Наказание.

      — Привет, малыш.       Аластор поднял глаза на незнакомого мужчину. Тот стоял на пороге, широко улыбаясь, но в улыбке было что-то липкое — слишком сладкое, слишком открытое, как у тех людей, которые пытаются быть добрыми, когда им это выгодно. Мальчик инстинктивно сделал полшага назад, но тут же почувствовал, как ладонь отца впилась в его плечо, с силой толкая вперёд. Грубо. Привычно. Без объяснений.       — Спасибо, что согласился взять этого пиздюка, пока мы с его мамашей решаем вопросы, Джон, — Джозеф криво усмехнулся, в его усмешке не было ни капли благодарности. Только облегчение. Он наконец-то избавился от лишней обузы на время. Аластор не смотрел на отца — он знал, что там, в его глазах, не увидит ничего хорошего. Он смотрел в пол, на потёртый порог, на свои собственные ботинки.       — Да ладно тебе. Он же хороший мальчик, — ответил Джон, и голос его был тёплым, почти ласковым. Но почему-то от этого тепла у Аластора пробежали мурашки по спине. Он поднял взгляд на мужчину, пытаясь прочитать его лицо, но Джон улыбался так искренне, что собственное беспокойство казалось глупым.

      «Хороший» — для них я всегда хороший. Пока я делаю, что говорят. Пока терплю. Пока молчу. Пока не мешаюсь под ногами. Тогда я хороший.

