Наказание.

      Сознание возвращалось медленно, как будто он всплывал из чёрной, липкой воды. Первое, что он почувствовал — холод. Не тот, что в аду, где огонь согревал даже камни. А тот, настоящий, знакомый до тошноты, который он помнил с детства.       Аластор открыл глаза.       Потолок был белым. Грязно-белым, с трещинами, которые расходились от старой лампы. Он знал эти трещины. Он смотрел на них тысячи ночей, когда лежал без сна, прислушиваясь к шагам за дверью.       Он медленно повернул голову. Рядом стояла старая тумбочка с выдвижным ящиком. На ней — керосиновая лампа, которую давно не зажигали. На стене — выцветший плакат с каким-то певцом.       Его комната. Его детская комната.       Аластор сел на кровати и провёл рукой по лицу. Его пальцы коснулись рожек — таких же, как всегда. Он посмотрел на свои руки — бледная кожа, длинные когти. Его хвост под штанами, напряжённый и неподвижный.       Он был в своём демоническом облике. Он был в аду.       Но комната была настоящей. Абсолютно идентичной той, в которой он вырос. Каждая царапина на полу, каждое пятно на обоях, каждый скрип половиц — всё было таким же, как тогда. Как будто он никогда не уходил. Как будто он всё ещё был тем мальчиком.       — Нет, — прошептал он. — Это не может быть.       Он встал с кровати. Его копыта ступили на холодный деревянный пол — тот самый, по которому он бегал босиком, спасаясь от отца. Он подошёл к окну, и его отражение в грязном стекле было демоническим — алые глаза, бледная кожа, острые зубы.       Он провёл рукой по стеклу, стирая пыль, и выглянул наружу.       Улица. Та самая улица. Деревянные дома, грязь, серое небо. Всё было таким же, как в его воспоминаниях. Абсолютно точная копия.       — Как... — прохрипел он, отступая от окна. — Как он это сделал?       Он осмотрел свою одежду. На нём была старая, выцветшая ночная рубашка — та самая, в которой он спал в детстве. Она была на нём, поверх его обычного облика. Как будто отец насильно впихнул его в это тело, в эту комнату, в это прошлое.       — Это иллюзия, — сказал он вслух, пытаясь убедить себя. — Это просто иллюзия.       Он был в аду. Он был в своём теле. Но сила, которая делала его Радио-Демоном, исчезла. Как он и понял перед тем, как потерял сознание.       И теперь он был заперт здесь. В этой комнате. В этом доме. В этом кошмаре, который отец воссоздал для него.       Он повернулся и увидел дверь. Ту самую, за которой он прятался, когда слышал шаги отца. Он помнил, как прижимался к ней, затаив дыхание, молясь, чтобы тот прошёл мимо.       Он подошёл к двери и приоткрыл её. Коридор. Тёмный, узкий, с облупившимися обоями. В конце коридора виднелась лестница, которая вела вниз.       Оттуда доносился запах. Запах, который он не мог забыть. Запах перегара, старого дерева и дыма.       И голос. Тихий, зловещий, который разносился по всему дому: — Ты проснулся, сынок. Спускайся.       Аластор отшатнулся от двери, захлопнул её и прижался спиной к стене. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его в ушах.       — Это не реально, — прошептал он, закрывая глаза. — Это не реально. Он просто пытается сломать меня. Я не позволю.       Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Он был Радио-Демоном. Он убил этого человека. Он сжёг его тело. Он не должен бояться.       Но тело помнило. Тело дрожало. Тело было тем мальчиком, который прятался за этой дверью.       — Люцифер, — прошептал он, глядя в потолок. — Люцифер, где ты?       Тишина. Только голос отца снизу:       — Я жду, сынок. Не заставляй меня вытаскивать тебя силой.       Аластор посмотрел на дверь. Он знал, что должен выйти. Что должен спуститься. Что должен встретиться с отцом. Но его ноги не двигались. Они приросли к полу, как тогда, много лет назад.       — Я не тот мальчик. Я не тот. Я сильный. Я пережил это. Я выжил.       Он взялся за ручку двери. Его пальцы дрожали, но он сжал её крепче.       — Я выжил, — повторил он. — И я выживу снова.       Он открыл дверь и шагнул в коридор. Под его копытами скрипнула половица — та самая, которая всегда скрипела, когда он пытался прокрасться мимо комнаты отца. Он знал этот звук. Он помнил его.       Он шёл по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Каждая царапина на дереве, каждая вещь на полке — всё это было его прошлым. Его кошмаром. Его проклятием.       Он спускался по лестнице. Каждая ступенька была знакома. Каждый скрип, каждая выбоина. Он знал этот дом наизусть, как своё тело. Потому что он провёл в нём слишком много лет.       Внизу, в гостиной, горела керосиновая лампа. Её свет танцевал на стенах, бросая длинные, уродливые тени. В кресле у камина сидел отец. Тот же, что в аду — чёрный, рогатый, с той же маслянистой улыбкой. Он держал в руках старую, потёртую книгу — Библию.       