Наказание.

      Люцифер лежал на боку, смотря на мордочку мирно спящего Аластора. Весь ад уже во всю бодрствовал. За окном шумели двигатели машин, вдалеке слышались громкие взрывы и крики агонии. Отель кипел работой, даже досюда доносились голоса работников. В общем, все чем-то занимались. Все, кроме них.       — Ал. — Люцифер, как бы ни хотел и дальше смотреть в это прекрасное лицо, все же решил разбудить спящую красавицу. Но принцесска на его шёпот никак не отреагировала. — ангелочек. — Аластор даже не шевельнулся, продолжая спать. Да уж. Разбудить его всегда было проблемой. А сейчас так тем более.       Люцифер решил дать оленю еще парочку минут, в это время с обожанием следя за каждым его вздохом и трепетом ресниц. Демон сладко сопел, изредка подрагивая во сне от резких звуков за пределами комнаты.       — Аластор, просыпайся. — продолжил попытки король, чуть приподнимая голову от подушки. Олень слегка нахмурился, но вновь не пробудился. — малыш, уже четвёртый час. — грешник недовольно замычал, наконец-то хоть немного подав знаки жизни. Он попытался открыть глаза, но веки решили, что ещё рано и снова закрылись. — давай-давай. Мы ещё в аквапарк должны успеть до закрытия.       — Люцифер, ты больной? Какой аквапарк… — Аластор, чей голос мило охрип, чуть нахмурился, не открывая глаз.       — как «какой»? — усмехнулся король. — тот, где ты хотел на акулах покататься. Или ты всё-таки больше хочешь нудистов на пляже в рыцарей превращать?       Аластор всё же смог открыть глаза, смотря на Люцифера, как на главного придурка.       — что ты несёшь? — фыркнул олень. Самаэль выгнул бровь, шире улыбаясь. Демон медленно моргнул и вдруг понял, что не помнит, как они легли спать, а значит, что он был реально пьян. И, кажется, он успел наговорить всякой ерунды. Позор. —…я правда такую чушь сказал?       — мгм. — довольно промычал Люцифер, пододвигаясь к нему ближе. — а ещё я теперь твой попугайчик.       — какой ужас. — Аластор хныкнул, закрывая лицо ладонями.       — а по мне наоборот. — хихикнул Люцифер, положив подбородок на его грудь. — ты такой миленький глупыш был… Я еле сдержался, чтобы не затискать тебя.       — прости, я не планировал выпивать до такой степени. — сквозь ладони его голос был еле разборчивым. И даже через них румянец на скулах всё равно было видно.       — эй, ангел. — Люцифер мягко положил свои руки на его. Он нежно отвёл их от лица, заглядывая в алые глаза, что упорно не смотрели в ответ. — в этом нет ничего страшного. Такое часто бывает. И у меня, и у других. Знаешь, это даже хорошо. Значит, ты не боишься со мной отпустить контроль. Это ведь хорошо, правда? — он улыбнулся, погладив его щёку. Аластор вздохнул, слегка кивнув.       — надеюсь, я только говорил ерунду? — демон усмехнулся, всё же встретившись с ним взглядами.       —…в смысле? — Люцифер удивлённо приподнял брови. — а ты что, ещё и делать что-то можешь?       — ага. — хмыкнул Аластор. — и не сказать, что это что-то безобидное и… Адекватное.       — офигеть. Я хочу на это посмотреть.       — ха. ха. ха. Очень смешно.       Самаэль закатил глаза. Он перевернулся, чтобы вновь лежать боком лицом к нему.       — так, ладно. — вздохнул он, смотря время на часах. — поднимай свои прекрасные ягодицы с постели. Уже скоро темнеть начнёт.       — не хочу. — Аластор показал ему язык, уткнувшись лицом в подушку.       — солнце моё, вставай. — Люцифер потряс его за плечо. Олень недовольно нахмурился, дергая рукой. — я же тебе не дам спать.       — ну и ладно. — демон с усмешкой перевернулся на живот, обняв подушку и повернув голову в противоположную сторону от короля.       Люцифер обречённо застонал, откидываясь назад. Ну вот что это такое?! Раньше этот олень вставал с первыми лучами солнца, — раньше всех! И уходил в свою комнату только когда остальные расходились! А сейчас что?       Хотя.       В данной ситуации есть и свои плюсы.       Не хочет вставать? Отлично. Тогда можно пока позаниматься кое-чем поинтереснее. Может, хоть тогда согласится проснуться.       От прикосновения к лопаткам Аластор вздрогнул, но, вместо того, чтобы отстраниться, лишь повёл плечом, давая Люциферу разрешение продолжать. Король, усмехнувшись собственной наглости, повёл рукой вверх-вниз по его спине. Рубашка предательски задралась, открывая кожу прохладному воздуху, но радиоведущему было уже всё равно — поглаживания оказались настолько приятными, что он начал проваливаться в сон.       Однако шаловливая ручка Люцифера не думала останавливаться. Едва слышно посмеиваясь, он направил её ниже, ловко огибая извивающийся хвост (который так и норовил прижаться к ладони!), и плавно скользнул к округлостям, намереваясь продолжить дальше.       Ладонь короля легла на ягодицу и принялась деловито её ощупывать, сжимая с умеренным напором — приятно, но без фанатизма. Аластор даже бровью не повёл: расслаблен до предела, сонный и податливый, а тут ещё и лежит так, словно сам напрашивается. Ну как тут удержаться и не изучить предложенный материал вдоль и поперёк?       Прикрыв глаза, Люцифер улыбнулся так довольно, будто только что выиграл спор с самим собой. Пальцы его, словно загипнотизированные, продолжали вырисовывать круги на упругом теле, сжимая и отпуская, пока ткань штанов не сбилась в плотные складки под ладонью.       И тут его осенило.       Ткань.       Она, чёрт возьми, мешала. И это было непростительно.       Пальцы скользнули обратно на спину, и голую кожу обожгло их жаром — Аластор был прохладен и безмятежен, а Люцифер горел с каждым прикосновением всё ярче.       Ладонь спустилась ниже, задержалась на резинке штанов, с лёгкой усмешкой нащупала край… и через мгновение уже нырнула внутрь, ощутив плоть в полной мере. Без белья.       Люцифер мог бы поклясться, что вообще-то планировал ограничиться штанами! Это вышло случайно. Ну, почти.       Его глаза распахнулись, зрачки расширились, а взгляд устремился туда, где рука исчезла под тканью. Отлично. Он сам себя загнал в угол, и эта ловушка была до одури приятной.       Король блаженно выдохнул, прижимаясь вплотную к любимому телу, и его горячее дыхание опалило открытый участок шеи. Пальцы тем временем уже вовсю изучали доставшийся экспонат без малейших помех. Он, честно, чувствовал себя так, словно вознёсся обратно к небесам.       — что ты делаешь? — сонный Аластор скосил взгляд на свой зад, который лапал король ада. Ему же это снится, да?       — трогаю тебя. — промурлыкал Люцифер, укладывая подбородок на его плечо так, чтобы видеть хотя бы край чужого лица. Его рука не останавливалась, продолжая двигаться.       — Люцифер, у тебя что, фетиш на мою задницу? — пробурчал желающий поскорее вернуться в царство Морфея Аластор.       — лучше бы так. — вздохнул король, потеревшись щекой о его предплечье. — а так у меня фетиш на тебя.       — о, боже мой. — простонал демон, сжимая подушку так, что она стала меньше раза в два.       — эй! Ты что, мутишь с моим отцом за моей спиной? — Люцифер обидчиво нахмурился, в отместку сжав ягодицу до лёгких отметин. Аластор бросил на него скептический взгляд.       — да не нужен мне твой отец. Он же старый! Как и ты, впрочем… Но ты хоть помоложе немного. Хотя, я в любом случае получаюсь геронтофил.       —…кто?       — не забивай этим свою головушку.       — но мне интересно!       — ой, да ладно, в кроссворде, может, попадётся такое. Узнаешь из подсказок.       — хватит над моим возрастом смеяться!       — я не смеюсь, дорогой. Я забочусь. Поэтому у меня под рукой всегда есть тонометр.       — я тебе это припомню.       — хорошо. Я тебе напомню, что ты мне припомнишь.       —вот ты…       Не найдя слов, Люцифер решил просто усилить натиск, начиная хорошо так мять его половинки. Аластор даже слегка сжался от напора.       — всё, прекращай. — олень поёрзал, желая скинуть с себя руку, только вот как он её скинет, если она взаперти его же штанов.       — неа. — зловеще хихикнул Люцифер. — я же говорю, что не дам тебе спать.       — ах вот как?       — ах вот так.       — тогда я из принципа буду спать! — Аластор демонстративно улёгся удобнее, закрывая глаза.       Ну, ладненько.       Люцифер довольно оскалился, продолжая мять чужие ягодицы, словно это самый лучший антистресс для него. Хотя… Так и есть.       Возможно, Аластор и вправду бы мог дальше спать. Да даже просто полежать. Он уже привык к тому, что король трогает его, где не попадя. Но сейчас из-за его движений ткань штанов тёрлась о хвостик. А это, извините, уже серьёзно.       Он уже не дышал — почти. Каждый вдох приходилось выдавливать сквозь стиснутые зубы, чтобы не сорваться на предательский выдох. Веки дрожали, но он не смел их открыть — знал, что стоило лишь взглянуть в эти насмешливые золотые глаза, и всё, конец игре.       Ткань, казалось, обрела собственную волю: она то сдавливала хвост, заставляя его прижаться к копчику, то приподнималась, давая ему волю выпрямиться. Дырочка, что была сделана специально для этой части тела, добавляла своей перчинки, иногда позволяя кончику высунуться наружу, почти сразу же вновь возвращая в тёмное пространство. Каждое прикосновение — как электрический разряд, от которого сводило мышцы живота.       А рука короля… Она двигалась медленно, с намеренной небрежностью. И каждый раз, когда пальцы Люцифера случайно скользили по нежным волоскам, по спине прокатывалась горячая волна, заставляя копытца дергаться и впиваться в простыни.       Он обещал себе: он выдержит. Он не проиграет. Но с каждой секундой это обещание становилось всё хрупче, как лёд под ногами бегущего.       Он лежал неподвижно, но внутри всё дрожало. И сейчас речь шла не о хвосте — тот, конечно, сводил с ума, извиваясь и прижимаясь к копчику при каждом прикосновении. Но дело было в другом.       В самом Люцифере.       Раньше он касался его часто — легко, по-свойски, почти небрежно. И это давно перестало удивлять. Но всегда — поверх ткани. Всегда там, где можно было списать на случайность или на ту особую фамильярность, что давно стала привычной. Сейчас же пальцы короля скользили по голой коже. Под одеждой. По тем местам, куда он сам без нужды не заглядывал, не говоря уже о том, чтобы позволить прикоснуться другому.       И это было… странно.       До ломоты в висках. До того, как мир сузился до точки соприкосновения чужих пальцев и собственной кожи. Он не знал, как дышать, как притворяться спящим, когда каждая клетка тела предательски выгибалась навстречу этим прикосновениям.       Но самое пугающее — не странность.       А то, что не было отвращения.       Он ждал его, как щит, как стену, как единственное спасение. Оно должно было прийти — резкое, холодное, отрезвляющее. Но не пришло. Вместо этого под кожей разрасталась совсем другая волна: неловкость — тягучая, липкая, от которой хотелось сжаться в комок и одновременно растечься по простыням; неизвестность — он не понимал, что это значит, куда ведёт, чем закончится и стоит ли вообще останавливаться.       И интимность.       Такая, от которой перехватывало горло. Такая, что любые слова казались слишком грубыми, а мысли — слишком громкими для этой тишины. Потому что Люцифер трогал его не как врага, не как соперника, не как того, кого можно сломать или унизить. А иначе. Так, будто его тело стоило изучать. Будто каждое прикосновение имело значение, выходящее далеко за пределы их дурацкого спора.       Он не знал, что с этим делать.       Знал только одно: там, глубоко внутри, в самом потаённом уголке, где он боялся признаваться даже самому себе, шевелилось что-то тёплое. И оно хотело, чтобы Люцифер продолжал. Хотело, чтобы эти пальцы не останавливались. Хотело, чтобы король наклонился ещё ниже и прошептал то, что он так боялся услышать.       Или, может быть, то, что так отчаянно ждал.       Когда большой палец провёл по коже возле основания хвоста, слегка поцарапав, Аластор понял, что не может так.       — ладно, я встаю! — сказал он резко, приподнимаясь на локтях. — убирай руку!       — еще секундочку… — Люцифер прижался к нему теснее, пытаясь за последние мгновения как можно больше потрогать.       — Люцифер!       — ну ладно…       Рука вернулась наружу. Резинка со шлепком встретилась с кожей.       Аластор, с облегчением выдохнув, перевернулся на спину, блаженно прикрыв глаза. Долгое нахождение в одной позе задавило мышцы чуть-чуть ныть.       — теперь я знаю, как тебя будить. — промурлыкал Люцифер с довольной моськой, уперевшись щекой в предплечье демона.       — пожалуй, я больше не буду так долго спать. — усмехнулся Аластор, пытаясь привести свой организм в порядок.       — да неужели! — Самаэль приподнял руки к небесам, словно благодаря их за такой выбор его оленя. Ведущий лишь цокнул на такую сцену, принимая сидячие положение.       Острая, как нож для разделки мяса, боль, что до этого вообще никак не ощущалась, резко ударила в виски. В глазах на секунду потемнело, будто кто-то свет выключил. Аластор тихо застонал, хватаясь за голову, словно это как-то облегчит боль.       Люцифер, заметив его состояние, тут же оказался рядом с ним, нежно положив руку на его спину.       — похмелье? — с сочувственной улыбкой спросил он. Получив слабый кивок, король взял чужое лицо в ладони. — потерпи немного. — сказал он, прежде чем пальцы заискрились золотом.       От ладоней Люцифера шёл сухой, яростный жар — такой, от которого бы плавился металл и трескался камень. Но, странное дело: чем сильнее пекло снаружи, тем отчётливее прохлада разрасталась внутри черепа. Словно ледяной сквозняк гулял по извилинам, заглядывая в каждый тёмный уголок мозга. Гнетущая, вязкая боль, что до этого сжимала голову железным обручем, рассыпалась, будто старая ржавая цепь. Аластор медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, веки дрогнули и опустились.       — лучше? — спросил обеспокоенным голосом Люцифер, большими пальцами массируя чужие виски.       — лучше. — демон открыл глаза, слабо улыбнувшись. — спасибо… — шёпотом сказал он, кладя свою руку поверх королевской.       Люцифер не сдержался, притягивая его лицо к себе, чтобы оставить на лбу мягкий поцелуй. Аластор лишь закатил глаза.