      Мысль была горькой, но привычной, как старая рана, которая не болит, но никогда не заживает до конца.       Джон потрепал Аластора по голове, путая его непослушные кудри, которые никакой расчёске не поддавались. Рука была большой, тёплой, с запахом табака и чего-то сладковатого, что оседало на коже. Аластор сжался. Его тело напряглось, как струна, но он не отстранился. Не мог. В голове пронеслось — «нужно терпеть, когда тебя трогают». Это правило он усвоил слишком рано. Когда его били, он молчал. Когда его хватали за затылок, он не дёргался. Когда его гладили по голове, он стоял смирно. Потому что если отстранишься — будет хуже.       — «Хороший». Ага, как же, — усмехнулся отец, в его голосе скользнула та самая нотка презрения, которую Аластор слышал каждый день. Он так и не понял, что должен был сделать, чтобы стать «хорошим» по-настоящему, но уже перестал искать ответ. — Ладно, я пошёл. Дела ждут. Если будет себя плохо вести, ебани для профилактики.       И он ушёл. Быстро, не оборачиваясь, не проверяя, как сын смотрит ему вслед. Его ботинки застучали по асфальту, удаляясь, и через несколько секунд звук стих, растворился в уличном шуме. Аластор стоял и смотрел на закрывающуюся калитку, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он привык к этому — к тому, что его оставляют. К тому, что его передают, как вещь. Но каждый раз, когда это происходило, он задерживал дыхание и ждал, что кто-нибудь обернётся.       Никто не оборачивался.       Его уже отправляли на время к друзьям родителей. Там было хорошо. Мэди пекла печенье и разрешала смотреть мультики допоздна. Эндрю учил его забивать гвозди и никогда не повышал голос. С ними Аластор мог выдохнуть — хотя бы на пару дней. Но сейчас отец наотрез отказался везти его к ним. Сказал, что «им сейчас не до тебя», и даже не объяснил почему. А матушка... она боялась. Аластор видел это по тому, как дрожали её руки, когда она помогала ему собирать рюкзак. Как она смотрела на него — так, будто хотела сказать что-то важное, но не могла. Она пыталась отговорить отца. Шёпотом, умоляюще. Но одного удара в солнечное сплетение и угрозы, что «сыну тоже достанется, если будешь пищать», хватило, чтобы она сжалась и замолчала. Аластор услышал её тихий всхлип, когда отец закрывал за собой дверь. И ничего не сказал. Потому что знал: если он заговорит, станет только хуже.       Джон стоял рядом, глядя на Аластора с той же широкой улыбкой, но теперь в ней появилось что-то другое. Что-то, что не давало пошевелиться.       — Пошли внутрь, чего на холоде стоять, — произнёс мужчина, его голос был всё ещё тёплым, но внутри этой теплоты чувствовалась липкая, сладкая тревога, от которой хотелось убежать.       Джон пропустил его вперёд, придерживая дверь, и Аластор шагнул через порог. Он чувствовал, как чутьё, то самое, внутреннее, которое не раз спасало его, кричит о том, что что-то не так. Но он не мог ослушаться. Он никогда не мог. Когда отец сказал «иди», он пошёл. Когда мать плакала, он молчал. Когда Джон улыбнулся — он зашёл внутрь, хотя каждый нерв в теле кричал: «НЕТ».       Дом внутри был тёмным, пахло пылью и чем-то кислым. Занавески плотно задёрнуты, и свет едва пробивался сквозь щели. Аластор остановился у входа, сжимая лямки рюкзака, и обернулся на мужчину. Тот всё ещё стоял в дверях, но улыбка медленно сползала с его лица, оставляя что-то другое — что-то, что заставило Аластора сделать шаг назад. Слишком маленький, чтобы убежать. Слишком привыкший терпеть, чтобы закричать. Слишком одинокий, чтобы кто-то услышал.       Дверь захлопнулась. Звук защёлкивающегося замка прозвучал как выстрел — глухой, резкий, необратимый. Аластор вздрогнул, чувствуя, как внутри что-то оборвалось, упало в пустоту. Он стоял в прихожей, сжимая лямки рюкзака с такой силой, что пальцы побелели, а ткань врезалась в ладони. Воздух в доме был тяжёлым, спёртым, пахло пылью, старой древесиной и чем-то ещё — кислым, затхлым, как в подвале, куда никто не заглядывает годами.       Джон медленно повернулся к нему. Шаг. Ещё один. Его ботинки глухо стучали по вытертому линолеуму, и каждый звук отдавался в висках Аластора, пульсируя вместе с сердцем. Мужчина больше не улыбался. Его лицо стало жёстким, словно маска, надетую перед отцом, он стянул, оставляя под ней что-то холодное, безразличное, опасное. Глаза смотрели на Аластора без всякой теплоты — только оценивающе, как на вещь, которую нужно поставить на место и не трогать.       — Слушай сюда, мелкий, — голос Джона был низким, ровным, лишённым всякой эмоции. Он звучал так, будто мужчина разговаривал не с ребёнком, а с предметом мебели. — У меня дела. И они тебя не касаются. Ты будешь сидеть в комнате, которую я тебе покажу. Будешь сидеть тихо, как мышь. Не шуметь, не высовываться, не соваться куда не просят. Если я услышу твой голос, если твоя тень появится в коридоре — накажу. И не думай, что я буду жалеть тебя, как твоя мамочка. Мне плевать, сколько тебе лет и чей ты сын. Ты понял?       Аластор стоял не шевелясь. Он не мог поднять взгляд на мужчину, не мог заставить себя посмотреть ему в глаза, потому что знал: если увидит там то, что уже начало просачиваться в голос — станет только страшнее. В груди разрасталась холодная, липкая тяжесть, которая мешала дышать. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и кивнул, но Джон, видимо, не увидел его или сделал вид, что не увидел.       — Я не слышу, — голос мужчины стал жёстче, и он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Между ними осталось всего ничего — Аластор чувствовал запах табака, перегара и пота, смешанный с дешёвым одеколоном. — повтори.       — Понял, — выдавил Аластор, и его голос был сорванным, почти неразборчивым. Он прозвучал так тихо, что сам мальчик едва расслышал его, но Джон, видимо, остался доволен.       — Хорошо, — протянул он, и в этом слове не было ни капли одобрения. Только констатация факта. Он развернулся, махнув рукой в сторону коридора. — вторая дверь слева. Там кровать и стол. Тебе ничего больше не нужно.       Аластор сделал шаг. Второй. Его ноги двигались сами, словно он не управлял ими, словно его тело отключилось, оставляя только механическое подчинение. Он прошёл мимо Джона, чувствуя, как взгляд мужчины скользит по его спине, тяжёлый, давящий. Коридор был длинным, тёмным, с обшарпанными обоями, местами отклеившимися и свисавшими неровными лоскутами. Пахло сыростью и плесенью, и этот запах оседал на коже, проникал в лёгкие.       Комната, которую он нашёл, была маленькой, почти каморкой. Окно занавешено плотной тканью, через которую почти не проходил свет, и в сумраке едва угадывались очертания старой кровати с продавленным матрасом, деревянного стола с облупившейся краской и пустого стула. На полу лежал вытертый ковёр, давно потерявший свой цвет. В углу темнела тень, и Аластору показалось, что она шевелится, но это был просто его собственный страх, играющий с ним.       Дверь за его спиной закрылась. Не хлопнула, не стукнула — просто мягко встала на место, как будто её кто-то прикрыл, оставляя его в этой тишине, в этом полумраке, в этой липкой, давящей пустоте. Аластор стоял у порога, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как по спине стекает холодный пот, и слышал, как в соседней комнате раздаются голоса — мужские, громкие, грубые. Они смеялись. Он не разбирал слов, но в этих голосах было что-то такое, отчего он хотел стать совсем маленьким, исчезнуть, раствориться в воздухе.       Он опустился на край кровати, чувствуя, как пружины старого матраса продавливаются под его весом. Рюкзак он так и держал в руках — единственное, что связывало его с домом, с матерью, с тем, что было до этого. Но это казалось таким далёким, почти нереальным, словно прошлая жизнь осталась за той дверью, которую он переступил, и никогда больше не вернётся.       Тени в углу комнаты начинали обретать очертания. Аластор прикрыл глаза, пытаясь не смотреть на них, но они проникали в сознание, заполняя его страхом. Где-то в коридоре раздался звук — глухой удар, смех, заглушённый стеной, и он вздрогнул, вжимаясь в спинку кровати, словно это могло его защитить.       Аластор осторожно улёгся на грязные простыни, которые были порваны в нескольких местах, с истёртыми, засаленными краями. Они пахли сыростью, плесенью и чем-то ещё — кислым, застарелым, как запах забытой, нежилой комнаты, в которую никто не заглядывал годами. Матрас под ним был жёстким, неровным, с проступающими пружинами, которые впивались в спину даже через тонкую ткань. Подушка, казалось, была сделана из камня — такая она была твёрдая, неуютная, и от неё пахло пылью и старым потом. Аластор поморщился, приподнял её и отложил в сторону, на край кровати. Вместо этого он подложил под голову свой рюкзак — единственную вещь, которая дарила хоть какое-то чувство безопасности, связывая его с домом, с мамой, с тем, что осталось за закрытой дверью.       Он прикрыл глаза, пытаясь отгородиться от мира, но голоса снаружи проникали сквозь стены, как ядовитый туман. Они были резкими, злыми, гогочущими, как будто принадлежали не людям, а существам из кошмаров — грубым, диким, не знающим пощады. Каждое слово, каждое движение снаружи заставляли его сердце сжиматься от страха. Он слышал мужской смех, звон стекла, и в этом хаосе было что-то пугающее, липкое, от чего хотелось стать невидимым, раствориться в темноте. Он сжался в комок, стараясь стать как можно меньше, незаметнее, словно надеялся исчезнуть в этой тёмной комнате, оставив только пустоту. Его пальцы вцепились в край рюкзака, сжимая его так сильно, что побелели костяшки.       Попытка уснуть была отчаянной, почти невозможной задачей. Он знал, что сон — единственное убежище от этого холодного мира, единственное место, где он мог спрятаться от всего, что происходило вокруг. Он надеялся, что во сне сможет убежать туда, где не будет страха и боли, где он сможет быть просто ребёнком, а не пленником в чужом доме. Но голоса не умолкали, и каждый звук, каждый смех вонзался в его сознание, как осколок стекла, не давая забыться. Он перевернулся на бок, сжался ещё сильнее, прижимая колени к груди, и попытался сквозь шум и страх найти путь к забвению, хоть на несколько часов. Хотя бы на несколько минут.       Ему хотелось вернуться домой. Даже если это означало снова оказаться в круговороте боли и страданий, он готов был на это. Там была мама — тихая, согнутая под грузом страха, но всё же его мама. Она пахла дешёвым мылом и усталостью, и иногда, когда отец засыпал, она подходила к его кровати и гладила по голове, не говоря ни слова. И даже ненавистный отец, с его вечными упрёками и презрением, с его тяжёлой рукой и хриплым голосом, был частью привычного мира, в котором Аластор умел выживать.       Каждый день дома был похож на предыдущий — скандалы, крики, которые сотрясали стены, как громы в грозу. Кровь, синяки и раны стали для него чем-то обыденным, как дождь за окном. Он привык видеть, как отец размахивает руками, а мама закрывается, защищая себя и сына. Привык слышать, как слова, полные яда, разрывают тишину, оставляя после себя только пустоту. Он привык к тому, что его ругали, били, унижали, привык к тому, что в его семье не было места любви — только страх и подчинение. Но в этом хаосе была странная стабильность, уверенность в том, что завтра будет так же, как и вчера. Это была его жизнь, его личный ад, но хотя бы знакомый и понятный. И сейчас, в этой тёмной комнате, он вдруг осознал, как сильно ему не хватает даже такого извращённого подобия дома. Как он мечтает снова услышать знакомые звуки, почувствовать запах старой квартиры, увидеть мамину улыбку, которая появлялась, когда она думала, что никто не видит. Там, в том привычном, но таком жестоком мире, он знал правила. А здесь — он был потерян.       Он провалился в беспокойный сон, полный обрывков кошмаров — голосов, смеха, тяжёлых шагов за дверью. Снилось ему, что он бежит по длинному коридору, а стены смыкаются за ним, не давая выбраться. Он просыпался несколько раз, вздрагивая от каждого шороха, и снова закрывал глаза, пытаясь вернуться в тишину.