Аластор стоял на пороге гостиной, чувствуя, как ноги приросли к полу. Он смотрел на отца, и внутри него всё кричало: «Беги! Спрячься! Беги!»       Но он не побежал.       Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один.       — Ты не можешь сломать меня, — сказал он, и голос его дрожал, но стал твёрже. — Я не тот мальчик. Я пережил тебя однажды. Я переживу снова.       Отец усмехнулся, закрывая Библию.       — Ты уверен, сынок? Потому что я вижу тебя. Ты дрожишь. Ты боишься. Ты всё тот же мальчик, который прятался в шкафу, когда я искал его.       Аластор сжал кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони.       — Я убил тебя, — сказал он. — Я сжёг твоё тело. Я не боюсь тебя.       — Ты боишься, — отец встал, и его тень накрыла Аластора. — Ты всегда будешь бояться. Потому что я — твой отец. И я — твой страх.       Аластор стоял, глядя на отца, чувствуя, как его сердце колотится в груди, и внутри него что-то обрывалось.       Злость пришла внезапно. Она поднялась откуда-то из глубины, из того места, где он похоронил все свои страхи, все слёзы, все унижения. Она была горячей, как лава, и она сожгла весь холод, который сковывал его тело.       Аластор поднял голову.       — Нет, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Я не позволю тебе снова управлять мной.       Отец усмехнулся, делая шаг вперёд.       — Что ты сделаешь, сынок? У тебя нет силы. Ты ничто.       — Я — не ничто, — прошипел Аластор, и в его глазах вспыхнула ярость.       Он не думал. Он просто действовал. Его рука сама собой метнулась к поясу, где всегда висел маленький нож — тот самый, который он носил с собой все эти годы. Нож из ангельской стали, который он спрятал в своём облике, и который отец не заметил. Аластор выхватил его, и в его движении не было ни страха, ни колебаний.       Он прыгнул вперёд, вонзая нож в грудь отца.       Лезвие вошло легко, как в масло. Отец замер, его глаза расширились, и на губах застыла улыбка — не боли, а удивления. Аластор почувствовал, как лезвие скользит между рёбер, как кожа расступается под ангельской сталью.       — Сдохни, — прошептал он, глядя в глаза отца.       Отец пошатнулся, хватаясь за грудь, и Аластор, не теряя ни секунды, рванул к входной двери. Его копыта стучали по деревянному полу, сердце колотилось в груди, но внутри была только одна мысль: «Я сделал это. Я убил его. Я выбрался».       Он вцепился в ручку двери, дёрнул на себя.       Заперто.       Он дёрнул снова. Рванул, вкладывая всю свою силу. Дверь даже не дрогнула.       — Нет, — прошипел он, ударяя по двери плечом. — Откройся! ОТКРОЙСЯ!       Он бил по двери, чувствуя, как от ударов отдаёт в плечо. Она не поддавалась. Было такое чувство, что он пытался выбить стену из цельного камня.       И вдруг он понял, что не может двигаться.       Его руки замерли в воздухе. Его ноги словно приросли к полу. Он попытался пошевелиться — и ничего. Только глаза могли двигаться.       — Что... — прошептал он, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.       Отец стоял посреди гостиной. Там, где Аластор оставил его. С ножом в груди. Кровь, тёмная, густая, текла из раны.       Но он стоял.       Он улыбался.       Медленно, с хрустом, он вытащил нож из своей груди. Лезвие было чистым. Ни капли крови. Он посмотрел на него, потом на Аластора.       — Ты был близок, сынок. Почти получилось.       И рана на его груди начала затягиваться. Аластор смотрел, как края кожи срастаются, как исчезает след от удара. Через несколько секунд от раны не осталось и следа — только гладкая чёрная кожа.       — Нет, — выдохнул Аластор. — Это невозможно. Ты — обычный грешник. Ты не Оверлорд. У тебя нет силы. Ты не можешь регенерироваться. Особенно после этой стали.       Отец усмехнулся, бросая нож на пол. Тот звякнул и покатился в угол.       — Я многое могу, сынок. Особенно сейчас.       — Как? — Аластор попытался снова пошевелиться, но тело не слушалось. — Как ты это делаешь?! Ты не был сильным! Ты был никем! Ты был обычным человеком, который умер, который попал в ад и стал одним из миллиардов грешников! У тебя нет власти, нет района, нет магии!       Отец подошёл ближе. Его шаги были тихими, почти неслышными. Он остановился в нескольких метрах от Аластора и наклонил голову, глядя на него с тем же маслянистым любопытством.       — Ты прав, — сказал он. — У меня ничего этого нет. Я не Оверлорд. Я даже не Высший Демон. Я просто грешник, который умер в свой срок и попал в ад, как и все остальные.       Он замолчал, его улыбка стала шире.       — Но у меня есть кое-что, чего нет у тебя. Покровитель.       