Наказание.

      Люцифер ворвался в башню Ви, как ураган. Двери с треском распахнулись, ударившись о стены, и стража, стоявшая у входа, даже не попыталась остановить его. Они знали этот взгляд. Они знали эту походку. И они знали, что лучше не вставать у него на пути.       — ГДЕ ОН?! — заорал Люцифер, и его голос эхом разнёсся по всему холлу. — Я знаю, что это вы! Где Аластор?!       Валентино, сидевший на своём диване с сигаретой в руке, даже не вздрогнул. Он лениво поднял взгляд на взбешённого короля и выпустил кольцо дыма.       — Ого, — протянул он, — какая бурная встреча. Мы, конечно, любим гостей, но ты хоть бы предупредил, что припрёшься с ором. У меня тут бизнес, знаешь ли.       — ЗАТКНИСЬ! — Люцифер подлетел к нему. — Я знаю, что это ты! Ты всегда хотел избавиться от него! Ты угрожал ему! Ты...       — Эй, эй, эй! — Валентино встал, поднимая руки в примирительном жесте. Его голос стал серьёзнее, а в глазах мелькнула тень беспокойства. — Я не знаю, о чём ты говоришь. Что случилось с Аластором?       — Он пропал, — выдохнул Люцифер. — Я вернулся, а его нет. В номере кровь. Я обошёл весь отель. Никто не видел его со вчерашнего вечера. И я знаю, что это вы. Кому ещё нужно его похищать?!       Вельвет, сидевшая на кресле с телефоном в руках, подняла голову. Её глаза расширились, и она медленно встала.       — Люцифер, — сказала она тихо, в её голосе не было обычной игривости, — мы не трогали Аластора. Мы же теперь... мы в хороших отношениях с отелем. Мы не хотим проблем.       — Ты думаешь, я поверю?! — Люцифер развернулся к ней, его магия вспыхнула вокруг пальцев. — Ты и твой босс всегда ненавидели его! Вы угрожали ему, вы пытались уничтожить его!       — Это было раньше! — выкрикнула Вельвет, делая шаг вперёд. Её голос дрожал, в глазах стояли слёзы. — Мы изменились! Мы поняли, что ошибались! Аластор... он помог нам. Он дал нам шанс, когда мог просто уничтожить нас. Он не заслуживает того, чтобы с ним так поступили!       Люцифер замер. Он смотрел на Вельвет, и её искренность заставила его на мгновение усомниться.       — Если вы не при чём, — сказал он медленно, — тогда покажите мне Вокса. Сейчас же.       Валентино вздохнул и кивнул, поднимая руку. Через минуту Вокса привели. Он был в цепях. Статик на его теле тускло мерцал, но он не мог использовать свои силы. Он выглядел усталым, измождённым и совершенно беспомощным.       — Он здесь, — сказал Валентино, указывая на связанного демона. — Он никуда не выходил. Мы его не выпускали. Можешь сам проверить — магия всё ещё держит его.       Люцифер подошёл к Воксу. Тот поднял на него глаза, и в них не было ни злобы, ни страха. Только усталость и лёгкое удивление.       Люцифер смотрел на него, и его гнев начал уступать место отчаянию. Он понял — это не они. Не Вокс. Не Валентино. Не Вельвет. Он ошибся.       — Кто-то ещё, — прошептал он, отступая назад. — Кто-то ещё мог это сделать. Но кто? Кто в аду мог похитить Радио-Демона?       — Люцифер, — тихо сказала Вельвет, подходя ближе и касаясь его руки. Её прикосновение было мягким, почти осторожным. — Я знаю, ты злишься. Я знаю, ты боишься. Но мы можем помочь. Мы — не враги. Позволь нам помочь найти его. Мы не дадим тебе сойти с ума.       Люцифер посмотрел на неё. В её глазах была искренняя тревога, и он вдруг понял, что она действительно переживает за Аластора. Как и Валентино, который, несмотря на свою обычную ленивую манеру, выглядел встревоженным.       — Нет, — сказал он, отстраняясь. Его голос был твёрдым, почти холодным. — Я сам найду его. Мне не нужна помощь.       — Но, Люцифер...       — Я сказал нет! — рявкнул он. — Я не позволю никому вмешиваться. Он мой. Я найду его сам.       Он развернулся и направился к выходу. Его шаги были тяжёлыми, но в них слышалась решимость.       Валентино и Вельвет смотрели ему вслед.       — Он слишком гордый, чтобы просить о помощи, — тихо сказал Валентино, стряхивая пепел с сигареты. — Это его погубит.       — Или спасёт, — ответила Вельвет, глядя на дверь, за которой исчез король. — Он найдет его. Он должен.       Люцифер шёл по коридорам башни Ви, чувствуя, как гнев сменяется ледяной пустотой внутри. Он ошибся. Он думал, что знает врагов. Он думал, что сможет защитить Аластора.       Но он ошибся.       И теперь он должен был найти его. Любой ценой.