***

      Когда он наконец открыл глаза, мир был другим. Тусклый свет пробивался сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в серовато-жёлтый цвет, и тишина, которая повисла в воздухе, казалась почти давящей. Голоса стихли. Смех умолк. Лишь где-то вдалеке слышен был слабый шум — ветер за окном или шум проезжающей машины. Аластор на миг надеялся, что увидит знакомый потолок своей комнаты с трещинами в виде карты, к которой он привык, но вместо этого его встретила желтоватая поверхность с дырами и осыпавшейся штукатуркой, которая напоминала старую, заброшенную стену. Тоска накатила волной — он был далеко от дома. Мышцы ныли от неудобного положения и жёсткой постели, словно напоминая ему о том, что это не его кровать, не его убежище.       Он медленно сел, чувствуя, как каждый позвонок хрустит от долгого лежания, и убрал чёлку со лба, отражая в этом простом движении всю свою усталость. Волосы слиплись, кожа была липкой от пота, глаза воспалены. Он посмотрел в угол комнаты — тени исчезли вместе с ночью, оставляя только пустоту. Неуверенно поднявшись, он подошёл к окну, распахнул шторы, и тусклый утренний свет ворвался в комнату, разгоняя тьму. За окном был серый день. Низкое небо, мокрый асфальт, голые ветви деревьев. Обычный день, который ничего не обещал. Но хотя бы теперь тьма отступила, и он мог видеть, где находится.       Его взгляд упал на стол с отломленным углом, на котором стояло радио. Оно было подключено к розетке, и это маленькое чудо удивило его. Дома у них тоже было радио, только более новой модели, с яркими кнопками и чёткими цифрами на дисплее. Но это... Старое, с облезлой краской, с потёртыми ручками и треснувшим корпусом — оно выглядело как нечто из прошлого, загадочное и манящее. Оно напомнило ему о старых фильмах, которые иногда показывали по телевизору, о временах, которых он не застал.       С восхищением и осторожностью он включил его, сделав звук на минимум, чтобы не потревожить тишину. Его пальцы дрожали, когда он крутил ручку, чтобы найти волну без помех. Радио зашипело, затем заиграла тихая мелодия — что-то грустное, старомодное, от чего его сердце забилось чуть быстрее. Музыка была спокойной, мягкой, она заполняла комнату, создавая маленький островок безопасности в этом чужом мире. Он стоял, слушая её, и чувствовал, как его мысли постепенно успокаиваются, уносясь прочь. На стул, у которого была поломана ножка и торчали сучья, он сесть не рискнул — казалось, он развалится от любого движения. Вместо этого он остался стоять, прикрыв глаза, чувствуя, как музыка касается его души, как она на мгновение стирает границы между реальностью и сном, между страхом и покоем.       Музыка играла, тихая и нежная, и Аластор стоял, сжимая край стола, слушая её и позволяя себе хотя бы на несколько минут забыть о том, где он находится. Забыть о Джоне, о его голосе, о том, что ждало его за дверью. Он был просто ребёнком, который слушает радио в пустой комнате. И, возможно, это было всё, что ему сейчас было нужно.       Музыка текла сквозь него, мягкая, грустная, как старая фотография, которую перебирают в руках, вспоминая что-то давно забытое. Аластор стоял у стола, прикрыв глаза, и его пальцы всё ещё касались холодного пластика радиоприёмника. Он слышал, как скрипят пружины в матрасе за его спиной, как ветер бьётся в оконную раму, но всё это было где-то далеко, за пределами его маленького убежища. Мелодия играла, и он позволил ей унести себя туда, где не было страха.       Он простоял так несколько минут, может быть, даже больше. Время в этой комнате текло иначе — густо, вязко, как смола. Когда последние аккорды затихли, и радио снова зашипело, он открыл глаза. Комната не изменилась. Всё та же обшарпанная стена с осыпающейся штукатуркой, поломанный стул, пыльный подоконник. Но внутри него стало чуть тише.       Аластор медленно повернулся и снова посмотрел на кровать. Грязные простыни, продавленный матрас, рюкзак с пожитками. Ему захотелось снова лечь, укрыться с головой, спрятаться от мира. Но вместо этого он подошёл к двери и остановился перед ней, прислушиваясь. Тишина. В доме было тихо. Он не слышал голосов, шагов, смеха. Только где-то внизу, возможно на кухне, раздавался глухой, монотонный звук — что-то вроде капающей воды или работающего крана.       Его пальцы коснулись ручки. Она была холодной, металлической, с облупившейся краской. Он сжал её, не решаясь повернуть. Сердце билось где-то в горле, и в голове проносились мысли: «А если он там? А если он ждёт меня? А если он нарочно оставил дверь открытой, чтобы проверить, посмею ли я выйти?» Он отнял руку и сделал шаг назад. Нет. Лучше остаться здесь. Здесь безопасно.       Он отошёл к кровати и сел на край, чувствуя, как пружины снова впиваются в бёдра. Взгляд упал на рюкзак. Он расстегнул молнию и заглянул внутрь: пара футболок, потёртые джинсы, маленький блокнот и карандаш. Ничего лишнего. Он вытащил блокнот, открыл его на чистой странице и посмотрел на пустые линии. Когда-то он писал в нём стихи — не очень хорошие, детские, но они помогали ему справляться с тем, что происходило в его жизни. Теперь же он просто держал его в руках, чувствуя, как шершавая бумага касается пальцев.       Он хотел написать что-нибудь. Что угодно — о доме, о маме, о том, что он чувствует. Но слова не приходили. Они застревали где-то в груди, комком, который невозможно было вытолкнуть наружу. Он закрыл блокнот и положил его обратно в рюкзак. Потом снова подошёл к окну и отдёрнул штору, выглядывая наружу. Во дворе было пусто. Высокий забор, заросший сорняками, старая собачья будка без собаки, и мокрый, серый день, который, казалось, никогда не закончится. Где-то на соседней улице залаяла собака. Где-то далеко проехала машина. Аластор смотрел на всё это и чувствовал, как внутри разрастается пустота.       Он хотел, чтобы кто-нибудь пришёл за ним. Чтобы мама вдруг появилась на пороге, позвала его по имени, улыбнулась той улыбкой, которую он так хорошо помнил. Но он знал, что этого не случится. Мама была там, далеко, и она не могла ему помочь. И Джон был прав — он был один в этом доме, в этой комнате, и никто не придёт его спасать.       Аластор отступил от окна и снова сел на кровать. Он взял рюкзак, прижал его к груди и закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровнее, а плечи опустились. Он решил ждать. Не зная чего, не зная сколько, но ждать — потому что это было единственное, что он мог сделать.       Тишина в комнате была тягучей, как патока, и Аластор сидел на краю кровати, прижимая к груди рюкзак, словно это был последний щит. Он слышал, как внизу гремят голоса, как музыка становится громче, как смех становится более развязным. Он знал, что это приближается. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела — как животное чувствует приближение бури.       Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Джон — шатаясь, с бутылкой в руке, с красными, мутными глазами. Он ухмыльнулся, обнажая жёлтые зубы.       — Выходи, мелкий. Мои друзья хотят с тобой познакомиться.       Аластор не шевельнулся. Он смотрел на Джона, чувствуя, как его тело становится ватным, как сердце колотится где-то в горле. Джон нахмурился и шагнул в комнату. Его рука сжалась на плече Аластора, и он грубо дёрнул его на себя, заставляя подняться.       — Я сказал, выходи!       Аластор пошатнулся, и его ноги сами понесли его по коридору. Запах алкоголя и табака становился всё сильнее. Гостиная была залита светом, и там было шумно. Люди. Много людей. Он насчитал шестерых — мужчины и одна женщина. Они сидели на диванах, на полу, и все они смотрели на него, когда он вошёл. Их взгляды были липкими, тяжёлыми, как руки, которые уже начали тянуться к нему.       — О, а вот и он! — произнёс один из мужчин, высокий, с хриплым голосом. Он поднялся и подошёл к Аластору, нависая над ним. Его тень накрыла ребёнка, и он почувствовал запах его дыхания — кислый, алкогольный. — Какой хорошенький мальчик. Подойди-ка ближе.       