***

      — я ведь правда любил их всех. — выдохнул Самаэль, и голос его дрогнул, как струна, готовая лопнуть. Он машинально барабанил пальцем по столу — будто отстукивая чей-то приговор. — да и сейчас люблю. До сих пор. Жаль только, что они меня — нет. Даже слушать не захотели. Словно я никогда и не был их братом и сыном.       Аластор мягко склонил голову набок, и в его глазах промелькнула та же боль, что носил в себе король.       — ты не виноват. — тихо сказал он.       Люцифер вскинул на него скептический взгляд — колючий, недоверчивый, но в глубине — отчаянно жаждущий услышать эти слова снова.       — то есть… нет, виноват. — поправился Аластор, чуть пожав плечом. — но ведь ты не желал раю зла. Это и твой дом был. И то, что твоя семья даже не захотела выслушать тебя… это не делает тебя крайним. В этой истории нет правых. Есть только боль, которую каждый носит по-своему.       Грешник бесшумно поднялся из-за стола и, не спеша, словно давая Люциферу время отвести взгляд, приблизился к королю. Их разделял лишь шаг.       — эта ситуация лишь показывает одну простую вещь. — продолжил Аластор, и голос его стал глубже, серьёзнее, чем обычно. — святости не существует. Даже божественные сущности совершают ошибки. Ты всего лишь хотел доказать всем — себе, им, миру, — что тоже способен творить благо. А твои братья и отец… они даже не дали тебе шанса. Не выслушали родного ангела.       Он улыбнулся — широко, почти ослепительно, и в этой улыбке не было ни капли насмешки. Только тепло. Аластор протянул руку и провёл пальцами по золотистым волосам Люцифера — легко, бережно, будто тот был не падшим Серафимом, а потерянным ребёнком.       — ты не должен винить себя и защищать свою семью. — добавил он почти шёпотом. — потому что они тоже поступили неправильно. Отец любил тебя — да, возможно. Но он изгнал тебя сразу же. Не задав вопросов. Не дав ни минуты на объяснение. Любовь без права голоса — разве это любовь?       Самаэль замер.       В горле встал тугой ком, глаза защипало, и он понял, что ещё секунда — и сломается. Серьёзно. Прямо здесь. Перед этим грешником, который только что сделал то, на что не решался никто за тысячи лет.       Аластор оправдывал его.       Не просто верил — нет. Он разобрал по косточкам всю эту трагедию и нашёл место для каждого. Даже для того, кого все давно записали в злодеи. Мало того — он доказал самому Люциферу, что вина лежит не только на нём одном. Что он не чудовище. Что он был… просто ангелом, который слишком сильно любил и слишком громко заявил об этом.       Он потянул Аластора на себя, заставляя того, мягко приземлиться на его колени. Олень удивленно распахнул глаза.       Самаэль прижал его к себе с такой силой, что, — ещё чуть-чуть сильнее, — и кости станут трескаться одна за другой.       — ты правда так считаешь? — тихо спросил он, словно боясь, что это всё ложь. Но демон привычно закатил глаза, улыбнувшись острой ухмылкой.       — нет, конечно. — фыркнул Аластор, но тут же смягчился. — просто знай, что ты для меня самый любимый из всех Морнингстаров.       Люцифер тихо засмеялся, прижимаясь своим лбом к чужому.       — а ты мой самый любимый оленёнок. И демонёнок. И каннибалёнок. И чертёнок… И человечёнок… И Аласторёнок…       — ш-ш. — он приложил к его губам палец, заставляя замолчать. — я понял.

***

      Люцифер задумчиво хмурился, глядя на отчёты, что дала им Чарли буквально час назад. Вроде ничего сложного, но, когда на тебя пристально смотрит один олень, сосредоточиться на бумагах невозможно. И вдобавок его нога ещё стучит под столом.       — ты что-то хочешь спросить? — не выдержал он, отодвинув документы в сторону. Аластор мялся, теперь сверля взглядом свои пальцы. — ангел, ты ведь знаешь, что можешь говорить всё, что в твоей прекрасной головушке.       Люцифер мягко улыбнулся, склонив голову вбок.       Аластор, встретив его взгляд, потерял всякие сомнения и смущения.       —…могу ли я попробовать твоей крови?       Окей. Это точно не то, что он ожидал услышать.       Самаэль выразительно выгнул бровь, растерянно забегав взглядом по уверенному лицу демона.       — солнце моё, я боюсь спросить, но мне как тебе её дать? В кружечку налить? — нервно усмехнулся он, потерев затылок.       — ну что ты. Можешь просто предоставить мне любую часть тела.       —…       —…я имею ввиду руку или шею, извращенная ты дурнушка.       Люцифер раздосадованно вздохнул, слегка улыбаясь. Но его улыбка быстро спала, стоило словам отфильтроваться в голове.       — ты меня укусить хочешь? — уточнил он. Аластор с довольной мордашкой закивал. —…милый, я ведь помню, что ты ешь всех, кого можно и нельзя. Мало ли ты мне оттяпаешь кусок плоти.       — ой, да ладно тебе! — махнул рукой олень. — у тебя, как у ангела, регенерация есть получше демонической.       — мне и не жалко, хоть сердце моё съешь, оно и без этого уже твоё. — выдохнул Люцифер, сложив руки в замок. — но, понимаешь, моя психика не выдержит того, как меня ест мой же возлюбленный.       — не проблема. Я тебе глаза завяжу. — пожал плечами Аластор.       — …ну, допустим, я надеялся, что на этом мы закончим. — Люцифер вздохнул с такой театральной тяжестью, будто нёс на плечах весь ад. — но, видимо, судьба решила иначе. Придётся раскрывать карты.       Люцифер откашлялся — коротко, сухо, словно сбрасывая остатки неловкости, — и вдруг стал серьёзным. Настолько, что Аластор, привыкший к его театральным выходкам, на мгновение растерялся. Взгляд короля упёрся в него с той самой тяжестью, которая не сулит ничего хорошего… или, наоборот, обещает слишком многое.       — кровь ангела — это не пища. Это яд. Сладкий, манящий, совершенный яд, который одурманивает разум сильнее любого адского зелья. Единожды попробовав, ты захочешь ещё. Не просто крови. Тебе захочется быть ближе. Касаться. Дышать одним воздухом. Слышать чужое сердце под своей ладонью. Жажда перерастёт в одержимость. Понимаешь, к чему я веду?       