макушку.       Аластор обмяк в чужих руках. Его дыхание было неровным, глубоким. Он вспомнил маму. Как она нежно держала его в своих руках, пела лёгким, воздушным и приятным голосом колыбельную, гладила по волосам. Он почувствовал, как сердце сжимается. Сейчас он снова стал тем маленьким мальчиком. Люцифер напоминал мать. Тёплые руки, которые бережно касаются его, оберегают. Да, король был вовсе не женщиной. Да и ладони были его больше, грубее на ощупь. Но не менее ласковыми и любящими. Таким рукам можно было доверится. Таким рукам хотелось отдаться. Без остатков и сомнений.       Люцифер чувствовал, как трясется чужое тело. Как пальцы вцепляются в его спину, а плечо становится мокрым. Он ближе притянул к себе Аластора, прижимаясь губами к волосам. Он сам еле держался. Но нельзя сейчас давать слабину.       — я пойду помоюсь. — спустя неопределённое время олень отстранился, тут же отворачивая голову, чтобы Люцифер не увидел мокрые дорожки. Он медленно подполз к краю кровати. Спустил ноги на пол. Тело все ещё плохо слушалось.       — хорошо. Я посижу тут. — Люцифер встал за ним следом, следя за каждым шагом, готовый помочь в любой момент.

***

      Аластор тёр своё тело до онемения. Кожа была красной, в местах стёртой. Он не жалел себя. Тёр так, будто моет не своё тело, а ковёр.       Он хотел отмыться. Смыть с себя всё. Смыть прикосновения. Порезы. Синяки. Всё, что оставляли на нём. Кровь, — и старая, и новая, — смешивалась с водой. Казалось, вместе с этим уходит и грязь. Физическая. Ментальная. Тело отмыть можно. Но только не своё нутро.

***

      — ангел, тебе нужно поесть. — Люцифер стоял у стола, изучая бумаги на нём. Аластор только вышел из ванной комнаты, смахнув воду с чёлки.       — нет. — буркнул он, демонстративно складывая руки на груди и плюхаясь на постель. Люцифер выгнул бровь, повернув голову в его сторону. Усмехнувшись, он сделал шаг к нему.       — Ал, давай по-взрослому. Ты хуй знает сколько времени голодаешь. — он присел рядом, заглядывая в чужое лицо, которое было чуть нахмурено. — твоему организму нужна еда.       — вообще-то в аду пища — не обязательная потребность! — Аластор косо глянул на Люцифера.       — ты на себя взгляди! — Люцифер приподнял брови, выбрасывая руки в жесте, мол, "посмотри!". — у тебя, блядь, вес в четыре раза меньше, чем рост! Ты вообще придурок?! Я могу обхватить твоё тело одной рукой, и ещё останется свободное место!       — ой, не преувеличиваете. — фыркнул Аластор, закатывая глаза.       — да я тут преуменьшаю! — Люцифер недовольно нахмурился. Он вдруг сзади взял бархатный халат, который был на Аласторе, и потянул назад. Ткань натянулась, обтягивая тело. Он ахнул, качая головой. — видишь?!       — эй! — демон опешил, дергая халат, чтобы он вновь висел на нем, скрывая худобу. — ой, всё, хватит.       — окей. Тогда просто сейчас накормлю тебя. — пожал плечами Люцифер.       — нет. — перечил ему Аластор, чуть отодвинувшись.       — да. — Люцифер пополз за ним следом.       — нет. — упрямо продолжал он, тихо шипя помехами.       — да.       — нет.       — да.       — нет.       — да.       — нет.       — да.       — нет.       — да.       — нет.       — да.       — нет.       — да.       — нет.       — да почему?!       — не хочу.       — я ведь всё равно заставлю тебя.       — попробуйте.       — а вот и попробую!       — а вот попробуйте.       — Обещаю, ты сейчас будешь есть, как миленький.       — нет.       — да.       — нет.       — да.       — нет.       — нет.       — да.       — нет.       — да.       — ха! Вот видишь?! — Люцифер победно улыбнулся, материзуя в воздухе тарелку. Аластор глупо захлопал глазами. Блядь, его так глупо развели? Это же детский трюк, твою-то мать!       — да не буду я! — он обиженно надул губы, отворачиваясь. Люцифер закатил глаза.       — если ты сам сейчас не поешь, я посажу тебя к себе на колени и накормлю сам. — Аластор медленно повернул голову к нему, сверкая глазами. Люцифер ухмыльнулся. Теперь-то он точно сам съест всё.       — всё равно не буду. — ах вот как. Решил вызов кинуть? На слабо взять? Не на того нарвался.       Люцифер щелкнул пальцами. Уже в следующее мгновение Аластор сидел у него на коленях, прижимаясь спиной к его груди. Видимо, не ожидавший такого, он застыл, как статуя, и лишь ушки слегка дрогнули. Влажные волосы приятно касались чужого лица. Люцифер чувствовал бёдрами, как хвостик виляет, создавая между ними трение.       — ну что, малыш, будем кушать? — довольно улыбнулся он. Вытянув руки, он обвил Аластора в районе груди, чтобы было удобнее. Тот заёрзал, тяжело пыхтя.       — bâtard — пробурчал олень, пытаясь выбраться, но его сильнее прижали к себе.       — ты меня же сейчас обозвал, да? — спросил Люцифер без тени обиды, слегка ухмыльнувшись. — придурок? Уёбок? Мразь? Тварь?       — почти. Но и ваши варианты подходят. — Люцифер тихо хихикнул, с мягкостью смотря на Аластора.       — знаешь, можешь обзывать меня, сколько хочешь. — он положил голову ему на плечо, чтобы лучше видеть такое красивое лицо, покрытое нежным румянцем. — всё равно я нихуя не понимаю и заслужил. Да и твой голос звучит очень... Красиво.       — то есть в обычной речи он не красивый? — с наигранной обидой сказал он, хмурясь. Люцифер выгнул бровь, растерявшись.       — я такого не говорил. — хмыкнул он.       — но вы намекнули. — настаивал Аластор, сощурившись.       — ни на что я не намекал! — продолжал оправдываться Люцифер.       — намекнули.       — да нет же!       — намекнули.       — ой, не начинай, а. — цокнул Люцифер, закатывая глаза. — у тебя всегда голос красивый. Будь это твой китайский, английский, шёпот... Стоны...       — это французский, бестолочь. — Аластор слегка ухмыльнулся уголком губ. — и, блядь, что вы последнее сказали?       — ничего. Сядь нормально! — Люцифер сильнее прижал его к своей груди, не давая возможности выбраться.       — мне некомфортно! — буркнул Аластор. Его уши недовольно поджались.       — будешь сам есть?       — нет.       — ну, значит, терпи. — хихикнул король, взяв тарелку в руке поудобнее. — самолётиком? — увидев скептический взгляд, полный злости, он понял, что это было лишним. — окей. За папу есть, как понимаю, не будешь?       — вы что, блядь, издеваетесь? — сквозь зубы прошипел он, но искренней обиды не было, лишь раздражение.       — прости, не смог удержаться. — закусив губу, чтобы случайно не улыбнуться, король зачерпнул немного импровизированного бульона, поднося его к чужому рту. Аластор сморщился, отворачивая голову.       — фе. Что это? — он нахмурился, с недоверием смотря на жидкость.       — супчик.       — а другого, чтоли, нельзя? — Аластор сложил брови домиком, с надеждой посмотрев на Люцифера.       — ешь давай. Тебе нельзя тяжёлую пищу.       — бе-бе-бе.       — ангел, тебе за сотку перевалило. Ты что, серьёзно сейчас гримасничать будешь?       — идите в баню.       — ого. А что не в пизду сразу?       — а что, так хотите туда?       — ах ты...       — хе! Смотрите-ка! Вас какой-то новорожденный грешник урыл! — самодовольно улыбнулся Аластор.       — да иди ты. Так, мы ели, вообще-то. — вернулся к главному он.       — я эту хуйню есть не буду! — Аластор демонстративно дёрнул подбородком. — либо давайте нормальную еду, либо идите нахуй!       — ангел. — тихо выдохнул он. Тон был таким, что хотелось сразу заткнуться и слушаться. — я так-то о тебе переживаю. Я и сам бы тебя напичкал едой, но у твоего желудка будет отторжение. Я просто хочу, чтобы твой организм заработал и смог принять пищу. Пожалуйста. Завтра я тебе что-нибудь получше дам. Если будешь себя хорошо вести. — он умоляюще посмотрел на него. Аластор цокнул, опуская голову. Его плечи напряглись.       — обещаете? — тихо спросил он. Люцифер радостно закивал.       — да. Обещаю.       Аластор вздохнул, выпрямляясь. Люцифер вновь поднёс ложку к его сомкнутым губам, чуть нажимая на них. Поколебавшись, тот всё же приоткрыл рот через силу, жмурясь. Бульон был в меру тёплым, не то, чтобы вкусным, но съедобным. Чувствовались отголоски каких-то трав. Он проглотил это нечто. Жидкость приятно текла по стенкам, попадая в месяцами пустой желудок. Интересно, а Люцифер сам делал это?       — нормально? — обеспокоено спросил тот, надеясь, что организм не вывернет это наружу, ибо это будет очень плохо.       — мгм, сойдёт. — Люцифер кивнул, облегченно облизывая губы.       — давай. За маму... — с игривостью в голосе сказал он, поднося вторую ложку.       — вы что, блядь, серьёзно?       — абсолютно. — расплылся в ухмылке Люцифер.       — вы придурок. — вздохнул Аластор, чуть качая головой.       — знаю. Ешь давай.       — хорошо, мамочка. — хмыкнул Аластор, открывая рот. Люцифер тут же влил в него бульон.       — тогда уж папочка. — ехидно сказал он, довольствуясь выражением чужого лица лица. Аластор сморщился.       Постепенно тарелка пустела. С каждой ложкой Люцифер говорил всё разных людей. Чарли там, Вэгги, Хаск. Аластор не сильно противился, ибо было как-то всё равно. Не увиливать же, как ребёнок, от имени, произнесенного во время порции еды, положеной в рот.       — за своего Люцифера... — что он там говорил? Забудьте. Аластор сомкнул губы, не давая очередной ложке попасть в рот. Люцифер приподнял брови. Потом мягко рассмеялся, умиляясь лицом оленя. — ладно, понял. Но это было обидно.       Вскоре вся эта жижа была в нём. Аластор, уже не сильно напрягаясь и сопротивляясь, прилёг на чужое плечо, молча смотря в стену. Его дыхание было глубоким, размерным. Он пытался привыкнуть к тому, что желудок теперь не пустой. Да, то, что он ел, сложно едой назвать, но всё же это уже не просто вода. Люцифер убрал тарелку, что тут же испарилась.       — ну как? — спросил он, заглядывая в чужие глаза.       — неплохо. — Аластор пожал плечами. Он помолчал, задумчиво двигая в воздухе ногой. — пиздец, я сейчас сижу на коленях короля Ада, который только что кормил меня с ложечки.       — тебе что-то не нравится? — промурлыкал Люцифер, чуть ближе прижимая его к себе.       — ага. Вы.       — это было грубо.       — всё, отпускайте. — Аластор попытался встать, но его вновь притянули назад.       — эй! Я тебя тут только что заставлял есть и терпел твои детские выходки! — он с театральной обидой надул губы. — может, хоть спасибо скажешь? Или, может... Поцелуешь? В щёчку.       — ещё что. — весело фыркнул Аластор, смотря на него. — может, мне вам еще серенаду спеть?       — а что? Я не против... — протянул Люцифер, чуть щурясь.       — окей. — он вдруг вдохнул воздуха в лёгкие и... Запел. — спасибо, король мой! Впредь вы великий герой! П-...       — понял. — Люцифер закрыл его рот ладонью, приподнимая брови. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Но Люцифер не выдержал, разлившись в смехе. Аластор, глядя на него, не смог сдержать широкой искренней улыбки.       — вы не дали допеть! — он нахмурился, но его глаза светились.       — прости-прости. — Люцифер закусил губу, весело улыбаясь. — продолжай.       — а все! Вы сбили меня! Не буду больше вам серенады сочинять. — он сложил руки на груди.       — ну не-ет... Ангел, у тебя так хорошо получается. — Люцифер приобнял его за талию. Аластор закатил глаза. Подлизывается, сука.       — вы, конечно, хороший такой, но от вас сейчас хочу лишь покой. — продолжил он, ухмыльнувшись. Люцифер мягко хихикнул, ослабляя хватку, чтобы теперь Аластор мог слезть.       — ты прекрасен, ангел.       Аластор настойчиво игнорировал эти ласковые слова, но они всё равно отдавались теплом где-то в груди. Он поспешно встал, поправляя свой халат, который чуть спал с плеч.       — я спать. — прокашлялся он, садясь на край кровати рядом с Люцифером, который тут же отодвинулся, давая место.       — спокойной ночи. — король улыбнулся, перемещаясь на всё то же кресло в углу комнаты. Аластор лишь промычал в ответ.       Он лёг на кровать. Удобно устроился на постели. Прикрыл глаза. Он устал за сегодня. Он ничего такого не делал, но слабость в мышцах всё равно была.       Но, закрывая глаза, он видел перед собой отца. Чувствовал, как его руки блуждают по телу. Изучают каждый сантиметр. Вспоминал его вечно пьяное лицо, которое было и без того уродливым. Нет. Он не сможет заснуть. Только не после того, как увидел его во сне, который казался настолько реальным, что прийти в реальность после него было проблематично.       Он открыл глаза, тупо глядя в потолок. За плотно закрытыми шторами, что колыхались от легкого ветра, слышались тихие, дальние крики, возгласы. Часы на стене методично били каждую секунду. Он вздохнул, переворачиваясь на бок.       — спите? — тихо спросил он, кусая щёку изнутри.       — нет. — раздался такой же шёпот, а потом тихое шуршание.       — а что так? — Аластор чуть повернул голову, видя в темноте силуэт на кресле.       — мне не обязательно спать. Да и я слежу за твоим сном. Но он, кажется, у тебя не идёт.       — ага. — вздохнул он, отводя взгляд. — ...можете поближе сесть?       — на кровать, чтоли? — удивился Люцифер.       — я сказал поближе, но не ко мне, дегенерат. — буркнул Аластор. И почему он вообще это просит? Ещё и, кажется, смущается.       — понял. Прости. — Люцифер покалебался. Щелкнул пальцами. Теперь он сидел в метре от чужой постели, положив ногу на ногу.       — ближе. — прошептал Аластор прикрывая глаза. Король опешил, но послушно пододвинулся к нему. — ещё.       В итоге он сидел буквально впритык с кроватью. И смысл этого? Легче было бы к нему лечь. Ах, да, это же Аластор. Чему он удивляется. К слову, тот стал значительно спокойнее. Пусть даже во мраке было видно, как смущённо дёргаются его ушки.       — я буду рядом всю ночь. Если что – разбужу. Не бойся сна. Это же всё не по-настоящему. — он улыбнулся, откидываясь на спинку.       Не настоящее. Но не менее страшное, пугающее и больное.

Ты сплавил ключ к своей душе. Тогда я сделаю новый.