Аластор замер, чувствуя, как его тело деревенеет. Он не мог двинуться. Мужчина шагнул вперёд и схватил его за затылок, сжимая пальцы на его волосах. Его лицо оказалось совсем близко, и его глаза были тёмными, блестящими.       — Ты такой маленький, — прошептал он. — Знаешь, что я люблю делать с маленькими мальчиками?       — Отвали от него, — раздался голос женщины. Она сидела на диване, скрестив ноги, и смотрела на происходящее с ленивой усмешкой. — Дайте мальчику прийти в себя. Вы же его напугаете.       — А мне нравится, когда они напуганные, — ответил мужчина, не сводя глаз с Аластора.       Другой мужчина, сидевший на полу, поднялся и подошёл ближе. Он был ниже первого, но шире в плечах, и от него пахло потом и алкоголем. Он протянул руку и схватил Аластора за подбородок, приподнимая его лицо.       — Смотри на меня, — приказал он. Голос его был низким, грубым. — Скажи, как тебя зовут.       — А-Аластор, — выдавил он, чувствуя, как его голос срывается на шёпот.       — Аластор, — повторил мужчина, облизывая губы. — Красивое имя. Я хочу, чтобы ты запомнил меня. Меня зовут Грег. И я буду твоим другом сегодня.       Он наклонился, и его рука, всё ещё сжимающая затылок Аластора, с силой притянула ребёнка к себе. Его рот коснулся шеи Аластора — влажный, горячий, и Аластор вздрогнул всем телом, чувствуя, как его кожа покрывается мурашками отвращения. Он попытался отстраниться, но рука Грега на его затылке сжалась сильнее, не давая ему двинуться.       — Ты так сладко пахнешь, — прошептал мужчина, его язык скользнул по его шее, оставляя влажный след. Аластор замер, чувствуя, как его тело становится чужим, как он теряет контроль над ним.       Вдруг кто-то ещё подошёл сзади — третий мужчина, с хриплым голосом и грубыми руками. Его пальцы сжались на бёдрах Аластора, притягивая его ближе к себе, и он почувствовал, как чужое тело прижимается к его спине. Его голос был низким, почти шёпотом, когда он наклонился к его уху:       — Мне нравится, когда дети дрожат, — прошептал он. — Ты дрожишь так красиво.       Его руки скользнули по бёдрам Аластора, сжимая их, и Аластор чувствовал, как его тело покрывается ледяным потом. Он не мог дышать. Он не мог думать. Он только стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как эти руки, эти лица приближаются к нему, как они касаются его, сжимают его, пытаются забрать то, что ему не принадлежит.       — Джон, он слишком маленький, — сказала женщина, но в её голосе не было сочувствия. Только раздражение, как будто она беспокоилась о чём-то другом. — Ты уверен, что он справится?       — Он справится, — ответил Джон, стоя у двери с бутылкой в руке. Он смотрел на происходящее с пьяным безразличием. — Он уже большой мальчик. Правда, Аластор?       Аластор не мог ответить. Его голос застрял где-то в груди, и он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но он сдерживал их, сжимая кулаки до боли в пальцах.       — Да ладно тебе, — сказал четвёртый мужчина, сидевший на диване. Он встал и подошёл к Аластору, вставая перед ним. Его руки легли на его плечи, сжимая их. — Он просто боится. Но это скоро пройдёт.       Женщина, стоявшая за его спиной, усмехнулась, и её голос был тихим, почти игривым, когда она произнесла:       — Какой он забавный. Он такой маленький, что его можно просто сломать.       Она провела пальцами по его плечам, по его рукам, и он чувствовал, как её прикосновения оставляют следы на его коже. Потом мужчина, стоящий перед ним, отпустил его, и Аластор сделал шаг назад, но не успел отойти. Женщина держала его за плечи, и он чувствовал, как её ногти впиваются в его кожу.       — Эй, мальчик, — сказала она, и её голос был мягким, почти нежным, но в нём чувствовалась угроза. — Ты хочешь стать нашим маленьким секретом?       Аластор не ответил. Он стоял, чувствуя, как его тело дрожит, как его сердце колотится где-то в горле, как он не может дышать. Грег засмеялся, и его рука снова легла на затылок Аластора, сжимая его.       — Он даже не понимает, что с ним делают, — сказал он, его голос был грубым, полным презрения. — Мы можем сделать с ним всё, что захотим.       Аластор стоял неподвижно, чувствуя, как его тело становится чужим, как он теряет себя в этой темноте, в этих руках, в этих голосах. Он слышал их смех, чувствовал их руки на своём теле, и он знал, что никто не придёт ему на помощь. Никто.       Грубые руки всё ещё сжимали его плечи, чужие пальцы скользили по его коже, оставляя на ней липкие, горячие следы, которые, казалось, въедались в плоть. Аластор стоял, закрыв глаза, чувствуя, как его тело становится чужим, как он перестаёт принадлежать себе. Где-то над ним смеялись, кто-то касался его волос, чьи-то пальцы сжимали его запястья, чьи-то губы касались его шеи — влажные, горячие, оставляющие после себя чувство гадливости, которое поднималось из глубины желудка. Он не слышал слов — только шум, гул, который заполнял его сознание, вытесняя всё остальное. Смех, звон бокалов, музыка из старого радио, которая звучала так нелепо, так неуместно в этом аду.       Вдруг что-то изменилось. Смех стих. Руки, которые держали его, ослабли, и он почувствовал, как воздух вокруг него становится легче. Голоса стали тише. Кто-то произнёс:       — Эй, чего вы там застряли? Всё готово.       Аластор открыл глаза, и мир вокруг него резко обрёл чёткость, как будто кто-то включил свет после долгой тьмы. В дверном проёме, ведущем на задний двор, стоял мужчина. Он был высоким, широкоплечим, с грубым лицом, покрытым щетиной, и руками, перепачканными чем-то тёмным, что поблёскивало в свете лампы. На нём был грязный фартук, когда-то белый, а теперь покрытый бурыми пятнами, которые засохли и потрескались. Он вытирал руки о тряпку, висящую на поясе, и его движения были спокойными, даже будничными, как будто он сообщал о том, что ужин готов. На его лице застыла лёгкая, почти довольная улыбка, которая не вязалась с тем, что он только что делал.       — Отлично, — сказал один из мужчин, отпуская Аластора. Его пальцы, только что сжимавшие плечо ребёнка, теперь безразлично упали. — Идём. Наконец-то можно поесть.       Они начали двигаться к выходу — шумно, громко, с пьяными возгласами и смехом. Кто-то схватил Аластора за руку — грубо, нетерпеливо, сжимая его запястье так сильно, что кости заныли, — и потащил его за собой. Аластор споткнулся о порог, но его не отпустили. Его ноги едва переставлялись, подкашиваясь от страха и слабости, но он шёл, чувствуя, как его тело дрожит от холода и ужаса, который скручивал внутренности в тугой узел.       Двор был тёмным, освещённым только тусклой лампой, висящей над крыльцом. Её свет падал неровными пятнами, выхватывая из темноты очертания стола, скамей, кустов, которые казались чёрными, зловещими силуэтами. В центре стоял длинный стол, накрытый белой тканью, которая в свете лампы казалась неестественно яркой, почти светящейся. На ней были расставлены тарелки — большие, керамические, с потрескавшейся глазурью. Но это была не обычная еда.       Аластор замер, когда его глаза привыкли к темноте и он увидел, что лежит на этих тарелках. Его сердце пропустило удар, а потом начало биться с удвоенной силой, где-то в горле, мешая дышать. Они были заполнены мясом. Человеческим мясом. Кусочки, нарезанные ровными, аккуратными ломтиками, разложенные так, как в дорогом ресторане — слой за слоем, как дорогое мясное ассорти. Рядом лежал язык — длинный, серый, с обрубленным корнем, и он выглядел почти как живой, как будто он мог шевелиться. На отдельной тарелке лежали глаза — два мутных, серых шара, которые смотрели в пустоту невидящим взглядом, их зрачки были расширены, как будто в последний момент их обладатель испытывал сильный страх.       