***

      Сознание возвращалось медленно, с противной, тягучей вязкостью. Аластор чувствовал, как его тело лежит на чём-то твёрдом, холодном. Это был не матрас, не его кровать. Это был пол.       Он открыл глаза. Потолок гостиной. Старая люстра с потускневшими подвесками. Знакомая до последней трещины гостиная, где он провёл столько унизительных часов на коленях.       — Что... — прошептал он, пытаясь подняться.       Он не мог.       Его тело не слушалось. Руки лежали вдоль тела, как мёртвые. Ноги не шевелились. Только голова могла поворачиваться, только глаза могли двигаться. Он был парализован, как тогда, когда отец впервые показал свою магию. Как будто его накрыло невидимым камнем.       — Я... — он попытался крикнуть, но голос был слабым, едва слышным.       И тут он увидел его.       Отец сидел в кресле у камина. Там же, где и всегда. Но он был не демоном. Он был человеком. Грязный, небритый, в старой, потёртой рубашке, с красными, воспалёнными глазами и запахом перегара, который Аластор мог учуять даже на расстоянии.       Человеческое лицо.       То самое лицо, которое он ненавидел всей своей душой. То самое, которое преследовало его в кошмарах каждую ночь. Морщины вокруг глаз от постоянной злобы, сухие, потрескавшиеся губы, которые кривились в той самой ухмылке. И руки — руки, которые били, душили, унижали.       Аластор почувствовал, как его желудок сжимается, как к горлу подступает тошнота. Он предпочёл бы демона. Он предпочёл бы чёрную кожу, рога, острые зубы — всё, что угодно, только не это лицо. Не этого человека. Потому что демон был монстром. Монстров можно ненавидеть, можно бояться. Но человек... этот человек был реальностью. Его прошлым. Его болью.       — О, ты проснулся, — голос отца был таким же, как тогда. Хриплый, пьяный, но с той ужасающей спокойной уверенностью, которая говорила: я контролирую всё. — Хорошо. Я хотел, чтобы ты видел.       — Ты... — Аластор попытался двинуться, но тело не слушалось, только дрожало. — Ты... зачем? Зачем ты это делаешь?       Отец медленно встал из кресла. Его шаги были нетвёрдыми, как тогда, когда он напивался до потери сознания. Он прошёл к камину, остановился и повернулся к Аластору, глядя на него сверху вниз.       Аластор смотрел на него, и внутри него всё сжималось. Он ненавидел это лицо. Он ненавидел эти глаза, этот голос, этот запах. Запах перегара, который он вдыхал каждую ночь, когда прятался в своей комнате. Запах страха.       — Ты не человек, — прошептал Аластор. — Ты чудовище. Ты всегда был чудовищем. Даже в этом теле.       — Чудовище? — отец усмехнулся, и его улыбка была такой же отвратительной, как и тогда. — Я создал тебя, сынок. Я сделал тебя тем, кто ты есть. Вся твоя злоба, вся твоя жестокость, вся твоя сила — это я. Я вложил это в тебя. Каждый удар. Каждое унижение. Каждая минута страха — это был я. И ты никогда не сможешь от меня убежать.       Он подошёл ближе и присел на корточки рядом с Аластором. Его лицо было в сантиметре от лица сына. Аластор чувствовал его дыхание — горячее, воняющее алкоголем и гнилью.       — Посмотри на меня, — сказал отец, хватая его за подбородок. — Посмотри и запомни это лицо. Потому что я всегда буду преследовать тебя. Даже когда ты вернёшься к своему королю. Даже когда ты будешь счастлив. Я буду там. В твоей голове. В твоих кошмарах. Я — твой отец. И я никогда не оставлю тебя.       Аластор смотрел в его глаза, и слёзы текли по его щекам. Он не мог плакать. Он не должен был плакать. Но он не мог остановить их.       Отец усмехнулся, глядя на его слёзы. Его человеческое лицо исказилось в ухмылке — такой же отвратительной, как тогда, много лет назад. Он отпустил подбородок Аластора и медленно выпрямился.       Он отошёл к столу, стоящему у стены, и открыл ящик. Аластор не мог повернуть голову, но слышал, как отец что-то ищет. Звякнул металл. Отец вернулся, в его руке был старый, потёртый нож с деревянной рукояткой.       Аластор узнал его. Тот самый нож, которым отец резал овощи, когда они жили в этом доме. И тот же нож, которым он...       — Помнишь это? — спросил Джозеф, поднося лезвие к лицу Аластора. — Ты был ещё маленьким. Лет семь или восемь. Ты просыпался по ночам и плакал. Ты мешал мне спать. Я просил тебя заткнуться, ты не слушался. И тогда я решил оставить тебе напоминание.       Он взял руку Аластора — ту, которая лежала неподвижно, парализованная, и закатал рукав ночной рубашки. На бледной коже Аластора было видно старое, почти незаметное пятно — шрам в виде букв «J.O.S.E.P.H.». Он никогда не сводил его. Даже в аду, даже когда его тело регенерировало после смерти, шрам оставался. Как проклятие.       — Я вырезал его, когда ты спал, — сказал отец, проводя пальцем по старому шраму. — Ты даже не проснулся сразу. Только когда я закончил, ты закричал. Так громко. Так красиво. Я люблю этот звук. Твой крик.       Он приставил лезвие к коже Аластора, чуть выше старого шрама.       — Но теперь у тебя новое тело, — прошептал он. — И я хочу оставить след. Настоящий след. Ты думал, что сможешь убежать от меня? Нет, сынок. Я всегда буду находить тебя. И всегда буду оставлять на тебе свои отметины.       Лезвие вонзилось в кожу.       Аластор закричал.       Боль была острой, жгучей, невыносимой. Она разрывала его плоть, и он чувствовал каждое движение ножа, каждую букву, которую отец вырезал на его руке. Он хотел вырваться, но тело не слушалось. Только слёзы и крики вырывались из него.       — Тише, тише, — шептал отец, продолжая резать. — Я же знаю, что ты это любишь. Ты всегда любил внимание. Я даю тебе его сейчас. Весь мир наблюдает за тобой. Только ты и я. Твой отец и его маленький сынок.       Он вырезал своё имя снова. Буква за буквой. Медленно, со вкусом. Как тогда, в детстве. Аластор чувствовал, как кровь течёт по его руке, капает на пол, оставляя тёмные пятна на старом дереве.       — Помнишь, как я делал это в прошлый раз? — спросил отец, не отрываясь от работы. — Ты зажимал рот, чтобы не кричать. Ты думал, что если не будешь кричать, я остановлюсь. Но я не останавливался. Я вырезал каждую букву, а ты просто лежал и смотрел в потолок. Как сейчас.       Он закончил и отступил на шаг, любуясь своей работой. На руке Аластора было свежее, кровавое слово: «JOSEPH». Кровь стекала по пальцам, капая на пол.       — Теперь ты снова мой, — сказал отец, кладя нож на стол. — Но это только начало.       Он подошёл к камину и взял кочергу. Длинную, металлическую, с заострённым концом. Он сунул её в огонь, и Аластор смотрел, как металл начинает накаляться, становясь красным, а потом оранжевым.       — Ты помнишь, как я заставлял тебя держать руки над огнём? — спросил Джозеф, поворачиваясь к нему. — Когда ты был непослушным, я нагревал кочергу и подносил её к твоим пальцам. Ты всегда отводил их. Но я был быстрее. И тогда ты визжал. Сейчас у тебя нет сил, чтобы отвести руки. Ты будешь просто смотреть. И чувствовать.       Он подошёл к Аластору и взял его за руку — ту, на которой только что вырезал своё имя. Аластор пытался отдернуть её, но тело не слушалось. Только глаза расширились от ужаса.       — Нет, — прошептал он. — Не надо. Пожалуйста...       — Пожалуйста? — отец усмехнулся. — Ты просишь пощады, сынок? Ты думаешь, я дам тебе пощаду? Ты забыл, кто я?       Он поднёс раскалённый металл к пальцам Аластора. Олень почувствовал жар ещё до того, как кочерга коснулась его кожи. Он закричал, когда металл вонзился в его плоть. Запах горелой плоти наполнил комнату.       — Да, — прошептал отец, глядя на его корчащееся лицо. — Именно так. Именно так я хочу тебя видеть. Сломленным. Беспомощным. Моим.       Он убрал кочергу, Аластор снова мог дышать. Его тело дрожало, слёзы не прекращались. Но это было ещё не всё.       Отец подошёл к шкафу и вытащил старый, потёртый мешок. Он развязал его и высыпал содержимое на пол. Крысы. Десятки маленьких, грязных крыс, которые забегали по полу, пища и шурша.       — Помнишь подвал? — спросил отец, глядя на мечущихся грызунов. — Я запирал тебя там, когда ты был особенно непослушным. Там было темно. Холодно. И крысы. Они бегали по твоим ногам. Ты боялся, что они укусят тебя. Ты плакал, кричал, но я не открывал дверь, пока ты не обещал, что будешь вести себя хорошо.       Он подошёл к Аластору и схватил его за ногу, задирая штанину.       — Я хочу, чтобы ты снова почувствовал их, — сказал он. — На твоей коже. Их маленькие лапки. Их зубы.       Он поднёс руку ко рту Аластора. Его пальцы сжали челюсть, разжимая её.       — Ты помнишь, как я заставлял тебя есть? — спросил Джозеф, доставая из кармана горсть чего-то грязного, мерзкого. — Когда ты был голоден, я давал тебе еду. Но не ту, которую ты хотел. Я давал тебе то, что находил на полу. Или в мусорном ведре. И ты ел. Потому что ты был голоден. Ты всегда был голоден.       Он засунул горсть грязи и пепла в рот Аластора. Демон захрипел, пытаясь выплюнуть, но не мог. Он кашлял, давился, но отец держал его челюсть сжатой.       — Глотай, — приказал он. — Глотай, как тогда. Или я сделаю это снова. Снова и снова.       Аластор проглотил. Вкус был отвратительным, горьким, но он проглотил. Потому что знал, что если не сделает этого, отец продолжит.       — Хороший мальчик, — прошептал отец, отпуская его лицо. — Ты всегда был хорошим мальчиком, когда хотел. Когда боялся.       Он отошёл, Аластор почувствовал, как крысы начинают забираться на него. Их маленькие лапки бегали по его телу, по рукам, по ногам. Он не мог пошевелиться, чтобы сбросить их.