Аластор замер, впрочем, не выказывая ни тревоги, ни удивления. Только любопытство, острое, как лезвие, мелькнуло в глубине его алых глаз.       — кровь ангела — это не просто еда. Это наркотик. Он вызывает голод, который не утоляется одной каплей. Он заставляет тебя хотеть… большего. Моего тела. Моего дыхания. Моего тепла. Ты впустишь меня в свою голову, Аластор, и я останусь там навсегда.       Аластор моргнул.       А затем — усмехнулся.       — хм. — протянул он задумчиво, и в голосе его послышалось предвкушение. — а я и не знал, что божественный напиток идёт в комплекте с бонусной программой.       Он склонил голову набок, рассматривая Люцифера как меню в дорогом ресторане.       — и ты называешь это предупреждением? — спросил он, поднимаясь из-за стола и поправляя воротник. — я слышу в этом обещание.       Он подошёл к королю, заглянул в его глаза сверху вниз — но в этом взгляде не было ни грамма подчинения. Только вызов. И страсть.       — я, как ты сам сказал, каннибал, Люцифер. Я всегда хотел попробовать то, что недоступно другим. И если твоя кровь — это ключ к тому, чтобы обладать тобой целиком… то впусти меня. Я не боюсь сгореть. Я уже давно горю.       Он облизнул губы, и Люцифер увидел в этом жесте не голод — жажду. Ту самую, что не имеет дна.       — тем более. — добавил Аластор, уже почти касаясь его губ своим дыханием — кто, если не ты, даст мне такой шанс? Кто, если не ты, разбудит во мне то, чего я сам не знал?       Он усмехнулся и отступил на шаг, оставляя между ними пространство, полное электричества.       — так что… предупреждение принято. Но отказ отклонён.       — ты что, пьян? Опять? Когда успел только?       — я абсолютно трезв. Это чисто моё желание.       Кто же знал, что Аластор может быть таким искусителем, что у Люцифера аж в штанах стало тесно.       — назад будет уже не вернуться. — последний раз попытался отговорить его он.       — chérie, я иду только вперёд.       Он хочет крови? Будет ему кровь.       Одно движение — и мир вокруг перевернулся. Ровно на мгновение Аластор почувствовал головокружение, а в следующую секунду уже сидел на бёдрах Люцифера, оказавшись в плену чужих коленей и собственного бешено колотящегося сердца.       Король ада устроил его поудобнее, словно драгоценную ношу, и откинулся на руки, заведённые за спину, — поза открытая, почти беззащитная. Полный доступ. Полное доверие. Или полное безумие. Аластору было всё равно.       Глаза его горели тем самым огнём, который обычно предвещает либо величайшее падение, либо величайшее наслаждение. Пальцы, дрожащие от нетерпения, впились в пуговицы на рубашке Люцифера — той самой, что он накинул перед появлением дочери, чтобы не шокировать её своим обычным разгульным видом.       Четыре пуговицы. Всего четыре разделяли его от желанной плоти. Ещё одна — и одежда полетела бы прочь без всякой церемонии. Но Аластор взял себя в руки. Почти.       Хлопковая ткань скользнула по плечам, спустилась по спине, застряв на локтях — и перед взором демона открылась белоснежная кожа.       Аластор провёл языком по клыкам, смакуя предвкушение, и медленно, почти молитвенно, провёл носом от плеча вверх по шее. Вдыхал. Пил запах — терпкий, сладкий, с нотками чего-то божественного, что невозможно спутать ни с чем. Внутри всё клокотало, бурлило первобытным голодом, требовало впиться, вгрызться, взять своё прямо сейчас. Но Аластор сдерживался. Он хотел растянуть это наслаждение. Как дорогой ужин, как редкую музыку, которую не слушают наспех.       Кончик языка скользнул по коже, прокладывая влажную дорожку, ища идеальное место — там, где плоть нежнее всего, где нет костей, только тонкая, почти прозрачная преграда между ним и нектаром. Он остановился возле основания шеи, прямо над ключицей. Надавил. Чуть слышно, пробуя на ощупь, на упругость, на податливость.       И замер на мгновение, удивляясь самому себе.       Инициатором подобного он никогда не был. Сейчас же он истекал бы смущением и стыдом, если бы не этот пьянящий аромат — желанной крови и чужого разрешения. Запах, от которого у любого демона помутился бы рассудок.       Люцифер, словно чувствуя его колебания, послушно откинул голову назад, открывая глотку — беззащитно, доверчиво, почти вызывающе. Его дыхание участилось, но он не шевелился. Только чуть сжал пальцы на собственных запястьях, сдерживая дрожь.       Было страшно. Честно говоря, адски страшно. Не каждый день тебя в прямом смысле собираются сожрать. Даже если ты сам этого хочешь.       Зубы Аластора коснулись кожи — легко, почти ласково. Надавили, оставляя крошечные отметины, полумесяцы будущих следов, но не повреждая плоть. Пока не повреждая. Он тяжело дышал, и каждое дыхание вырывалось из груди с хрипом. Зверь внутри рвался наружу, требовал взять своё, но Аластор держал его на поводке, сжимая челюсти с такой силой, что сводило скулы.       Колени тряслись. От возбуждения, от напряжения, от дикой, почти болезненной потребности. Он не мог усидеть на месте — постоянно извивался на бёдрах Люцифера, приподнимался и снова опускался, ища опору, но находил лишь чужое тепло, которое сводило с ума ещё сильнее.       Каждое движение отдавалось внизу живота горячей волной. Каждый вдох приближал его к той грани, за которой уже не будет возврата. И он знал это. И всё равно продолжал.       Потому что клыки уже касались божественной кожи. Потому что кровь пахла раем.       И он собирался её попробовать.       Люцифер лишь вздрогнул, когда зубы вонзились в плоть. Даже больше от неожиданности, чем от боли.       Аластор отстранился, чтобы зачарованно посмотреть, как тягучая золотая кровь, словно мёд, стала стекать по коже.       Он больше не мог терпеть.

Какая ирония. Всю жизнь я презирал десерты. Считал их удел слабаков и детей. И вот я здесь, на коленях у короля ада, и готов молиться на каждый миллилитр его крови.