В центре стола стояло что-то большое, накрытое тканью — белой, с красными пятнами, которые проступали на поверхности. Когда мужчина, который готовил, подошёл и сдёрнул её, Аластор увидел человеческую голову. Она лежала на блюде, как главное блюдо, и её глаза были открыты, смотрящие в никуда. Рот был приоткрыт, застывший в беззвучном крике. Кожа была бледной, почти прозрачной, а на щеке виднелся тёмный след от удара. Волосы, когда-то светлые, теперь были испачканы кровью, которая уже начала темнеть и сворачиваться, превращаясь в тёмные, липкие пятна. На шее были видны следы — глубокие, багровые, как будто её владельца задушили или перерезали горло.       Аластор не мог дышать. Его тело окаменело, превратившись в статую, а глаза расширились, впитывая эту картину, которая, казалось, не укладывалась в его сознании. Он смотрел на эти тарелки, на эту голову, на руки мужчины, который стоял рядом, всё ещё в запачканном фартуке, и чувствовал, как его желудок сжимается, как к горлу подступает тошнота. Запах — сладковатый, металлический, — заполнял его ноздри, проникал в лёгкие, заставляя его задыхаться.       — Ну что, — сказал мужчина, улыбаясь, и его улыбка была широкой, почти дружелюбной, как у хлебосольного хозяина. — Понравилось? Я старался. Долго разделывал, чтобы всё было красиво.       Кто-то засмеялся — громко, раскатисто, как будто это было самое смешное, что он слышал за весь день. Кто-то хлопнул его по плечу, одобрительно кивая. Аластор смотрел на эти тарелки, на эти куски плоти, на эту голову, которая смотрела в никуда, и чувствовал, как мир начинает плыть вокруг него. Он слышал, как кто-то сказал: «Это молодой парень, лет двадцать. Хорошее мясо, нежное», — и его вырвало. Его вырвало прямо на землю, и он упал на колени, чувствуя, как его тело сотрясается от спазмов, как кислота обжигает горло.       — Эй, мальчик, — сказал один из мужчин, подходя к нему и похлопывая его по спине. Его рука была тяжёлой, грубой, и он сжимал его плечо, не давая ему упасть. — Ты чего? Это же просто еда. Попробуй. Это вкусно, правда. Мы все пробовали.       Аластор не мог ответить. Он сидел на коленях, чувствуя, как его тело дрожит, как слёзы смешиваются с рвотой на его лице. Он смотрел на эту голову, на эти глаза, которые смотрели в пустоту, и чувствовал, как его сознание начинает отключаться. Он видел, как один из мужчин подходит к столу, берёт кусок мяса и кладёт его в рот, жуя с довольным лицом. Он слышал, как женщина говорит: «Какой нежный, прямо тает во рту», — и её голос был таким обыденным, как будто она обсуждала погоду. Он хотел закричать, но голос не шёл из его горла. Он хотел убежать, но его тело не слушалось. Он остался стоять на коленях, глядя на труп, и в голове стучала единственная мысль: «Это мог быть я. Это мог быть я». Его сердце билось где-то в груди, гулко, тяжело, и он чувствовал, как его дыхание становится поверхностным, как он начинает терять сознание, уходя в темноту, где не было ни тарелок, ни смеха, ни этого запаха — сладковатого, металлического, который заполнял воздух. Но темнота не наступала. Он оставался на коленях, заставляя себя смотреть на голову, на эти глаза, и чувствуя, как его внутренний мир рушится, как он больше никогда не сможет быть тем же человеком, которым был раньше.       Аластор стоял на коленях, чувствуя, как его тело дрожит, как его желудок сжимается от спазмов, которые уже не прекращались. Его лицо было мокрым от слёз, пота и рвоты, которая всё ещё подступала к горлу, но он не мог оторвать взгляд от стола — от этой головы, от этих тарелок, от этого мяса, которое блестело в тусклом свете лампы. Всё вокруг казалось нереальным, как в страшном сне, из которого невозможно проснуться. Он видел, как один из мужчин — Грег — подошёл к столу, взял кусок мяса с тарелки и поднёс его к своему рту. Он откусил, жуя с довольным лицом, и его глаза закатились от удовольствия.       — Это просто божественно, — сказал он, и его голос был полон наслаждения. — Такое нежное мясо. Настоящий деликатес.       Он подошёл к Аластору, всё ещё жуя, и остановился прямо перед ним. Его тень упала на ребёнка, и он наклонился, заглядывая ему в лицо.       — Ты ведь хочешь попробовать, правда? — спросил он, и его голос был мягким, почти ласковым, но в нём чувствовалась сталь. — Это так вкусно. Ты не представляешь, что упускаешь.       Аластор покачал головой, чувствуя, как его горло сжимается от ужаса. Он не мог говорить. Его голос застрял где-то в груди, и он только смотрел на мужчину с мольбой в глазах, надеясь, что тот увидит его страх и отступит. Но Грег не отступил. Он усмехнулся и взглянул на других.       — Он стесняется, — сказал он, и его голос был насмешливым. — Ну, давайте поможем ему.       Он кивнул кому-то, и Аластор почувствовал, как чьи-то руки схватили его за плечи — грубо, сильно, прижимая его к земле. Мужчина, стоящий за его спиной, схватил его за затылок, сжимая пальцы так сильно, что он задохнулся. Грег наклонился и взял с тарелки кусок мяса — сырой, тёмный, с каплями крови, стекающими по его пальцам. Он поднёс его к лицу Аластора, и тот почувствовал запах — сладковатый, металлический, проникающий в ноздри, заполняющий лёгкие. Его начало выворачивать, но он не мог отстраниться.       — Открой рот, — сказал Грег, и его голос был приказным. — Открой рот, мальчик.       Аластор сжал губы, чувствуя, как его тело начинает дрожать сильнее. Он не мог этого сделать. Он не мог съесть это. Но мужчины не отступали. Кто-то схватил его за подбородок и сжал его так сильно, что челюсть разжалась, и кусок мяса скользнул внутрь его рта. Он чувствовал его вкус — сырой, металлический, с ноткой чего-то сладкого, что делало это ещё более отвратительным. Он попытался выплюнуть его, но руки, которые держали его, не отпускали.       — Жуй, — сказал Грег, и его голос был холодным, жёстким. — Жуй или мы заставим тебя проглотить это целиком.       Аластор сжал зубы, чувствуя, как его тело сотрясается от спазмов. Ему хотелось выбросить это мясо, выплюнуть его, но он чувствовал, как его челюсть сжимается, и он начинает жевать. Он жевал медленно, механически, чувствуя, как его зубы перемалывают мясо, как оно становится мягким, как его слюна смешивается с ним. Вкус заполнил его рот, и он почувствовал, как его желудок сжимается, как его начинает тошнить. Мужчины смотрели на него с ухмылками на лицах, и в их взглядах было что-то пугающее — удовольствие от того, что они заставляют его делать это. Женщина, стоящая у стола, подошла ближе и посмотрела на него сверху вниз. Её улыбка была лёгкой, почти нежной, но в её глазах было что-то холодное.       — Такой хороший мальчик, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Ты справляешься. Я знала, что ты сможешь.       Аластор проглотил кусок, чувствуя, как он проходит по его горлу, опускаясь в желудок. Вкус всё ещё был у него во рту, и он чувствовал, как его начинает тошнить. Но он знал, что это только начало. Грег взял ещё один кусок и поднёс его к его лицу, и Аластор открыл рот, потому что знал, что у него нет выбора. Он жевал, глотал, чувствуя, как его тело становится чужим. Мясо было сырым, с прожилками, которые хрустели на его зубах. Он чувствовал, как кровь стекает по его подбородку, как его слёзы смешиваются с ней, как его желудок наполняется этим мясом. Мужчины наблюдали за ним, и в их взглядах не было ни капли жалости. Только удовольствие — от того, что он делает это, от того, что он подчиняется, от того, что он больше не сопротивляется. Когда он проглотил последний кусок, женщина подошла к нему и погладила его по голове.       — Молодец, — сказала она тёплым, почти ласковым голосом. — Ты справился. Теперь ты один из нас.       Аластор стоял, чувствуя, как его тело дрожит, как его желудок сжимается. Он смотрел на пустую тарелку, на эту голову в центре стола, на эти мутные глаза, которые смотрели в никуда, и чувствовал, как его сознание начинает отключаться. Он слышал, как мужчины обсуждают что-то, как они смеются, как они подходят к столу, чтобы взять ещё. Но всё это казалось далёким, как будто происходило за толстым стеклом. Он не знал, сколько это продолжалось — минуты или часы. Он стоял, глядя в одну точку, и думал только о том, что он только что сделал. И о том, что он никогда не сможет забыть этот вкус. И о том, что, возможно, он никогда не будет прежним.