Аластор замер.       — Покровитель? — переспросил он, чувствуя, как холод разливается внутри. — Какой ещё покровитель?       — Я не скажу тебе, — ответил отец, в его голосе зазвучало торжество. — Не сейчас. Но поверь, когда ты узнаешь, ты будешь в ужасе. Твой дорогой Люцифер... он не единственный, кто может дать силу.       Он сделал ещё шаг, и Аластор почувствовал, как воздух вокруг становится плотным, тягучим.       — Ты думал, что я просто слабый грешник, которого ты убил и забыл. Но я ждал. Я ждал этого момента, когда ты будешь один. Без своей силы. Без своего короля.       Аластор сжал кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони. Он пытался пошевелиться, пытался вырваться из паралича, но тело не слушалось.       — Кто дал тебе силу? — прошипел он. — Кто?!       Отец подошёл совсем близко. Его лицо было в сантиметре от лица Аластора.       — Я не скажу тебе, сынок. Пока ты будешь здесь, в этом доме, я буду твоим кошмаром. И когда я сломаю тебя окончательно... ты узнаешь.       Он отошёл, и Аластор почувствовал, как паралич начинает отпускать его. Медленно, по дюйму, он снова мог двигать руками, ногами.       Но он не двигался.       Он стоял и смотрел на отца, который повернулся к нему спиной и направился к лестнице.       — Отдыхай, сынок, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра у нас будет долгий день.       Отец не дал ему времени опомниться. На следующее утро — если можно было назвать этот серый, тягучий свет утром — он просто вошёл в комнату Аластора, схватил его за руку и потащил за собой.       — Мы прогуляемся, — сказал он, и в его голосе не было угрозы. Только странная, пугающая спокойная уверенность. — Покажи тебе дом, сынок. Ты ведь так давно здесь не был.       Аластор попытался вырваться, но хватка отца была железной. Без магии он не мог сопротивляться — только бессильно дёргаться, пока его тащили по коридору.       — Отпусти меня! — прошипел он, но отец даже не обернулся.       Они остановились у старого шкафа в коридоре. Отец открыл дверцу, и Аластор увидел то, что лежало внутри.       Ремень. Старый, потёртый, с медной пряжкой. Аластор узнал его мгновенно. Он помнил, как этот ремень оставлял на его спине полосы. Помнил свист, с которым он рассекал воздух. Помнил боль, которая не проходила неделями.       — Помнишь его? — спросил отец, беря ремень в руки. — Ты всегда плакал, когда я его доставал. Просил пощады. Говорил, что будешь хорошим мальчиком.       Аластор смотрел на ремень, и внутри него всё сжималось. Он пытался отвернуться, но отец схватил его за подбородок, заставляя смотреть.       — Я ненавижу тебя, — прошипел Аластор.       — Знаю, — отец улыбнулся, отбрасывая ремень обратно в шкаф. — Но это ещё не всё. Идём.       Он потащил его дальше, вниз по лестнице. Аластор спотыкался, его копыта скользили по ступенькам, но он не падал — отец держал его крепко.       Они остановились у двери в подвал. Старой, массивной двери, которую Аластор помнил слишком хорошо. За ней был холод. И темнота. И пахло сыростью и плесенью.       — Здесь ты прятался, — сказал отец, открывая дверь. — Когда я был особенно зол. Ты думал, что я не найду тебя. Но я всегда находил.       Аластор смотрел в тёмный проём, и его дыхание стало прерывистым. Он вспомнил, как сидел там, прижимаясь к холодным кирпичам. Как боялся дышать. Как слышал шаги отца на лестнице.       — Зачем ты это делаешь? — спросил он, и голос его сорвался. — Ты уже сломал меня однажды. Зачем снова?       Отец закрыл дверь в подвал и повернулся к нему. Его глаза горели алым, как угли.       — Потому что ты не сломлен, сынок. Ты просто прячешься за своей маской. За своим королём. За своей силой. Но я знаю, что под ней. Я видел это. Ты всё тот же мальчик.       Он потащил его дальше.       Гостиная. Стол с Библией. Аластор помнил, как отец заставлял его читать вслух, сидеть на коленях, пока тот пил. Помнил, как его били за каждую ошибку. Помнил, как он молил Бога, которого не существовало, чтобы тот забрал его из этого дома.       Кухня. Старый нож на столе. Аластор помнил, как мать стояла у этой плиты. Как она улыбалась ему, несмотря на синяки. Помнил, как отец ударил её, когда она попыталась защитить его.       — Она умерла здесь, — сказал отец, проводя рукой по столу. — Помнишь? Она лежала на полу, а ты стоял и смотрел. Ты ничего не мог сделать.       Аластор почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Он пытался сдержать их, но они текли по щекам — горячие, злые, бессильные.       — Я убил тебя за это, — прошептал он. — Я сжёг твоё тело. Я...       — И всё равно я здесь, — отец усмехнулся. — Потому что ты не можешь избавиться от меня. Я — часть тебя. Твоя тень. Твоя боль.       