      Он аккуратно собрал капли, пробуя, смакуя, не торопясь. А потом — его накрыло.       Это не было похоже ни на что, что он пробовал раньше. Кровь демонов — кислая, с металлическим привкусом, иногда отдающая гнилью. Кровь грешников — терпкая, горькая, с нотками отчаяния. Но эта... эта была совсем иной.       Сладкая. Тягучая. Тёплая, как летний мёд, но с такой глубиной, с таким слоистым, сложным букетом, что у Аластора перехватило дыхание. Где-то на заднем плане чувствовалась лёгкая горчинка — тоска по утраченному раю. Едва уловимая нота сожаления. И в то же время — абсолютная, чистая мощь, от которой кружилась голова.       Вкус осел на языке, как бархат, как обещание. Разлился по нёбу, спустился в горло, и где-то по пути превратился в тепло, которое растеклось по груди, по рукам, по кончикам пальцев. Аластор почувствовал, как его сердце — то самое, что он считал давно мёртвым, — пропустило удар. А затем забилось чаще, сильнее, будто пытаясь догнать этот новый, незнакомый ритм.       Он не любил сладкое. Всегда презирал его за приторность, за простоту, за отсутствие характера. Но эта сладость была иной — сложной, многослойной, с характером, с историей. Это была сладость, которую хотелось разгадывать. Сладость, которую хотелось пить до тех пор, пока не исчезнет последняя капля.       Это был не просто вкус. Это была симфония. Гармония. Апокалипсис и рай в одном глотке. Сладко, но с такой глубиной, с таким слоистым, сложным букетом, что он забыл, как дышать. Сладость, которую он хотел бы пить до тех пор, пока его собственное сердце не остановится.       Послевкусие осело в горле мягким, тягучим клеймом. Желание запульсировало в висках, отдалось внизу живота, скрутило внутренности в тугой узел. Рот пересох так, словно он неделями не видел воды и только что попробовал первый глоток жизни.       Он поднял взгляд на Люцифера — и в этом взгляде был ответ.       Мне нужно ещё.       Люцифер не успел даже моргнуть — резкое движение, сильный толчок, и он уже опрокинут на спину, придавленный к шёлковым простыням чужим весом. Хриплый, сдавленный вскрик вырвался из горла, но заглох в тот же миг, когда горячий, жадный рот вновь припал к открытой ране, впиваясь в неё с такой яростью, будто от этого зависела жизнь самого Аластора.       Король дышал тяжело, прерывисто, широко раскрыв рот, и каждый вдох сопровождался тихим, сдавленным стоном. Прямо под самым ухом раздавались влажные, непристойные звуки — глотки, чавканье, беспорядочное дыхание того, кто уже не принадлежал себе. Люцифер слушал этот звуковой хаос, и от него дрожь шла по позвоночнику.       Аластор не мог насытиться.       Каждая капля разжигала в нём новый пожар. Каждый глоток требовал следующего. Ему казалось, что если он остановится хотя бы на мгновение — просто переведёт дыхание, — то рухнет замертво, как механизм, у которого вынули батарейку. Жизнь текла через этот источник, и Аластор пил её, как умирающий от жажды в пустыне, как одержимый, потерявший последние крупицы разума.       Он не осознавал, что рычит. Низко, гортанно, почти зверино. Не замечал, как его пальцы впиваются в предплечья Люцифера, оставляя багровые следы. Не слышал собственного безумного дыхания. Только кровь. Только вкус. Только потребность — глубокая, инстинктивная, древняя.       Зубы снова и снова цеплялись за кожу, прокладывая новые дорожки, пуская новые струи божественной жидкости. Плоть под его губами переливалась золотом — неестественно, магически красиво, будто сама природа покрывала тело Люцифера благословением. И в этом золоте Аластор тонул без остатка.       Люциферу не было больно. По крайней мере, не настолько, чтобы остановить это безумие. Да, где-то на периферии сознания пульсировал тупой дискомфорт — болевой порог никто не отменял, даже у короля ада. Но этот фон тонул в совершенно ином ощущении, куда более мощном, всепоглощающем.       Возбуждение поднималось внутри него, как приливная волна, захлёстывая остатки самоконтроля. Особенно в те моменты, когда Аластор, полностью потерявшись в голоде, начинал неосознанно тереться бедром о его пах. Каждое такое движение отдавалось в теле Люцифера электрическим разрядом, выбивая из лёгких воздух. А когда демон выгибался, запрокидывая голову в поисках более удобного положения, Люцифер, даже будучи прижатым спиной к кровати, видел его хвостик — судорожно дёргающийся, взмокший, абсолютно беспомощный в своей безумной пляске.       И эта картина действовала на короля сильнее любых ласк.       Потому что Аластор, всегда такой собранный, ироничный, владеющий собой, сейчас лежал на нём — обезумевший, мокрый от пота, сходящий с ума от одной только его крови. И это было самым пьянящим, самым запретным из всех наркотиков, что когда-либо пробовал Люцифер, будто не Аластор сейчас глотал кровь ангела, а он.       Зрение начало плыть — картинка распадалась на размытые пятна, очертания теряли чёткость, а сердце с каждой секундой набирало бешеную скорость, выстукивая в груди тревожный, предупреждающий ритм. Люцифер понял: ещё немного, и он потеряет слишком много. Слишком быстро. Слишком безвозвратно.       Пора прекращать это безумие.       Даже если внутри него самого всё кричало о том, чтобы прыгнуть в эту пропасть следом за Аластором — без оглядки, без страха, без единой мысли о последствиях. Но тот, другой голос, более холодный и рассудительный, шептал, что если он не остановит это сейчас, они оба сгорят в одном пожаре.       — Ал… хватит… — выдавил он из себя, и голос сорвался на сдавленный, почти умоляющий шёпот. Тонкий, слабый — совсем не королевский.       Но разве наркоман, дорвавшийся до своей дозы, слушает такие речи?       Аластор даже не дрогнул. Его пальцы только сильнее впились в плечи Люцифера, а рык стал глубже, требовательнее, отчаяннее. Он пил, не останавливаясь, и каждое его движение говорило: не сейчас. Никогда. Не отнимай это у меня.       Тогда Люцифер собрал остатки сил — и, рванув вперёд, вцепился в затылок демона. Пальцы утонули в его спутанных, влажных волосах, сжались с такой силой, что побелели костяшки. Даже его мощь — намного превосходящая оленью, — еле справилась с этим безумцем, вырывая его из сладкого плена. Голова Аластора откинулась назад с глухим, недовольным рыком, и наконец-то, с влажным чмокающим звуком, его рот оторвался от шеи.       Люцифер разжал пальцы, судорожно вдыхая, готовый уже начать ругаться — чтобы встряхнуть этого одержимого и вернуть его в реальность.       Но слова застряли в горле.       Потому что он увидел его глаза.       В них бушевал шторм — тёмный, всепоглощающий, первобытный. Такого взгляда Люцифер никогда не видел у Аластора. В нём не было иронии, привычной насмешки, заигрывающей искры. Только голод. Только страсть. Только тотальная, безумная потребность, от которой у самого короля перехватило дыхание.       А затем он заметил приоткрытые губы, с которых медленно, соблазнительно стекала золотая струйка его собственной крови, и мир перестал существовать.       Волосы Аластора, мокрые от пота, прилипли ко лбу — беспорядочно, небрежно, невероятно порочно. Его грудь вздымалась часто и глубоко, а тело всё ещё дрожало от неутолённой жажды.       И Люцифер, который секунду назад собирался кричать, понял, что теперь он сам попал в этот шторм. Что на этот раз обезумел он.       Он смотрел на этого демона — растерзанного, прекрасного, чужого и одновременно такого родного, — и чувствовал, как его собственное сердце начинает биться в бешеном ритме, подстраиваясь под дыхание Аластора.       — блядь. — последнее, что он успел прошептать перед тем, как прыгнуть в пропасть за ним.       