***

      Дни тянулись в этом доме, как вязкая патока, и каждый из них был похож на предыдущий. Его жизнь превратилась в череду тёмных комнат, тяжёлых запахов и голосов, которые проникали в его сознание, как ядовитый туман. Он больше не пытался сопротивляться. Его тело двигалось само, автоматически, выполняя команды, которые отдавали ему эти люди — мужчины с пьяными голосами и женщина с холодными глазами. Он стал тенью, которая скользила по коридорам, прячась в углах, стараясь быть незаметной.       Еда была частью этого ритуала. Каждый вечер они собирались за столом, и на тарелках лежало одно и то же — мясо. Человеческое мясо. Аластор привык к его виду. Он привык к его запаху. Он привык к его вкусу, который всё ещё вызывал у него отвращение, но теперь это отвращение было приглушённым, как звук за закрытой дверью. Он сидел за столом, как и все остальные, перед ним стояла тарелка с ровно нарезанными кусками, и он брал их, жевал, глотал. Без эмоций. Без мыслей. Просто делал то, что от него требовали.       Однажды вечером один из мужчин — тот, что с хриплым голосом и грубыми руками, — пододвинул к нему блюдо. На нём лежало что-то, что выглядело иначе, чем остальное. Это был язык. Серый, длинный, с обрубленным корнем, он лежал на блюде, как выставленный экспонат. Аластор смотрел на него, чувствуя, как его желудок сжимается, но он не двинулся. Он не мог отказаться. Отказ означал наказание — и он знал, каким может быть наказание.       — Ешь, — сказал мужчина, и его голос был спокойным, будничным. — Это деликатес. Такое не каждый день едят.       Аластор взял кусок, ощущая, как его пальцы дрожат. Он поднёс его к лицу, и запах — сладковатый, металлический — ударил в нос. Он открыл рот и положил язык на язык. Ощущение было странным — влажным, тёплым, с гладкой поверхностью и грубой основой. Он начал жевать, чувствуя, как его зубы перемалывают плоть. Вкус был насыщенным, необычным, и он почувствовал, как его тело начинает привыкать к нему. Как его язык — настоящий язык — принимает этот новый вкус, как он становится частью его.       Мужчины смотрели на него с одобрением. Женщина улыбнулась и кивнула. Они больше не видели в нём жертву. Он стал одним из них. Он стал частью ритуала.       С каждым днём он ел всё больше. Кусочки мяса, язык, почки, печень. Он перестал различать, что это — он просто чувствовал, как его желудок наполняется, как его тело получает силу. Отвращение уходило, уступая место чему-то другому. Сначала он не понимал, что это, но потом до него дошло. Это было странное, почти болезненное чувство — что-то, что он не мог объяснить. Он начал чувствовать себя сильным. Он начал чувствовать себя частью чего-то большего. Он больше не был маленьким мальчиком, которого все боялись. Он стал частью их мира. И в этом была странная свобода.       Он перестал видеть в тарелках человеческие тела. Он видел только еду. Только мясо, которое давало ему силы. Кровь на его пальцах больше не пугала его — она стала привычной, как вода. Он перестал задавать себе вопросы. Он перестал спрашивать, чьи это глаза смотрят на него с тарелки. Он просто делал то, что от него требовали, и находил в этом странную, извращённую радость. Он начал понимать их — этих мужчин и эту женщину. Они были хищниками. И они приняли его в свою стаю. Он больше не был жертвой. Он стал охотником. И в этом была его сила.