Мерзко.

      — Ты будешь лежать здесь, — сказал отец, садясь в кресло и глядя на него сверху вниз. — Пока ты не сломаешься. Пока ты не признаешь, что ты — мой. Что я всегда был твоим хозяином. Что ты никогда не сможешь от меня уйти.       Аластор лежал на полу, чувствуя, как крысы бегают по нему, как боль от ожогов пульсирует в пальцах, как вкус грязи и пепла до сих пор стоит во рту. Он хотел умереть. Он хотел, чтобы всё закончилось.       Но где-то глубоко внутри, за слоями боли и унижения, теплилась крошечная искра. Мысль о Люцифере. Его голос. Его руки. Его улыбка.       — Я не сломаюсь, — прошептал он, и голос его дрожал, но был твёрже, чем он ожидал.       Отец поднял бровь.       — Что ты сказал?       — Я сказал, я не сломаюсь, — повторил Аластор. Его глаза, мокрые от слёз, встретились с глазами отца. — Он найдёт меня. Я знаю.       Отец нахмурился. Его улыбка исчезла, и в глазах мелькнула тень злобы.       — Ты думаешь, что твой король спасёт тебя? — усмехнулся он. — Он даже не знает, где ты. Он никогда не найдёт тебя. Ты умрёшь здесь. Один. Беспомощный. Как и твоя мать.       Но Аластор уже не слушал. Он закрыл глаза и представил Люцифера. Его золотые глаза, его улыбку, его руки, которые обнимали его так нежно. И он почувствовал, как внутри него загорается огонь. Слабый, но живой.       — Я верю в него, — прошептал он. — Я верю в нас.       Отец сжал кулаки, и в его глазах вспыхнула ярость.       — Тогда ты будешь ждать вечно.

***

      Люцифер стоял посреди спальни, глядя на кровать, где ещё пару дней назад они лежали в обнимку. Простыни были смяты, подушка Аластора всё ещё хранила его запах. Люцифер подошёл, взял подушку и прижал её к лицу, вдыхая этот запах. Его плечи дрожали.       — Где ты? Где ты, чёрт возьми?       Он отбросил подушку и начал ходить по комнате. Его шаги были резкими, нервными, он ходил из угла в угол, как загнанный зверь. Он уже обшарил весь ад. Он допросил всех, кто мог что-то знать. Он угрожал, умолял, предлагал награды. Ничего.       — Я должен был быть рядом, — сказал он вслух. — Я не должен был оставлять его одного. Я знал, что он в опасности. Я чувствовал это. Но я уехал. Я оставил его.       Он ударил кулаком по стене, оставляя в ней глубокую трещину. Боль была тупой, но она не помогала. Ничто не помогало.       — Он думает, что я бросил его, — прошептал Люцифер, прислоняясь лбом к стене. — Он думает, что я забыл его. Но я ищу его. Я никогда не перестану искать его.       Он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Аластора. Его алые глаза, его улыбка, его голос, когда он ворчал на него по утрам. «Ты опять встал раньше меня?» «Ты пахнешь своими дурацкими яблоками». «Ты придурок, но останься со мной».       — Я люблю тебя, — сказал Люцифер, его голос сорвался на шёпот. — Я люблю тебя, Аластор. Ты слышишь меня? Я люблю тебя, и я найду тебя. Я обещаю тебе.       Он поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. Его глаза были красными, лицо бледным, волосы взлохмачены. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. Потому что так и было.       Король снова подошёл к кровати и сел на край. Его руки дрожали. Он сжал их в кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони.       — Что если я не найду его? — прошептал он. — Что если он уже... нет. Я не могу думать об этом. Я не могу.       Он встал и подошёл к окну. За ним был ад — огни, дым, крики грешников. Всё как обычно. Но без Аластора этот мир казался пустым, серым, бессмысленным.       — Где ты? — спросил он, глядя на бесконечные огни. — Я чувствую тебя. Где-то там. Я знаю, что ты жив. Я чувствую это. Но я не могу найти тебя.       Он провёл рукой по стеклу, оставляя на нём влажный след.       — Держись. Держись, ангел. Я иду. Я найду тебя. Я не остановлюсь, пока не найду тебя.       Он повернулся и направился к двери. Он не мог сидеть здесь. Он должен был продолжать искать. Он должен был найти его.       — Я не сдамся, — сказал Люцифер, открывая дверь. — Я никогда не сдамся.       Он вышел в коридор, его шаги эхом разнеслись по пустому отелю. Он искал его. Он всегда будет искать его. Потому что он был его любовью, его жизнью, его всем.