Он указал на угол кухни, где стоял старый шкаф.       — Ты там прятался. После того, как она умерла. Ты сидел там три дня, пока я не нашёл тебя. Ты даже не вышел, когда я звал тебя. Помнишь?       Аластор смотрел на шкаф, и внутри него всё рушилось. Он вспомнил запах старого дерева, темноту, холод. Свои колени, прижатые к груди. Свой шёпот: «Мама, мама, пожалуйста, вернись».       — Хватит. Пожалуйста, прекрати.       Отец подошёл ближе, наклоняясь к его уху.       — Нет, сынок. Мы только начали.       Аластор стоял посреди кухни, глядя на старый шкаф, и чувствовал, как его тело начинает дрожать. Он снова был тем мальчиком. Тем, кто не мог защитить себя. Тем, кто плакал и не мог остановиться.       — Я ненавижу тебя.       — Ненавидь, — ответил отец, отходя. — Это делает тебя живым. А теперь идём дальше. У нас ещё много времени.       Он схватил Аластора за руку и потащил его к выходу из кухни. Аластор шёл, чувствуя, как его копыта ступают по старому полу, как его хвост безвольно волочится за ним.       Внутри него не осталось ни ярости, ни силы. Только страх. Только боль. Только тот мальчик, который прятался в шкафу и молил о спасении.       И впервые за долгое время Аластор не знал, сможет ли он выбраться из этого дома.       Отец привёл его в маленькую комнату на втором этаже. Аластор никогда не любил это место. Когда-то здесь был кабинет его матери, но после её смерти отец превратил его в свою кладовку. Здесь пахло пылью, плесенью и чем-то сладковато-горьким — старыми духами, которые мать носила, когда была жива.       — Садись, — сказал отец, указывая на старый стул, стоящий в центре комнаты. Голос его звучал спокойно, даже дружелюбно, отчего внутри Аластора всё переворачивалось.       Аластор стоял, не двигаясь. Его тело дрожало, но он не хотел подчиняться. Он не хотел давать отцу эту победу. Но его ноги, казалось, не слушались его. Он просто стоял и смотрел на стул, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.       — Я сказал, садись, — повторил отец, в его голосе появилась сталь. — Или мне принести ремень?       Аластор медленно сел на стул. Дерево скрипнуло под его весом, и он почувствовал, как старые доски впиваются в его тело. В этом доме всё было таким же, как тогда. Каждая вещь, каждый уголок хранил память о том, что с ним делали здесь.       Отец подошёл к старому столу, стоящему у стены, и открыл ящик. Его руки, тёмные, с длинными когтями, медленно вытащили что-то. Старый, потёртый альбом.       Аластор узнал его. Это был альбом с фотографиями. Мама любила собирать их. Он помнил, как она сидела на кухне, перебирая снимки, и улыбалась.       Отец подошёл к нему и открыл альбом на первой странице.       — Посмотри, — сказал он, поворачивая альбом к Аластору. — Какой ты был славный малыш.       На фотографии был маленький мальчик. Ему было года три или четыре. Он улыбался, показывая молочные зубы, и держал в руках плюшевого медведя. Рядом с ним сидела женщина с тёплыми, добрыми глазами — его мать.       Аластор смотрел на фотографию, и внутри него что-то сжалось. Он почти забыл её лицо. Почти забыл, какой она была до того, как отец начал её бить. До того, как она перестала улыбаться.       — Она любила тебя, — сказал отец, переворачивая страницу. — Слишком сильно. Она всегда защищала тебя. Даже когда я говорил ей, что ты ничтожество.       На следующей фотографии была мать. Одна. Она стояла у дома, и на её лице была улыбка, но глаза были грустными. Аластор помнил этот день. Он был на следующий день после того, как отец впервые ударил её.       — Она умерла, защищая тебя, — сказал отец, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Ты помнишь? Она заступилась за тебя. Закричала, чтобы я не говорил плохих вещей. А я ударил её ножом, и она упала.       Аластор почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. Он пытался сдержать их, но они текли по щекам, горячие и солёные.       — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты это делаешь?       — Чтобы ты помнил, — ответил отец, переворачивая ещё одну страницу. — Чтобы ты никогда не забывал, что я сделал. Чтобы ты знал, что это твоя вина. Если бы ты не сопротивлялся, она бы была жива.       Аластор зажмурился, но отец схватил его за подбородок, заставляя смотреть.       — Открой глаза, — приказал он. — Смотри.       Аластор открыл глаза. На фотографии была его мать, лежащая на полу. Кровь вокруг неё. Её глаза были открыты, но в них не было жизни.       — Я держу этот снимок у себя, — сказал отец, поглаживая фотографию. — На память. О том, как ты был слаб. И как ты всегда будешь слаб.       