***

      В тот день солнце было неестественно ярким, как будто мир пытался притвориться, что ничего не случилось. Машина отца остановилась у дома Джона, и из неё вышла мама. Она была бледной, осунувшейся, её руки дрожали, когда она поправляла волосы, пытаясь выглядеть спокойной. За ней, не спеша, вышел отец. Он был молчалив, но его лицо выражало привычную хмурую усталость. Аластор стоял на крыльце, чувствуя, как его тело напрягается, когда он видит их. Он не знал, что чувствовать — радость или страх. Он только смотрел, как мама бежит к нему, обнимает его, прижимает к себе, и её голос дрожит, когда она говорит: «Сынок, я так скучала, прости меня, прости...» Аластор стоял неподвижно в её объятиях, чувствуя тепло её рук, запах её духов, смешанный с запахом дома, который он почти забыл. Он не плакал. Он не улыбался. Он просто стоял, ощущая, как его тело постепенно оттаивает. Мама отстранилась, заглядывая ему в лицо, и в её глазах мелькнула тревога. Она видела, что он изменился. Его глаза стали другими — более пустыми, холодными, и в них было что-то, чего раньше не было. Она открыла рот, чтобы спросить, но не сказала ни слова. Она боялась ответа. Она боялась того, что могла узнать.       Сзади подошёл Джон, с сигаретой в зубах. Он улыбнулся — широко, дружелюбно — и протянул руку отцу Аластора. Они обменялись рукопожатиями, короткими фразами, которые были такими привычными, такими ложными. С ним стояли другие — Грег, женщина с холодными глазами, ещё несколько мужчин, которых Аластор уже научился узнавать по голосам. Они все смотрели на него, и в их взглядах было что-то, что он не мог объяснить. Гордость? Одобрение? Он не знал. Мама вцепилась в его плечо, как будто боялась, что его отнимут у неё. Он чувствовал, как её пальцы дрожат.       — Ну что, малыш, — сказал Грег, и его голос был низким, почти ласковым. — Ты был хорошим мальчиком. Мы рады, что ты побыл у нас.       Он потрепал Аластора по плечу, и Аластор почувствовал, как его тело автоматически напрягается, но он не отстранился. Он уже привык к этим рукам, к этим прикосновениям.       — Ты всегда можешь вернуться, — сказала женщина с холодными глазами, и её голос был мягким, почти нежным. — Мы будем рады тебя видеть.       Аластор смотрел на них, чувствуя, как внутри него закипает что-то странное. Он не хотел уходить. Он не хотел возвращаться в старый мир, где он был слабым, где он был жертвой. Здесь, в этом доме, он стал сильным. Он стал охотником. Он стал частью их стаи.       — Мам, — сказал он, его голос был ровным, холодным, как сталь, — можно я в следующий раз приеду к ним снова?       Тишина. Мама замерла, её рука сжалась на его плече, а в глазах появилась паника.       — Что? — переспросила она. — Ты... ты хочешь вернуться сюда?       Аластор кивнул, чувствуя, как его губы сами собой складываются в лёгкую улыбку.       — Да. Мне здесь понравилось.       Мама смотрела на него, и в её глазах была такая боль, которую он не мог понять. Она пыталась найти в нём что-то знакомое, но находила только пустоту. Она не узнавала своего сына. Она боялась того, что видела перед собой. Но она ничего не сказала. Она только кивнула, сглатывая ком в горле, и повернулась к машине. Она знала, что он уже не принадлежит ей. И что-то в этом мире — в этом доме, в этих людях — уже навсегда изменило его. Аластор пошёл к машине, чувствуя, как его тело привычно двигается, как его ноги несут его вперёд. Он не обернулся. Он не хотел видеть их лица, потому что знал — он вернётся. Он обязательно вернётся.

***

      Прошло несколько недель — или, может быть, месяцев, — но Аластор перестал считать время. Он теперь часто тут бывал. Дни сливались в один бесконечный, тягучий поток, наполненный запахами, звуками и прикосновениями, которые больше не вызывали в нём ни страха, ни отвращения. Его тело привыкло к этому миру — к тёмным комнатам, к липким поверхностям, к тяжёлому, сладковатому запаху, который витал в воздухе постоянно. Он стал частью этого дома, как мебель, как эти мужчины, как женщина с холодными глазами.       Однажды вечером, когда все собрались за столом, Грег подозвал его к себе. Его голос был низким, почти ласковым, но в нём чувствовалась сталь.       — Иди сюда, мальчик. Я хочу тебя кое-чему научить.       Аластор подошёл, чувствуя, как его тело двигается автоматически, без колебаний. Грег держал в руке нож — длинный, с тонким лезвием, которое поблёскивало в тусклом свете лампы. Он протянул его Аластору, и мальчик взял его, чувствуя, как холодная рукоятка ложится в его ладонь. Нож был тяжёлым, но сбалансированным, и Аластор почувствовал, как его пальцы сжимаются вокруг него, ощущая его вес.       — Ты должен научиться правильно держать нож, — сказал Грег, голос был спокойным, поучающим. — Это не игрушка. Это инструмент. Он должен быть продолжением твоей руки. Ты должен чувствовать его, как свою собственную кожу.       Он подошёл ближе и встал за спиной Аластора, его руки легли поверх рук мальчика, направляя их. Его пальцы были грубыми, тёплыми, и они сжимали пальцы Аластора, показывая ему, как правильно держать нож — под правильным углом, с правильным нажимом.       — Смотри. Ты должен резать не спеша, аккуратно, чтобы не повредить мясо. Начинай с сухожилий — они самые жёсткие. Режь вдоль, а не поперёк, чтобы сохранить целостность кусков.       Он отступил, и Аластор почувствовал, как его руки начинают двигаться сами. Он резал, чувствуя, как лезвие проникает в плоть, как оно разделяет волокна, как мясо поддаётся под его руками. Он делал это механически, но с каждой секундой его движения становились более уверенными. Его пальцы привыкали к рукоятке, к давлению, к тому, как нож скользит по поверхности. Грег стоял рядом, наблюдая за ним, и его лицо было спокойным, почти удовлетворённым.       — Хорошо, — сказал он, когда Аластор закончил. — Ты быстро учишься. Но это только начало. Ты должен научиться делать это быстро. Эффективно. Без колебаний.       Он указал на что-то в углу комнаты — тёмный силуэт, лежащий на полу, накрытый тканью. Аластор подошёл и откинул ткань. Под ней лежало тело. Оно было ещё тёплым, с открытыми глазами, которые смотрели в потолок невидящим взглядом. Это был молодой мужчина, лет тридцати, с тёмными волосами и бледной кожей. Его рот был приоткрыт, как будто он хотел сказать что-то, но не успел.       — Это наш новый материал, — сказал Грег, подходя ближе. — Ты будешь учиться на нём. Начинай.       Аластор замер на мгновение, чувствуя, как его руки начинают дрожать. Он смотрел на тело, на эти глаза, на этот рот, и в его груди зародилось что-то, что он не мог объяснить. Это был страх? Нет. Это было что-то другое. Возбуждение? Он не знал. Но его пальцы сжали нож сильнее, и он сделал первый разрез.       Он резал медленно, но уверенно, чувствуя, как лезвие проникает в кожу, как оно разделяет её на две части, открывая красную, влажную плоть. Он слышал, как кровь стекает по его рукам, чувствовал её тепло, её липкость. Он продолжал резать — по сухожилиям, по мышцам, отделяя кожу от мяса. Его руки двигались всё быстрее, увереннее, и он чувствовал, как его дыхание становится глубже. Грег стоял рядом, наблюдая за ним, и его лицо было спокойным.       — Хорошо, — сказал он. — Ты быстро учишься. Ты рождён для этого.       Аластор не ответил. Он продолжал резать, чувствуя, как его пальцы привыкают к этому движению, как его тело начинает получать удовольствие от этого процесса. Он больше не видел в этом теле человека. Он видел только материал, который нужно обработать. Только мясо, которое нужно отделить от костей. Только работу, которую нужно выполнить.       Когда он закончил, его руки были покрыты кровью, но он не чувствовал отвращения. Он чувствовал только гордость — от того, что он сделал это правильно, что он справился с задачей. Грег подошёл и похлопал его по плечу.       — Ты станешь мастером, — сказал он, и в его голосе была улыбка. — Мы сделаем из тебя настоящего охотника.