***

      Отец занёс руку для удара, но в последний момент остановился. Его кулак замер в воздухе, а на губах заиграла мерзкая, предвкушающая улыбка. Он медленно опустил руку и покачал головой, словно раздумывая.       — Нет, — сказал он, — удар — это слишком просто. Слишком быстро. Я хочу наслаждаться тобой, сынок. Хочу смаковать каждый момент.       Он отошёл к столу и открыл ещё один ящик. Аластор слышал, как звякнул металл, как отец перебирает какие-то инструменты. Его сердце колотилось в груди, он чувствовал, как крысы всё ещё бегают по его телу, их маленькие коготки царапают кожу, их писк раздаётся у самого уха.       Отец вернулся, в его руках был старый, заржавевший молоток и гвозди. Длинные, толстые, с острыми концами.       — Ты помнишь, как я чинил забор? — спросил он, присаживаясь рядом с Аластором. — Ты помогал мне, когда был маленьким. Держал доски. Но ты был неуклюжим. Ты постоянно ронял гвозди. Я злился. И тогда я решил научить тебя держать их правильно.       Он взял руку Аластора, ту, которая была здоровой, без свежих порезов, и разжал её пальцы. Затем он вложил в ладонь гвоздь, острым концом вниз, прижимая его к деревянному полу.       — Держи крепко, — приказал он, сжимая пальцы Аластора вокруг гвоздя. — Не отпускай. Если отпустишь, я начну сначала.       Аластор попытался вырвать руку, но паралич не позволял. Только его пальцы дрожали, сжимая холодный металл. Он чувствовал, как остриё гвоздя упирается в его ладонь, в мягкую кожу между пальцами.       Отец поднял молоток.       — Помнишь, как я бил по твоим пальцам, когда ты неправильно держал гвоздь? — спросил он, замахиваясь. — Ты кричал. Ты плакал. А потом я заставлял тебя забивать гвозди снова. С разбитыми пальцами. Ты плакал, но продолжал. Потому что знал, что будет, если ты остановишься.       Молоток опустился.       Удар пришёлся прямо по гвоздю, и тот вонзился в ладонь Аластора, пробивая кожу, мышцы, проходя между костей и впиваясь в деревянный пол. Аластор закричал — дико, хрипло, чувствуя, как гвоздь прошивает его руку насквозь, прибивая её к полу. Кровь хлынула из раны, заливая пальцы, стекая по дереву.       Он взял второй гвоздь и вложил его в другую руку Аластора, прижимая к полу. Аластор пытался кричать, но голос срывался на хрип. Он чувствовал, как крысы, испуганные его криком, разбегаются, но потом возвращаются, привлечённые запахом крови.       Второй удар. Второй гвоздь вошёл в ладонь, и Аластор почувствовал, как его сознание начинает туманиться от боли. Он пытался дышать, но воздух застревал в горле. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью, которая капала с его рук.       — Теперь ты никуда не убежишь, — Джозеф бросил молоток на пол. — Ты прибит к полу. Как насекомое в коллекции. Как я всегда хотел тебя видеть.       Он встал и прошёлся по комнате, оставляя Аластора корчиться на полу. Крысы начали подбираться к рукам, облизывая кровь, и Аластор чувствовал их маленькие языки на своей коже. Это было невыносимо. Боль, отвращение, страх.       Он отошёл и снова вернулся с кочергой. Она всё ещё была горячей, он поднёс её к лицу Аластора.       — Ты помнишь, как я прижигал твои щёки? — спросил он. — Когда ты смотрел на меня неправильно. Когда ты злился на меня. Я хотел, чтобы ты помнил, кто здесь главный. Каждый раз, когда ты смотрел в зеркало, ты видел мои отметки.       Он прижал раскалённый металл к щеке Аластора. Аластор закричал, чувствуя, как кожа плавится под огнём, как запах горелой плоти снова наполняет комнату. Он дёргался, но гвозди держали его руки, не давая пошевелиться.

Больно. Хватит.

      Он отошёл и сел в кресло, глядя на Аластора. Крысы продолжали бегать по его телу, облизывая кровь, и одна из них начала грызть его палец. Аластор чувствовал её зубы, проникающие в плоть, и это была ещё одна боль, ещё одно унижение.       Аластор лежал на полу, прибитый к дереву, с ожогом на лице, с верёвкой на шее, с крысами на теле. Вкус грязи и пепла всё ещё стоял во рту. Боль была повсюду, и она не прекращалась.       Но внутри него, глубоко, в самом центре души, всё ещё теплилась искра. Она была слабой, почти угасшей, но она была. И он цеплялся за неё, как утопающий за соломинку.

Люцифер...

      «я так люблю тебя, солнышко.»       «ты такой красивый. Даже когда ругаешься на меня. Даже когда устал или только проснулся.»       «тебе больно? Если хочешь, мы можем прекратить.»       «иди ко мне. Я поглажу тебя.»

Я тоже тебя люблю. Очень сильно.