Он перевернул страницу. Там была фотография Аластора. Ему было лет десять. Он стоял в углу, заложив руки за спину, с лицом, которое ничего не выражало. Его глаза были пустыми.       — Помнишь этот день? — спросил отец. — Я запер тебя в подвале на три дня. Без еды. Без воды. Ты вышел оттуда таким тихим. Таким послушным. Мне даже не пришлось тебя бить после этого.       Аластор смотрел на свою пустую, ничего не выражающую фотографию, и внутри него что-то обрывалось. Он помнил этот день. Он помнил, как сидел в темноте, как молился о смерти, как слышал голос матери, который звал его. Только потом он понял, что это был не голос матери. Это был голос его собственного безумия.       — Достаточно, — прошептал он, закрывая глаза. — Пожалуйста.       — Нет, — ответил отец, закрывая альбом и кладя его на стол. — Мы ещё не закончили.       Он отошёл к шкафу и открыл дверцу. Там, на полке, лежали старые вещи. Аластор узнал их. Там была игрушка, которую мать подарила ему на день рождения, когда ему было пять лет. Плюшевый медведь, от которого осталась только голова. Он помнил, как отец оторвал ей лапы и вырвал живот, когда Аластор не хотел идти в подвал.       Там была его старая школьная тетрадь, которую он прятал под кроватью. Он помнил, как отец нашёл её и прочитал, что он написал. Он помнил крик. Удары. Кровь на листе бумаги, которую потом сожгли в камине.       Там была фотография матери в рамке. Красивая рамка с золотым орнаментом. Аластор помнил, как отец разбил её, когда она попыталась остановить его. Как он бросил её на пол, и стекло разлетелось на тысячи кусочков.       — Ты помнишь эту вещь, — сказал отец, поднимая что-то с нижней полки. Это была старая, потёртая книга. Маленькая, с выцветшей обложкой. Аластор узнал её мгновенно.       Это был дневник его матери.       — Где ты это взял? — прошептал Аластор, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее. — Она никогда не показывала это тебе.       — Она показывала, — отец улыбнулся, открывая книгу. — Я заставил её. Она боялась меня. Так что она дала мне его, когда я попросил.       Он начал читать вслух. Голос его был тихим, почти ласковым, но каждая строка была ударом:       — «Мой маленький Аластор. Ты — единственный свет в моей жизни. Я боюсь за тебя каждый день. Но я верю, что ты выживешь. Ты сильный, мой мальчик. Сильнее, чем я. Сильнее, чем твой отец».       Он перевернул страницу.       — «Сегодня он опять ударил меня. Я упала на пол. Аластор видел это. Его глаза были полны страха, и я ненавижу себя за то, что не могу защитить его. Я молю Бога каждый день, чтобы Он дал мне сил, чтобы я могла увести нас отсюда».       Аластор чувствовал, как его дыхание становится прерывистым. Он хотел закрыть уши, но не мог. Он должен был слушать. Он должен был знать, что чувствовала его мать, когда она была с ним.       Отец перевернул ещё одну страницу. Его голос стал ещё мягче, почти зловещим:       — «Он пришёл сегодня пьяным. Сказал, что я слабая, что я не умею воспитывать детей. Он ударил меня на глазах у Аластора. Я держалась, чтобы не заплакать. Я должна быть сильной для него. Я должна быть…»       Голос отца замолчал, и он улыбнулся Аластору, закрывая книгу.       — Твоя мать думала, что ты спасёшь её, — сказал он. — Она верила в тебя. Она думала, что ты сильный. Но ты не спас её. Ты просто стоял и смотрел, как она умирает.       Аластор смотрел на дневник, и внутри него всё рушилось. Он вспомнил, как мать держала его за руку, когда отец ударил её в последний раз. Как она прошептала: «Не бойся, Аластор. Всё будет хорошо». И как она умерла у него на руках.       — Я не мог спасти её, — прошептал он, слёзы потекли по его щекам. — Я был слишком слаб.       — Ты был слаб, — подтвердил отец, кладя дневник обратно в шкаф. — Ты всегда был слаб. Даже когда стал Радио-Демоном, ты оставался слабым. Потому что ты боялся меня. Ты всегда будешь бояться меня.       Аластор закрыл глаза, чувствуя, как его тело начинает дрожать. Он больше не мог смотреть на эти вещи. На эту комнату. На этого человека. Он хотел, чтобы всё закончилось. Он хотел, чтобы отец снова ударил его, чтобы он потерял сознание и очнулся где-то ещё. В любом месте, только не здесь.       — Пожалуйста. Хватит.       Отец подошёл к нему, склонился над его ухом, его голос был таким же тихим и ласковым, как тогда, когда он бил его в детстве:       — Хватит? Нет, сынок. Мы только начали. Ты думал, что сможешь просто забыть? Что сможешь уйти в свой ад и притвориться, что ничего не было? Нет. Я не позволю тебе забыть. Никогда.       Он отошёл и направился к двери, оставляя Аластора сидеть на старом, скрипучем стуле, сжимать кулаки и смотреть на шкаф, где лежали его прошлое, его боль и его мать.