***

      Курить его учил Джон.       Это случилось через несколько дней после того, как Аластор впервые попробовал человеческое мясо. Он сидел на крыльце, глядя на серое, низкое небо, и чувствовал, как его тело постепенно привыкает к новой реальности. Запах крови больше не вызывал у него тошноты. Звуки, которые доносились из дома, больше не заставляли его сердце биться быстрее. Он научился отключаться, становиться пустым, чтобы не чувствовать.       Джон вышел на крыльцо с сигаретой в руке. Он был спокоен, но в его глазах блестел пьяный интерес. Он сел рядом с Аластором, и от него пахло алкоголем и табаком.       — Хочешь попробовать? — спросил он, протягивая сигарету. Его голос был хриплым, низким, почти дружелюбным. Аластор смотрел на неё, чувствуя, как его тело напрягается. Но он знал, что отказ может привести к чему-то худшему. Он взял сигарету, поднёс её к губам и затянулся. Дым был едким, горьким, он обжигал горло, заставляя его кашлять.       — Не так, — сказал Джон. — Вдыхай глубже. Не бойся. Это просто дым. Он не убьёт тебя, если ты не будешь бояться.       Аластор снова затянулся, на этот раз глубже. Дым проник в его лёгкие, и он почувствовал, как его голова начинает кружиться. Джон усмехнулся и похлопал его по плечу. Сигарета обжигала его пальцы, и он понимал, как его тело начинает привыкать к этому новому ощущению. Дым стал частью его, и он понял, что теперь это его мир. Его реальность.       А пить его научила женщина с холодными глазами. Её звали Тина — или, может быть, она представилась так, или он просто запомнил её имя потому, что оно было странным, необычным. Она была молодой, с ярко-красной помадой, которая оставляла следы на стаканах. Она подошла к нему в тот день, когда он сидел в углу гостиной. Она налила ему что-то в стакан — прозрачную, обжигающую жидкость, от которой по телу разливался жар.       — Это тебе, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Ты должен научиться пить. Это часть взрослой жизни. Понимаешь?       Она села рядом с ним, её рука легла на его плечо. Аластор взял стакан, чувствуя, как его пальцы сжимают холодное стекло. Он сделал глоток — жидкость обожгла горло, и он закашлялся. Но он не остановился. Он сделал ещё один глоток, его тело начало привыкать к этому вкусу. Тина улыбнулась и наклонилась к нему, её дыхание было тёплым на его щеке.       — Молодец, — сказала она. — Ты быстро учишься, мальчик. Очень быстро. Ещё немного, и ты станешь совсем взрослым.       Аластор допил стакан до дна, чувствуя, как его голова становится тяжёлой, как его мысли начинают путаться. Он перестал чувствовать боль. Он перестал чувствовать страх. Он перестал чувствовать что-либо вообще. Он не знал, сколько он пил. Минуты или часы. Он только помнил, как его тело становилось всё тяжелее, как его сознание ускользало в темноту, и как он просыпался на полу, чувствуя, как его тело дрожит от холода. Он слышал, как Тина и Грег смеются где-то на кухне, слышал, как Джон и другие пьют и разговаривают. Он понял: он больше не был для них мальчиком. Он стал инструментом, и они доводили его до совершенства.

***

      Прошёл год. Может быть, больше. Аластор перестал считать дни, недели, месяцы. Время утратило значение — оно превратилось в бесконечную череду вечеров за длинным столом, запаха крови и смеха, который уже не казался чужим. Он сидел среди них, держа в руках нож, который стал продолжением его руки. Его пальцы двигались уверенно, привычно, когда он нарезал мясо — ровными, аккуратными ломтиками, как учили. Перед ним лежал труп, который он сам привёз. Он поймал его, когда тот брел по тёмной улице, одинокий и пьяный. Он не чувствовал ничего — ни жалости, ни страха, ни отвращения. Это была просто работа. И он сделал её хорошо.       За столом было шумно. Грег смеялся, рассказывая какую-то историю, Тина курила, выпуская дым в потолок. Джон сидел напротив Аластора и смотрел на него с одобрением, которое было почти отеческим. Аластор улыбнулся ему в ответ — коротко, едва заметно, но достаточно, чтобы Джон кивнул. Он взял стакан, стоящий рядом, и сделал глоток. Жидкость обожгла горло, но он почти не почувствовал этого. Он был частью их мира, их стаи, их ритуала.       Кто-то пододвинул к нему тарелку с мясом, и Аластор взял кусок, жуя его с наслаждением. Вкус был знакомым, почти родным. Вкус силы. Вкус власти. Вкус свободы. Он больше не был маленьким мальчиком, которого все боялись. Он стал одним из них. Он стал охотником. Но где-то глубоко внутри, в той части его души, которую он уже почти не слышал, маленький голос всё ещё шептал: «Ты чудовище». Он заглушал его смехом, глотком алкоголя, запахом крови. Это был его мир, и он принял его.       — Эй, мальчик, — сказал один из мужчин, сидящих рядом. — А сколько тебе лет? Ты выглядишь таким маленьким, но работаешь, как взрослый.       Аластор перевёл на него взгляд. Его глаза были спокойными, пустыми, как две тёмные бездны. Он повертел нож в руках, чувствуя, как холодная сталь касается его пальцев, и задумался на мгновение. Вопрос был простым, почти невинным, но он понимал, что на него нужно ответить — и ответить правильно. Голоса вокруг затихли, и он почувствовал, как все взгляды устремлены на него. Он поднял голову, и его лицо было абсолютно спокойным, когда он произнёс:       — Двенадцать.              Тишина повисла в воздухе, как дым. Никто не смеялся. Никто не говорил. Только тишина — тягучая, тяжёлая, как кровь, которая стекала по его рукам. Аластор улыбнулся и снова взял свой стакан, чувствуя, как его тело привычно двигается. Он не знал, что они думали. Это не имело значения. Он снова поднял стакан и сделал глоток, чувствуя, как его горло обжигает огонь. Он был дома. И это было его место.