      Отец опустил руку, не ударив. Он смотрел на Аластора, его лицо медленно менялось — злоба уходила, уступая место чему-то более холодному, более расчётливому. Он отошёл к креслу, сел, закинул ногу на ногу и заговорил. Спокойно. Почти ласково.       — Знаешь, я всю жизнь хотел понять, что у тебя в голове, — сказал он, глядя на Аластора, прибитого к полу, с крысами, бегающими по его телу. — Почему ты такой? Почему ты не мог быть нормальным ребёнком? Почему ты всегда прятался, всегда боялся, всегда плакал?       Аластор смотрел на него, его дыхание было прерывистым. Он ждал нового удара, новой боли. Но её не было. Только голос отца, тихий, спокойный, разъедающий сознание, как кислота.       — Я пытался сделать тебя сильным, — продолжал отец, покачивая ногой. — Я бил тебя, чтобы ты привык к боли. Я запирал тебя в подвале, чтобы ты не боялся темноты. Я заставлял тебя есть с пола, чтобы ты не был привередливым. Я делал всё это ради тебя.       — Ты делал это, потому что ты садист, — прошептал Аластор. — Ты делал это, потому что тебе нравилось видеть мою боль.       Отец усмехнулся, качая головой.       — Нет, сынок. Я делал это, потому что ты был слабым. Ты всегда был слабым. Твоя мать любила тебя, но она тоже была слабой. Она не могла защитить тебя. Она даже не могла защитить себя. Я не виноват, что она умерла. Я просто показал ей, что слабость убивает.       Аластор закрыл глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. Он не хотел слушать это. Он не хотел слышать, как отец оскверняет память его матери.       — Открой глаза, — приказал отец. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, когда я говорю.       Аластор открыл глаза. Его взгляд был пустым, но слёзы всё ещё текли по щекам.       — Ты думаешь, что твой король любит тебя? — спросил Джозеф, его голос стал мягче, почти дружелюбным. — Ты думаешь, что он действительно хочет быть с тобой? С тем, кого он даже не знает? С тем, кто прячет свои шрамы и свои страхи? Ты думаешь, он любит тебя настоящего? С грязью, с кровью, с тем, кто ты есть на самом деле?       Аластор почувствовал, как его сердце сжимается. Каждое слово отца попадало в цель, проникая в самые уязвимые места.       — Он любит маску, — продолжал отец, наклоняясь вперёд. — Он любит Радио-Демона. Того, кто сильный, жестокий, опасный. Но ты не такой. Ты слабый. Ты боишься. Ты плачешь. Ты всё тот же мальчик, который прятался в шкафу, когда я звал его. Если бы он увидел тебя настоящего, он бы отвернулся. Он бы ушёл. Он бы оставил тебя, как я оставил твою мать.       — Это неправда, — выдавил Аластор, но его голос был неуверенным. — Он не такой. Он... он знает меня. Он видит меня.       — Он видит то, что ты ему показываешь, — усмехнулся отец. — Он не знает, что ты сидел здесь, прибитый к полу, и плакал, как ребёнок. Он не знает, что ты был готов умереть, только чтобы я перестал мучить тебя. Он не знает, что у тебя внутри. И если бы узнал, он бы ушёл. Потому что никто не хочет слабого. Никто не хочет ношу. Никто не хочет того, кто не может защитить себя.       Он встал и подошёл к Аластору, садясь рядом с ним на корточки. Его лицо было близко, слишком близко, и Аластор видел каждую морщину на его человеческом лице.       — Ты думаешь, что он будет искать тебя? Думаешь, он будет рисковать своей короной, своей жизнью ради тебя? Ты — грешник. Ты — демон. Ты — никто. Он король. Он найдёт другого. Более сильного. Более красивого. Более достойного. А ты останешься здесь. Со мной. Навсегда.       Аластор хотел возразить, но слова застряли в горле. Он смотрел в глаза отца и чувствовал, как его уверенность начинает таять, как лёд под солнцем. Что, если отец прав? Что, если Люцифер действительно не ищет его? Что, если он уже забыл? Что, если он нашёл кого-то другого?       — Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал отец, поглаживая его по голове. — Ты думаешь, что он придёт. Ты держишься за эту надежду. Но надежда — это слабость, Аластор. Она разрушает тебя изнутри. Я знаю. Я видел это в твоей матери. Она тоже надеялась. Она надеялась, что я изменюсь. Она надеялась, что ты вырастешь сильным и защитишь её. Она надеялась до самой смерти. И что она получила? Нож в сердце. И ты стоял и смотрел. Ты ничего не сделал.       Аластор почувствовал, как его дыхание становится прерывистым. Слова отца проникали в его душу, как яд, разъедая его изнутри.       — Ты был слабым тогда, — продолжал отец. — Ты остался слабым сейчас. Ты всегда будешь слабым. Потому что ты не умеешь быть сильным. Ты только притворяешься. Ты притворялся, когда убил меня. Ты притворялся, когда стал Радио-Демоном. Ты притворялся перед своим королём. Но я вижу тебя настоящего. И я знаю, что ты такое. Ты — никто.       Он поднялся и отошёл к столу. Аластор остался лежать на полу, чувствуя, как каждое слово отца впивается в него, оставляя раны, которые не заживут никогда.       Отец взял старую фотографию — ту самую, которую уже показывал. На ней была его мать. Молодая, красивая, улыбающаяся. Он поднёс её к лицу Аластора.       — Посмотри на неё, — сказал он. — Она верила в тебя. Она думала, что ты станешь сильным. А ты даже не смог её защитить. Ты смотрел, как она умирает. Ты слышал её крики. И ты ничего не сделал. Ты стоял и смотрел. Как сейчас. Ты всегда только смотришь. Никогда не действуешь.       Аластор смотрел на фотографию, и слёзы снова потекли по его щекам. Он хотел закрыть глаза, но не мог. Он должен был смотреть. Он должен был помнить.       — Она любила тебя, — Джозеф вернул фотографию на стол. — А ты предал её. Ты предал её, когда позволил мне убить её. Ты предал её, когда выжил. Ты не заслуживаешь её любви. Ты не заслуживаешь ничьей любви. Даже твоего короля.       