***

      Отец потащил его дальше, в комнату, которую Аластор ненавидел больше всего. Его старую комнату.       На столе лежали вещи. Его вещи.       Аластор замер на пороге, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Он узнал их все. Маленькая деревянная лошадка, которую ему подарила мать. Он помнил, как держал её в руках, когда она умирала. Отец сломал её в тот же день, швырнув об стену.       Старая, потрёпанная книга сказок. Единственная книга, которую мать читала ему перед сном. Он помнил её голос. Помнил, как она гладила его по волосам. А потом отец вырвал страницы, потому что Аластор не успел убрать игрушки.       Клочок бумаги с детским рисунком. На нём был дом. И три фигурки — мама, папа, маленький мальчик. Аластор нарисовал это, когда ему было шесть. Он хотел, чтобы они были счастливы.       Отец взял рисунок в руки, рассматривая его с кривой усмешкой.       — Ты всегда был наивным, — сказал он. — Думал, что если нарисуешь улыбки, они станут настоящими. Но улыбок не было. Ты просто рисовал то, чего не существовало.       Он медленно, демонстративно, разорвал рисунок пополам. Потом ещё раз. И ещё. Маленькие кусочки бумаги упали на пол, как снег.       — Я любил её, — дрожаще прошептал Аластор. — Я любил маму.       — Она была слабой, — ответил отец, переступая через обрывки рисунка. — Как и ты. Она пыталась защитить тебя, но не смогла. И ты не смог защитить её. Ты просто стоял и смотрел. Ты всегда только смотришь.       Он подошёл к столу и взял старую фотографию. Чёрно-белую, выцветшую. На ней была женщина — молодая, красивая, с тёплой улыбкой. Она держала на руках маленького мальчика.       — Твоя мать, — сказал отец, поднося фотографию к лицу Аластора. — Она любила тебя. Знаешь, что она сказала перед смертью? "Не бей его". Она молила меня не трогать тебя.       Он усмехнулся.       — Я ударил тебя в тот же вечер. Прямо после того, как она умерла. Помнишь?       Аластор помнил. Он помнил всё. Каждое слово, каждый удар, каждую секунду того вечера. Мать лежала на полу, а он стоял в углу, дрожа, а отец подошёл к нему и сказал: «Теперь ты никому не нужен».       Он сжал кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони. Но он не мог ударить отца. Не мог пошевелиться. Его тело было сковано страхом, который не отпускал его.       — Зачем ты это делаешь? Зачем ты показываешь мне это? Ты уже сломал меня. Ты сломал меня, когда я был ребёнком.       — Я ещё не закончил, — отец отбросил фотографию в сторону. Она упала на пол, стекло разбилось вдребезги. — Ты стал сильным, когда ушёл. Ты построил маски, стены, имя. Ты притворялся, что меня не существует. Но я есть. Я всегда был здесь. И я докажу тебе, что под всей этой маской — всё тот же мальчик.       Они прошли в гостиную. Отец указал на угол у камина.       — Здесь ты стоял на коленях, когда я заставлял тебя читать Библию. Ты не хотел. Ты злился. Но ты читал. Потому что боялся меня.       Аластор посмотрел на старый, потёртый ковёр, на котором он стоял на коленях часами, пока отец сидел в кресле и смотрел на него с холодной улыбкой.       — Я не боялся тебя, — сказал он, но голос его дрожал. — Я просто ждал момента, когда я смогу убежать.       — Ты не убежал, — отец улыбнулся. — Ты ушёл, когда я умер. Но теперь я здесь. И ты снова мой.       Он подошёл к креслу у камина и сел в него, глядя на Аластора сверху вниз.       — Встань на колени, — сказал он.       Аластор замер. Его тело сопротивлялось, но паралич снова сковал его.       — Нет, — выдохнул он, пытаясь вырваться.       — Я сказал, встань на колени.       Аластор почувствовал, как его ноги подгибаются, как он опускается на колени на тот самый ковёр. Он не хотел этого. Он ненавидел это. Но тело слушалось отца, как тогда.       — Ты всегда был непослушным, — сказал отец, глядя на него сверху вниз. — Но я всегда тебя ломал. И сломаю снова. Без силы, без короля, без защиты.       Аластор стоял на коленях, глядя в пол. Слёзы текли по его щекам, и он не мог их остановить.       — Люцифер вернётся, — прошептал он. — Он найдёт меня.       — Он не знает, где ты, — усмехнулся отец. — И не узнает. Я спрятал тебя от него. Как прятал от всех, кто пытался тебя защитить.       Аластор поднял голову. Его глаза горели, но слёзы всё ещё текли.       — Ты не сможешь держать меня здесь вечно.       — Посмотрим, — пожал плечами отец. — Но пока мы здесь, я напомню тебе, кто ты. Ты — мой сын. Ты — моё творение. Ты — моя собственность.       Аластор сжал кулаки. Он не мог двигаться, не мог бежать, не мог убить отца.       Но он мог думать. И он знал: он должен найти способ выбраться.       Даже если это займёт годы.       Даже если это сломает его.       Он должен выбраться. Ради Люцифера. Ради себя.       Ради того, чтобы однажды этот дом сгорел дотла.       И он снова будет стоять над пеплом.

***

      Портал закрылся за спиной Люцифера, и он выдохнул с таким облегчением, будто сбросил с плеч тонну груза. Три дня превратились в два. Он работал как одержимый, забывая о сне и еде, лишь бы поскорее вернуться. Грехи, отчёты, совещания — всё это было скучным, серым и совершенно неважным. Потому что всё, чего он хотел — это снова оказаться здесь. В этом номере. Рядом с ним.       — Я вернулся! — крикнул он, входя в спальню, сбрасывая пиджак на спинку стула и торопливо развязывая галстук. — Ангел! Ты не поверишь! Я сделал всё за два дня! Представляешь, Гнев чуть не лопнул от возмущения, когда я сказал, что уезжаю сегодня вечером! Он орал что-то про ответственность, а я просто смотрел на него и думал: "Я скоро увижу его. Скоро обниму. Мне плевать на твои отчёты".       Он улыбнулся, ожидая услышать в ответ ворчание или саркастическую реплику. Но в комнате было тихо. Люцифер нахмурился, оглядываясь.       Кровать была аккуратно застелена. На столе стояла остывшая чашка кофе — наверное, Аластор пил его утром и так и не допил. В углу валялась книга — та самая, которую он начал читать перед отъездом. Люцифер подошёл, поднял её, провёл пальцем по обложке. Она всё ещё пахла им. Тёплым, родным, яблочным запахом.       — Солнце? — позвал он громче, заглядывая в ванную. — Ты там?       Пусто. Он проверил кабинет — никого. Везде было пусто.       — Ну, конечно, — сказал он себе, стараясь не поддаваться разочарованию. — Он же не знает, что я вернулся раньше. Наверное, пошёл гулять. Или к Чарли. Или в бар к Хаску. Он ведь любит сидеть там, пить виски и делать вид, что ему всё равно на всех.       Люцифер усмехнулся, вспоминая, как Аластор сидел в баре, закинув ногу на ногу, и смотрел на всех с таким видом, будто они были недостойны даже его взгляда. Он был красивым, когда злился. И смешным. И абсолютно невыносимым.       — Ну ничего, — пробормотал он, садясь на край кровати и потягиваясь. — Я подожду. Он придёт, увидит меня, и будет делать вид, что ему всё равно. А потом обнимет меня и скажет, что скучал. Даже если не скажет, я почувствую. Я всегда чувствую, когда он скучает.       Люцифер откинулся на подушки, вдыхая запах простыней. Они пахли Аластором — яблоками (из-за него), кровью, дождём и тем необъяснимым, тёплым, что было только у него. Он закрыл глаза и улыбнулся, вспоминая их последнее утро. Как Аластор ворчал, что он слишком рано встал. Как он прижимался к нему, утыкаясь носом в плечо. Как его пальцы перебирали его волосы, когда они лежали в обнимку.       — Я так скучал, — прошептал он, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты даже не представляешь, как я скучал.       Он ждал. Пять минут. Десять. Полчаса. Он смотрел на дверь, представляя, как она открывается, и на пороге появляется Аластор — взъерошенный, сонный, с тем самым выражением лица, которое говорило: "Я рад тебя видеть, но я никогда в этом не признаюсь".       Но дверь не открывалась.       Люцифер встал и начал ходить по комнате, разминая затекшие ноги. Он подошёл к столу, взял кружку с остывшим кофе. Она была почти полной. Аластор выпил всего пару глотков. Это было странно. Он всегда допивал кофе до конца, даже если он был остывшим.       