Они поменялись местами так быстро, что у обоих на секунду закружилась голова.       Люцифер с диким, низким рычанием вцепился в него — и это был не поцелуй. Это была битва. Столкновение двух голодных, обезумевших существ, которые забыли, кто они и где находятся. Ярость, страсть и боль смешались в одном бешеном движении.       Нет. Совсем не поцелуй. Скорее — схватка. Жестокая, влажная, бескомпромиссная борьба за превосходство, в которой не было победителей, только два падающих в одну пропасть.       Аластор сначала попытался вырваться — дёрнулся, изогнулся, безуспешно пытаясь высвободить запястья из железной хватки Люцифера. Но чужие пальцы сжимали его руки с нечеловеческой силой, придавливая к подушке по бокам от головы, лишая маневра. На мгновение он замер, растерянно моргнув, — и в следующую секунду в его глазах мелькнул тот самый безумный огонёк.       Он начал отвечать.       Резко, жадно, кусая чужие губы с такой же яростью, с какой сам только что высасывал кровь из шеи. Он хотел получить её теперь оттуда — из этого рта, который так сладко стонал под его ухом. Из этого источника, который манил не меньше, чем открытая рана. Язык ворвался в чужой рот, смешиваясь с металлическим привкусом собственной крови.       Люцифер зашипел — от боли, от удовольствия, от неожиданной остроты ощущений. В ответ он вцепился зубами в губу Аластора, впиваясь достаточно глубоко, чтобы выступили капли алой жидкости. Отместка. Расплата. Игра, в которой правила устанавливали они оба.       Их крови смешались. Тёплые, густые, одинаково сладкие потоки текли по подбородкам, смешиваясь со слюной, с влажным дыханием, с глухими стонами, которые вырывались из глоток и тут же поглощались чужими поцелуями.       Это было грязно. Неистово. Идеально.       Они не целовались — они пожирали друг друга. Как двое хищников, которые давно не ели и наконец встретились посреди пустыни. Как два безумца, которые поняли: единственный способ утолить этот голод — сдаться ему полностью.       Аластор перестал сопротивляться. Его пальцы разжались, расслабились в чужой хватке, и он позволил себе утонуть в этом безумии, отвечая на каждый укус, каждый толчок языка, каждое жадное движение. Его тело выгнулось навстречу, словно лук, готовый лопнуть от напряжения.       Люцифер рычал в его рот, вжимаясь бёдрами в бёдра демона, чувствуя, как их дыхание становится одним, как пульс бьётся в едином ритме, как границы между ними стираются, оставляя только эту дикую, первобытную правду.       Они оба хотели этого. Они оба были готовы сгореть.       И в этом хаосе, в этом столпотворении боли и страсти, не было ни короля, ни грешника. Были только они — двое, связанные кровью, желанием и той самой бездной, в которую оба летели с улыбкой на окровавленных губах.       — я же, блядь, тебя предупреждал. — он еле оторвался от его уст.       — Люцифер…       — блядь.       Кажется, его словарный запас истощился до одного мата. Но по-другому он данную ситуацию описать не мог.       Он не стал мучатся с рубашкой демона. Сорвал её одним щелчком пальцев.       Губы Люцифера вновь припали к нему — но теперь уже к шее. Горячие, влажные, они скользнули по пульсирующей жилке, которая билась под тонкой кожей с каждой микросекундой, отдаваясь быстрым, бешеным ритмом. Король чувствовал этот пульс губами, языком, кончиками зубов — и это сводило с ума не меньше, чем вкус собственной крови на чужих губах.       Он стал кусать его с той же яростью, с которой всего некоторое время назад Аластор впивался в его шею. Отчаянно. Жадно. Не сдерживаясь. Он всасывал кожу, вминая её в зубы, оставляя на бледной, чувствительной плоти тёмные багровые следы — те, что потом превратятся в синяки, в память о сегодняшней ночи, в клеймо, которое не сотрётся днями. Но это будет потом. А сейчас была только эта секунда — тягучая, мокрая, полная хриплых вздохов и скрежета зубов.       Аластор выгнулся дугой, запрокидывая голову назад, подставляя шею ещё больше, навстречу этим жарким, почти жестоким поцелуям. Из его горла вырвался протяжный, срывающийся стон — низкий, вибрирующий, похожий на мольбу и приказ одновременно. Пальцы, всё ещё прижатые к подушке, судорожно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в шёлк, рвя его, комкая, — но он даже не замечал этого.       Каждый новый укус отзывался в нём электрическим разрядом. Каждое прикосновение языка к только что оставленному следу заставляло его тело мелко дрожать. Он чувствовал себя одновременно жертвой и соучастником этого безумия — и наслаждался каждой секундой своей капитуляции.       Люцифер не останавливался. Он спускался ниже, к ключице, оставляя на ней очередной тёмный след, и на мгновение замер, вдыхая запах демона. А затем снова впился зубами, уже мягче, почти ласково, будто пробуя на вкус не просто кожу, а саму суть этого безумного, прекрасного создания под ним.       И Аластор стонал снова — громче, откровеннее, позволяя себе эту слабость.       Люцифер оторвался от его шеи только на мгновение — чтобы встретиться с его затуманенным взглядом, чтобы увидеть этот хаос, эту полную капитуляцию, которая была прекраснее любых его побед. И, усмехнувшись уголком окровавленных губ, он снова припал к его коже, оставляя на ней новый след.       Они оба истекали кровью, желанием и той самой бесконечностью, в которой не было ничего, кроме друг друга.       — я помню, как ты говорил про то, что ненавидишь своё тело. — отозвался Люцифер, отстраняясь от него. — но я тебе покажу, что каждая твоя часть создана, чтобы её любили.       Он снова склонился к нему, возвращаясь к своему занятию — медленному, порочному исследованию чужого тела. Его губы заскользили вниз, от плеча к локтю, оставляя за собой влажную, горячую дорожку из поцелуев, укусов и коротких прикосновений языка, будто он считывал каждую линию, каждый изгиб этой бледной кожи, словно пытался запомнить её наизусть.       Аластор не сдержал дрожи.       Она прошла по всему телу — от кончиков ушей до самых копыт. И в этой дрожи было всё: страх, возбуждение, удивление, благодарность. И ещё что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то тёплое, что разрасталось в груди, вытесняя привычную пустоту.       Он чувствовал себя... желанным.       Не как враг, не как соперник, не как тот, кого можно использовать или уничтожить. А как тот, кого хотят знать. Как тот, чьё тело стоит изучать. Как тот, чьи границы готовы уважать и одновременно — осторожно расширять.       Это было ново.       Это было страшно.       И это было правильно.       Когда он добрался до груди, движение стало мягче — почти невесомым. Он провёл языком по взмокшей шерсти, чувствуя солоноватый привкус пота, тепло разгорячённой плоти, мелкую дрожь, которая пробегала по телу Аластора при каждом прикосновении. Складки шерсти прилипли к груди, влажные и тёмные, и Люцифер водил по ним языком снова и снова, наслаждаясь текстурой, этой странной, нечеловеческой нежностью.       А затем его язык наткнулся на сосок. Маленький, твёрдый, напряжённый от холода и возбуждения — Люцифер втянул его в рот, чувствуя, как тот мгновенно становится ещё более тугим. Он принялся крутить языком вокруг него — медленно, выверенно, со знанием дела, — то надавливая, то ослабляя давление. А затем, чуть прикусив, провёл по нему зубами — аккуратно, но достаточно ощутимо, чтобы Аластор снова выгнулся, выдыхая хриплый, сорванный стон.       Пальцы демона, которые до этого лежали смирно, дёрнулись и вцепились в шёлк простыни, комкая его до белых костяшек. Его голова откинулась назад, обнажая длинную линию шеи, по которой ещё не успели остыть следы от чужих губ. Каждый новый круг языка отдавался в нём волной, поднимающейся от груди к животу и ниже, сжигающей остатки контроля.       — мх… Люцифер… — выдохнул он, и имя прозвучало как мольба, как молитва, как единственно верное слово в этом хаосе ощущений.       Люцифер усмехнулся уголком губ, чувствуя вкус чужого возбуждения на языке, и повторил движение — ещё более медленно, ещё более глубоко, надавливая кончиком языка на самую чувствительную точку, дразня, мучая, растягивая удовольствие до предела.       Он знал: если он будет продолжать, Аластор окончательно потеряет себя. И он хотел этого. Каждой клеткой своего существа он хотел видеть, как этот невозможный, ироничный, безумный демон рассыпается на части под его руками и губами.       И поэтому он продолжал — пока поцелуи не превратились в ласки, пока ласки не стали поглощать их обоих целиком, пока не осталось ничего, кроме дыхания, стонов и этого бесконечного, сладкого кружения языком вокруг чужого соска.       От дурмана крови Аластор стал чувствительнее. Каждый малейший вздох на кожу отдавался разрядами по телу. Он не знал, вспомнит ли это утром. Но сейчас он желал лишь большего. Лишь Люцифера.       Когда губы переместились на его живот, а зубы задели край его белья (когда он успел лишиться брюк?), Аластор вдруг вынырнул из омута страсти. Всего на секунду.       — Люцифер, что ты делаешь?.. — хриплым голосом спросил он.       — ты ведь не будешь против, если мы зайдём чуточку дальше? — он почти молил, потому что возбуждение было невыносимым узлом внизу. Но ведь оба знали, что, одно слово, и они вернуться к поцелуям без пошлости. Скорее всего, так и будет. Но где-то внутри была надежда.       — я… Я стесняюсь… — шёпотом признаться Аластор, залившись густым румянцем.       — ангел мой. — выдохнул Люцифер, нежно погладив того по бедру. — мы ведь оба уже взрослые мужчины. Давай не будем трястись, как два подростка. Нам нужно перейти эту грань. Довериться друг другу. Ты ведь доверишь мне себя? Своё тело? Ты ведь знаешь, что я не доставлю боли?       —…продолжай.       Люцифер улыбнулся. Довольно, но мягко.       А потом, оставив невесомый поцелуй на тазовой косточке, стал стягивать последнюю преграду.       Люцифер, откинув бельё куда-то в сторону, выпрямился, чтобы окинуть взглядом это прекрасное тело. Нагое. Разнеженное. В его отметках. В его поцелуях. И он понял, что ничего идеальнее никогда не видел.       Его рука скользнула вниз, пальцы сомкнулись вокруг чужого, уже возбуждённого от ласк и крови члена — горячего, твёрдого, пульсирующего в такт бешеному сердцебиению. Люцифер не отрывал взгляда от лица Аластора, ловя каждую эмоцию, каждую тень на этом раскрасневшемся, бледном от удовольствия лице, каждый звук, срывающийся с приоткрытых губ.       Он сделал пробное движение — провёл ладонью вверх, от основания к головке, изучая, запоминая ощущения, а затем плавно, медленно, почти нарочито неспешно опустился обратно. Аластор дёрнулся под ним, резко, судорожно, и из его горла вырвался тонкий, почти жалобный звук — смесь блеяния и стона, который заставил Люцифера на мгновение замереть, наслаждаясь эффектом.       Первое, что он почувствовал, — жар.       Он знал, что Люцифер горячий — ангельская природа, божественная искра, тлеющий уголь где-то в груди. Но когда ладонь короля легла на его обнажённую плоть, этот жар оказался совсем другим. Он был живым. Он дышал. Он проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь всё, что Аластор считал своей защитой.       И от этого жара хотелось сжаться в комок.       И одновременно — растечься по простыням, поддаться, исчезнуть.       Ладонь — это было предсказуемо. Приятно, но ожидаемо.       Но чего Аластор точно не ожидал — так это рта.       Горячий, влажный язык Люцифера скользнул по головке, собирая капли предэякулята, оставляя за собой влажную, тягучую дорожку. Демон издал сдавленный, хриплый звук, больше похожий на всхлип, вцепившись пальцами в шёлк простыни. Его бёдра дёрнулись вверх — инстинктивно, ища продолжения, — но Люцифер крепко удерживал их, свободной рукой прижимая Аластора за бедро к кровати.       Он продолжал — медленно, порочно, выверенно, — водя языком по чувствительной головке, обводя её по кругу, спускаясь чуть ниже к уздечке, пробуя на вкус каждую каплю, каждую дрожь, которая пробегала по телу демона. Его ладонь ровно держала основание, не давая вырваться, контролируя темп, и в этом движении чувствовалась власть — но не доминирующая, не жестокая. Скорее — заботливая, почти нежная, и от этого Аластора захлёстывало ещё сильнее.       Голова Люцифера склонилась ниже, и он взял в рот чуть больше, впуская тепло, влажность, мягкое давление языка со всех сторон. Он слышал, как дыхание Аластора сбивается, как его хвост мечется по кровати, как пальцы демона снова и снова комкают простыню — и в каждом из этих звуков была музыка, которую Люцифер хотел запомнить навсегда.       Аластор выдохнул чужое имя, почти беззвучно, и в этом выдохе было всё — удивление, благодарность, нежность и тот самый дикий голод, что жил где-то глубоко под слоем самообладания.       Люцифер не спешил. Он знал, что сладкое надо смаковать, а этот демон был слаще любого нектара.       — ах-а... — вырвалось из горла Аластора, и этот звук был сорванным, неуверенным, почти детским в своей беспомощности.       Он не знал, куда себя деть. Внутри всё смешалось в один горячий, липкий ком — смущение, желание и стыд переплетались в тугой узел, который пульсировал где-то в груди, в горле, в кончиках пальцев. Он сжимал простыни, впивался ногтями в шёлк, пытаясь найти хоть какую-то опору, хоть что-то реальное, за что можно уцепиться, потому что его тело больше ему не подчинялось.       Рот Люцифера был горячим. Обволакивающим. Влажным и твёрдым одновременно — язык двигался с такой уверенностью, с таким знанием, что Аластор чувствовал себя неопытным юнцом, которого впервые коснулись. Каждое движение отдавалось в нём электрическим разрядом, уходящим в живот, в бёдра, в самое основание позвоночника.       Он прикусил губу, пытаясь сдержать очередной стон, но вместо этого только громче выдохнул, когда язык Люцифера скользнул по особенно чувствительной точке. Щёки горели огнём — от возбуждения, от стыда за то, как сильно он хочет продолжения, от того, что этот момент был слишком интимным, слишком настоящим.       — Люци... фер... — прошептал он, и голос его дрогнул. — я... я не...       Но слова не складывались. Мысли путались, разбивались о стену удовольствия, оставляя после себя только ощущения и полную, абсолютную капитуляцию.       Он чувствовал себя обнажённым — не только телом, но и чем-то гораздо более глубоким, тем, что обычно прятал за улыбками, шутками и радиопомехами. И это было страшно. И это было пьяняще.       Его бёдра дрожали, пальцы сжимали простыню с такой силой, что побелели суставы, а дыхание сбивалось, рвалось в такт движениям Люцифера. Он боялся смотреть вниз. Боялся увидеть, что этот король, этот ангел, этот невозможный мужчина делает с ним — и одновременно жаждал этого взгляда больше всего на свете.       Рот был горячим. Обволакивающим. И Аластор тонул в нём — без остатка, без попыток спастись, зная, что если он и выплывет, то уже никогда не станет прежним.       — б-блядь, Люцифер... — выдохнул Аластор, и голос его сорвался на хрип, в котором смешались мольба, отчаяние и та самая дикая, первобытная жажда, что сжигала его изнутри. — я хочу тебя. Тебя. Не это. Не просто... Тебя целиком.       Его пальцы судорожно сжали простыни, глаза горели влажным, безумным блеском, а грудь вздымалась так часто, будто он только что бежал через все адские круги. Каждое слово давалось с трудом — как будто он вытаскивал их из самой глубины, из того места, где обычно прятал все свои истинные желания.       