Люцифер поставил кружку на место, и его взгляд упал на книгу, которую он поднял с пола. Он открыл её на заложенной странице — он знал, что Аластор закладывает страницы уголками, чтобы не потерять место. Люцифер провёл пальцем по строчкам, чувствуя, как внутри зарождается странное беспокойство.       Он прошёлся по комнате, заглядывая в углы, как будто Аластор мог спрятаться где-то, чтобы разыграть его. Но в номере было пусто. Только его вещи, его запах, его следы, которые вели в никуда.       Люцифер подошёл к окну и выглянул на улицу. Ад шумел, как всегда — грешники кричали, демоны торговали, воздух дрожал от жара. Но он не видел Аластора. Нигде.       — Может быть, он в холле, — сказал он вслух. — Встречает гостей или просто смотрит, как все суетятся. Он любит наблюдать за другими. Говорит, что это помогает ему чувствовать себя лучше.       Он усмехнулся, вспоминая, как Аластор сидел в холле и комментировал каждого проходящего мимо грешника. У него было чувство юмора, которое могло ранить, но он никогда не делал этого по-настоящему зло. Просто таким был его способ общаться.       Люцифер развернулся, и его взгляд упал на пол у двери. Что-то блеснуло в свете лампы. Он подошёл ближе и наклонился. Маленькое тёмное пятно на деревянном полу. Красное. Засохшее, но ещё не въевшееся.       Кровь.       Блядь.       Что-то случилось.       Он замер, чувствуя, как его сердце пропускает удар. Он перевёл взгляд дальше — ещё несколько капель вели от двери в сторону кровати. И ещё одна у тумбочки.       — Нет, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Нет, это не его. Он просто уронил что-то. Или поранился, когда готовил. Да, наверное, порезался.       Он попытался убедить себя, но внутри уже поднималась тревога. Он знал Аластора. Тот никогда не оставлял крови. Он был слишком аккуратным. Слишком гордым. И если он оставлял следы, значит, что-то пошло не так.       Люцифер провёл рукой по волосам, чувствуя, как его дыхание становится прерывистым. Он хотел верить, что это случайность. Он хотел верить, что Аластор просто пошёл в гости и скоро вернётся.       Но в груди уже закипала тревога. Она была холодной и липкой, как страх, который он не чувствовал уже очень давно.       — Аластор, — сказал он тихо, глядя на дверь. — Пожалуйста, вернись. Просто вернись. Я всё прощу. Я ничего не буду спрашивать. Я просто обниму тебя и скажу, как я скучал.       Тишина. Только стук его собственного сердца, который становился всё громче.       Люцифер подошёл к двери, открыл её и выглянул в коридор. Там тоже было пусто. Только тихий гул отеля доносился откуда-то снизу.       Он сделал шаг вперёд и остановился. Он не знал, куда идти. Он не знал, где искать. Но он знал, что не может просто стоять и ждать.       Он должен был найти его. Должен был убедиться, что с ним всё в порядке.       Он закрыл дверь номера и быстро направился вниз, в холл.       — Энджел? — окликнул он, увидев его у барной стойки. — Ты видел Аластора?       Энджел оторвался от стакана и поднял бровь.       — О, король вернулся! Раньше срока! — он улыбнулся, но улыбка угасла, когда он увидел лицо Люцифера. — Нет, не видел. А что случилось?       — Он пропал, — выдохнул Люцифер, чувствуя, как тревога сжимает его грудь. — Я вернулся, а его нет. В номере кровь. Я не знаю, что случилось.       Энджел поставил стакан и посмотрел на него с внезапной серьёзностью.       — Я слышал, как он говорил, что идёт обратно в номер. Вчера вечером, вроде. Больше я его не видел.       Люцифер стиснул зубы, чувствуя, как паника начинает затапливать его.       — Я должен его найти.       Он развернулся и направился к лестнице, ведущей в другие крылья отеля. Он должен был спросить у всех. У каждого. Пока кто-то не скажет ему, где Аластор.       Пока он не найдёт его.       Потому что он не мог потерять его. Он просто не мог.