Люцифер медленно отстранился. Из его губ вырвался влажный чмокающий звук, и он приподнялся, опираясь на ладони по бокам от тела демона, нависая над ним.       — нет, солнце. — ответил он тихо, мягко, но непреклонно. — мы не будем трахаться, когда ты в таком состоянии.       В голосе его звучала такая нежность, что Аластор на мгновение замер, сбитый с толку этой заботой среди своего собственного хаоса.       — но я... — попытался возразить он, но слова застряли в горле, когда Люцифер провёл большим пальцем по его щеке, стирая капельку пота и крови.       — я знаю, что ты хочешь. — прошептал король. — и я хочу тебя. Поверь, я хочу тебя до дрожи в коленях. Но не так. Не когда ты на грани потери себя. Я хочу, чтобы ты помнил каждую секунду. Чтобы ты выбирал меня осознанно, а не потому, что кровь ударила в голову и смешала все чувства.       Аластор издал жалобный, почти обиженный стон, и в этом звуке было столько детской беспомощности, что Люцифер едва не сдался. Но он сдержался, опускаясь ниже и целуя демона в лоб.       Но не мог же он так просто бросить его.       Аластор замер в его объятиях, всё ещё дрожа, всё ещё сбито дыша, и Люцифер чувствовал каждую его судорогу, каждую мелкую вибрацию, пробегающую по телу демона. Он знал, что Аластор сейчас на пределе — слишком возбуждён, слишком взвинчен, слишком близок к той черте, за которой сам себя не помнит.       И Люцифер принял решение.       — я не буду трахать тебя. — повторил он тихо, но в голосе его появилась новая интонация — мягкая, обещающая. — но я не оставлю тебя вот так.       Он скользнул рукой вниз, перехватывая член Аластора снова, и тот дернулся, издав сдавленный, почти жалобный звук. Пальцы Люцифера обхватили его твёрдую плоть — нежно, но уверенно, и начали медленное, ритмичное движение. Сначала почти лениво — просто давая привыкнуть, давая телу Аластора понять, что его не бросят в этом состоянии.       — расслабься. — прошептал король, склоняясь к его уху, касаясь губами шерсти. — я с тобой. Дыши.       Аластор послушно выдохнул — длинно, прерывисто, и его тело чуть обмякло в руках Люцифера. Пальцы, всё ещё сжимающие плечи, ослабили хватку, и он позволил себе просто быть — лежать, чувствовать, принимать эту ласку, которая была такой правильной, такой нужной прямо сейчас.       Люцифер увеличил темп, но оставался мягким — его рука двигалась плавно, почти музыкально, находя идеальный ритм. Он чувствовал, как член под его пальцами становится ещё горячее, как влажная смазка облегчает скольжение, как дыхание Аластора переходит в короткие, рваные вздохи. Король продолжал шептать что-то тихое, успокаивающее — слова, которые не имели значения, но создавали ту самую атмосферу безопасности, в которой Аластор мог наконец отпустить себя.       — вот так, солнце. — прошептал Люцифер, когда почувствовал, что тело под ним начинает напрягаться с новой силой. — я чувствую тебя. Ты близко. Не сдерживайся.       Аластор выгнулся дугой, прикусывая собственную ладонь, чтобы не закричать. Его бёдра двинулись навстречу чужой руке, и он уткнулся лицом в шею Люцифера, чувствуя, как его тело натягивается, как кончики пальцев немеют, как мир сужается до одной единственной точки — до тёплой, умелой ладони, которая вела его к краю.       — Люци... — выдохнул он, и имя прозвучало как взрыв.       И в следующую секунду его накрыло.       Он кончил с тихим, сорванным стоном, впиваясь пальцами в плечи Люцифера, сжимая его в объятиях, как единственную опору в этом мире. Теплая жидкость залила живот и пальцы короля, а Аластор ещё несколько секунд просто дрожал, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя, как его мышцы расслабляются одна за другой, как пульс постепенно замедляется.       Люцифер не убирал руку. Он просто лежал рядом, гладя его по спине, по мокрым волосам, по вздрагивающим лопаткам, пока дыхание Аластора не стало ровным.       — ты как? — спросил он тихо, когда демон наконец поднял голову.       Аластор посмотрел на него — всё ещё мутным, но уже более осознанным взглядом.       — я... я не знаю, что сказать. — прошептал он хрипло.       Люцифер усмехнулся, поднося к губам свою влажную ладонь и медленно облизывая её, не сводя глаз с Аластора, который, не отошедший от пережитого, смог лишь чуть сморщиться и покраснеть.       — ничего не говори. — ответил он, и в голосе его снова появилась та самая тёплая, чуть насмешливая интонация. — тебе нужно отдохнуть.       Некоторое время они просто лежали, переплетённые телами, слушая, как дыхание друг друга постепенно выравнивается. Комната наполнилась тишиной — той особенной, густой и тёплой, которая бывает только после того, как всё лишнее сказано, пережито, отпущено.       Люцифер первым нарушил молчание — но не словами. Он медленно, почти лениво, приподнялся и стащил с кровати одеяло, что лежало у изножья. Взбил его одной рукой, расправляя складки, и накрыл ими Аластора, укутывая с головы до пят, будто драгоценный подарок.       — ты чего... — пробормотал демон сонно, приоткрывая один глаз.       — ты весь мокрый. — ответил Люцифер, укладываясь рядом и подтягивая край покрывала на себя. — и дрожишь. Простыни завтра сменим.       — я не дрожу. — возразил Аластор, но его зубы предательски стукнули, когда он попытался перевернуться на бок.       Люцифер фыркнул, но спорить не стал — просто притянул его ближе, зарываясь носом в его влажные, спутанные волосы. С их тел медленно испарялся жар безумства, оставляя после себя только усталость и странное, щемящее чувство защищённости.       Аластор неуверенно прижался к нему всем телом, уткнувшись носом в ключицу. Люцифер обнял его покрепче, поглаживая большим пальцем голую кожу на плече, и выдохнул — долго, расслабленно..       — тебе не холодно? — спросил он шёпотом.       — мне тепло, — честно ответил Аластор, и голос его звучал удивлённо. — слишком тепло. Как в печи.       — я горячий, — усмехнулся Люцифер. — буквально.       — я заметил.       Повисла пауза — но не неловкая, а та, в которой слова уже не нужны. Аластор положил ладонь на грудь короля, чувствуя ровное биение его сердца.       Сейчас он лежал в объятиях падшего ангела, весь покрытый синяками и следами укусов, и чувствовал себя в безопасности. Иронично. Безумно. Прекрасно.       Люцифер накрыл его руку своей, переплетая пальцы, и тихо вздохнул.       Свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя на потолке золотые полосы, и в этом тусклом сиянии комната казалась не адом, а чем-то почти райским.       Аластор уже почти провалился в сон, когда вдруг почувствовал, как Люцифер целует его в макушку — мягко, почти неслышно, но так нежно, что у него защемило в груди.       — я тут. — прошептал король, и его голос был теплее любого покрывала. — я никуда не уйду.       И Аластор, наконец, позволил себе закрыть глаза полностью, доверяя этому человеку — этому падшему, любимому, невозможному существу.       Он уснул с улыбкой на губах, чувствуя, как сильные руки обнимают его, укрывая от всего мира, и как чужое дыхание становится таким же родным, как его собственное.       А Люцифер ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и не веря, что этот безумный, прекрасный демон действительно остался. Что он не исчез. Что он выбрал его. И даже если завтра всё рухнет, этот момент навсегда останется с ним.       Он погладил спутанные волосы Аластора, улыбнулся в темноте и закрыл глаза.       Завтра наступит новый день. Но сегодня у них была эта ночь.

Я знаю, что ты не дашь упасть.

И, даже если я упаду, ты меня поймаешь.