Он подошёл к Аластору и взял его за подбородок, поднимая его лицо так, чтобы их глаза встретились.       — Ты слышишь меня, сынок? Ты — ничто. Ты был ничем. Ты будешь ничем. И когда твой король не придёт, ты поймёшь, что я был прав. Как всегда.       Аластор смотрел в глаза отца, и внутри него что-то рушилось. Он чувствовал, как его уверенность, его надежда, его сила — всё это тает, как дым. Он хотел сказать, что отец ошибается. Он хотел закричать, что Люцифер придёт. Но слова застревали в горле, потому что он не был уверен.       Что, если отец прав?       Он смотрел в потолок, и в его голове звучал голос отца, снова и снова. «Ты — никто. Ты — ничто. Ты всегда будешь слабым».       Он пытался вспомнить голос Люцифера. Его улыбку. Его руки. Но они казались далёкими, размытыми, как сон, который ускользает, когда просыпаешься.       Что, если это правда?       Что, если он никогда не найдёт его?       Что, если он уже забыл?       Аластор закрыл глаза, и слёзы потекли по его щекам, смешиваясь с кровью и грязью.       Он не знал, сколько времени прошло. Минуты. Часы. Дни. Время потеряло смысл. Он просто лежал и ждал. Но он не знал, чего он ждёт. Смерти. Спасения. Или просто конца.       Шаги отца на лестнице стихли, но Аластор знал — это не конец. Он лежал на полу, прибитый к дереву, и слушал тишину. Крысы всё ещё бегали по его телу, одна из них грызла его палец, но боль уже казалась привычной. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться от всего, провалиться в темноту, где не было боли и страха.       Но через несколько минут шаги вернулись. Тяжёлые, медленные, с явным наслаждением.       Отец спустился по лестнице. Его человеческое лицо было искажено улыбкой — широкой, почти безумной. В руках он держал старый, потёртый ремень — тот самый, который Аластор помнил лучше всего. С медной пряжкой, которая оставляла на его коже глубокие, красные следы.       — Я передумал, — сказал он, подходя ближе. — Ты слишком тихий. Слишком спокойный. Я хочу, чтобы ты кричал. Я хочу слышать твой голос.       Аластор открыл глаза и посмотрел на отца. Его взгляд был пустым, но внутри, где-то глубоко, теплилась искра ненависти.       — Ты не заставишь меня кричать, — прошептал он.       Отец усмехнулся, замахиваясь ремнём.       — О, я заставлю. Я всегда заставлял.       Ремень опустился, обжигая кожу на груди Аластора. Он почувствовал, как медная пряжка врезается в его плоть, оставляя глубокий, кровавый след. Боль была острой, жгучей, но он стиснул зубы, не издавая ни звука.       — Слабый удар, — прошептал он. — Ты можешь сильнее.       Отец нахмурился, и его улыбка стала шире.       — Ты хочешь больше? — спросил он, замахиваясь снова. — Ты получишь больше.       Ремень опускался снова и снова, каждый раз оставляя новые следы на теле Аластора. На груди, на животе, на ногах. Кровь стекала по его коже, смешиваясь с потом и грязью. Крысы, испуганные ударами, разбегались.       Аластор не кричал. Он смотрел в потолок и молчал, закусив губу до крови. Его тело дрожало от боли, но он не давал отцу удовольствия слышать свой крик.       — Ты думаешь, что ты сильный? — прошипел отец, бросая ремень на пол и подходя к столу. — Ты думаешь, что терпение делает тебя сильным? Нет, сынок. Ты просто упрямый. Упрямство — это не сила. Это глупость.       Он вернулся с утюгом. Старым, чугунным, который стоял у камина. Он сунул его в огонь, и через минуту металл начал накаляться, становясь красным.       — Помнишь, как я гладил рубашки? — спросил он, поднимая раскалённый утюг. — Ты помогал мне. Ты стоял рядом и смотрел. Иногда я случайно касался тебя этим утюгом. Ты кричал, а я говорил, что это была случайность.       Он подошёл к Аластору и наклонился, держа утюг над его грудью.       — Но это не было случайностью, — прошептал он. — Я хотел видеть, как твоя кожа плавится. Как ты корчишься от боли. Как ты плачешь, когда никто не видит.       Утюг опустился на грудь Аластора. Металл вонзился в его плоть, — в место, где был шрам от Адама, — и он закричал — громко, дико, чувствуя, как его кожа плавится под раскалённой поверхностью, шёрстка рассыпается. Запах горелой плоти наполнил комнату, и Аластор забился в конвульсиях, но гвозди держали его руки, не давая пошевелиться.       Он убрал утюг, оставляя на груди Аластора огромный, обожжённый след, и отступил назад. Его глаза горели, а улыбка была почти нечеловеческой.       — Но это только начало, — сказал он, идя к столу. — У меня есть ещё кое-что для тебя.       Он открыл ящик и вытащил старый, ржавый нож для резки мяса. Тупой, зазубренный, которым невозможно было резать, но можно было рвать плоть.       — Ты помнишь этот нож? — спросил он, поднимая его. — Я использовал его, когда разделывал мясо. Ты стоял рядом и смотрел. Ты всегда любил смотреть, как я режу мясо. Твоя мать говорила, что это жестоко, но я знал, что тебе нравится.       Он подошёл к Аластору и наклонился, приставляя нож к его левому бедру.       — Ты хотел быть мной, когда вырастешь, — сказал он, нажимая лезвием на кожу. — Ты хотел быть жестоким, как я. Но ты никогда не был жестоким. Ты просто хотел выжить. А теперь... теперь ты умрёшь здесь. И никто не узнает, что ты сдался.       Он вонзил нож в бедро Аластора, проворачивая его, разрывая мышцы. Кровь хлестала из раны, заливая почти всю ногу и создавая лужицу под ним.       Он отбросил нож в сторону и начал смеяться. Смех был громким, истеричным, почти безумным. Он эхом разносился по гостиной, смешиваясь с криками Аластора, которые, наконец, начали стихать, переходя в тихие, хриплые стоны.       — Ты уже устал? — спросил отец, переставая смеяться. — Ты уже хочешь, чтобы я остановился? Но я не могу остановиться. Я так давно этого ждал. Так давно хотел тебя снова увидеть. Снова сломать.       Шаги отца стихли у двери, но он не ушёл. Он стоял, глядя на Аластора, распятого на полу. Крысы всё ещё бегали по его телу, их маленькие коготки царапали обожжённую кожу, но Аластор почти не чувствовал их. Боль от гвоздей в ладонях, от ожогов на груди и лице, от ножевой раны на бедре — всё это слилось в одну сплошную, пульсирующую волну, которая заполняла каждую клетку его тела.       Отец медленно подошёл, опустился на колени рядом с ним. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и Аластор чувствовал запах перегара, который исходил от его губ. Отец наклонился, и его рука легла на живот Аластора, скользнув по окровавленной коже.       — Ты даже не представляешь, как я ждал этого, — прошептал он, голос был хриплым, почти нежным. — Все эти годы я смотрел на тебя, когда ты спал. Я хотел прикоснуться к тебе. Я хотел почувствовать твою кожу, твой страх. Твоя мать была слабой, но ты... ты был моим.       Аластор смотрел в потолок, пытаясь уйти в себя. Он считал трещины на старой штукатурке. Там, в темноте его сознания, не было отца. Не было рук, которые начинали срывать остатки его одежды. Не было голоса, который шептал отвратительные вещи.       Но тело было здесь. Оно чувствовало каждое прикосновение. Как пальцы отца скользят по его бокам, по рёбрам, сжимают кожу, оставляя синяки на уже избитом теле. Как он расстёгивает пуговицы на ночной рубашке, разрывая ткань, открывая грудь — покрытую ожогами, кровавыми полосами от ремня, свежими ранами.       — Ты такой красивый, — прошептал отец, проводя языком по шее Аластора. — Ты всегда был красивым. Твоя мать говорила, что я должен оставить тебя в покое, но я не мог. Ты был моим. Ты всегда был моим.       Аластор почувствовал, как его тело напрягается, когда отец начал спускать его рубашку с плеч, обнажая кожу. Он пытался дёрнуться, но гвозди держали его руки, прибитые к полу. Крысы, испуганные его движением, разбежались, но потом вернулись, привлечённые запахом свежей крови.       — Зачем ты сопротивляешься? — спросил отец, сжимая его бёдра с чудовищной силой, раздвигая их, несмотря на сопротивление. — Ты же знаешь, что это бесполезно. Ты мой. Ты всегда был моим.       Аластор чувствовал, как его тело начинает двигаться против его воли. Отец навис над ним, тяжелый, горячий, и его руки были везде — на его бёдрах, на его животе, на его груди. Он сжимал его кожу, царапал, оставляя следы, которые горели, как ожоги.       — Нет, — прошептал Аластор. — Пожалуйста, нет...       — Да, — ответил отец, и его дыхание было горячим на его шее. — Да, сынок. Именно так я хочу тебя видеть.       Он прижался к нему, и Аластор почувствовал, как его тело пронзает боль. Острая, пронизывающая, которая разрывает его изнутри. Он хотел закричать, но звук застрял в горле, превращаясь в хриплый, беззвучный стон.       Он вспомнил сон, который ему когда-то приснился. Он верил, что это просто кошмар. Но сейчас понимал, что нет. Ему никогда ничего не сниться просто так.       — Я так долго ждал этого, — шептал отец, его дыхание становилось всё более прерывистым, тело двигалось, вбиваясь в него, разрывая плоть. — Ты не представляешь, как я хотел тебя. Как я хотел чувствовать тебя внутри. Твою боль. Твой страх. Тебя всего.       Аластор закрыл глаза, пытаясь уйти в себя. Он представлял, что находится в другом месте. В аду. В отеле. Рядом с Люцифером. Он слышал его голос. Он чувствовал его руки на своей коже, тёплые, нежные, а не эти грубые, холодные, которые разрывали его тело.       Но реальность была здесь. Отец был на нём. Его дыхание было горячим, его голос был хриплым, его движения были жестокими и размеренными, как будто он наслаждался каждым мгновением. Секс с Люцифером был приятным, мягким. Люцифер его любил и оберегал. Даже когда изнасиловал в первый раз. А отец не церемониться, входит в неразработанное отверстие, используя кровь, как смазку.       Он смотрел в потолок.       Это было единственное, что он мог сделать. Смотреть в потолок и считать трещины. Одна. Две. Три. Пять. Десять. Они расходились от старой лампы, как паутина, и он пытался сосредоточиться на них, на их изгибах, на их узорах. Потому что если он смотрел на потолок, он не смотрел на отца. Если он считал трещины, он не чувствовал рук, которые сжимали его бёдра. Если он думал о трещинах, он не думал о том, что происходит с его телом.       Но тело было здесь. Оно чувствовало каждое прикосновение. Каждое движение. Каждое вторжение.       Он чувствовал руки отца на своей коже — грубые, горячие, покрытые мозолями. Они сжимали его бёдра так сильно, что оставляли синяки. Он чувствовал его дыхание на своей шее — горячее, воняющее перегаром и гнилью. Он чувствовал тяжесть его тела, которое нависало над ним, подавляло его, вбивало его в деревянный пол.       Он хотел закричать. Он хотел вырваться. Он хотел умереть.       Но он не мог двигаться. Паралич держал его тело, как цепями. Его руки были прибиты к полу гвоздями. Его ноги не слушались. Только глаза могли двигаться. Только мысли могли бежать.       И они бежали.       Он пытался убежать в свою голову. Он пытался спрятаться в том тёмном углу своего сознания, где не было отца, где не было боли, где не было этого. Он пытался найти ту дверь, за которой прятался в детстве, когда слышал шаги отца на лестнице. Он пытался закрыть её и запереть изнутри.       Но дверь не закрывалась. Отец был везде. В его мыслях. В его теле. В его боли.       — Ты чувствуешь это? — шептал отец, его голос был почти нежным, почти ласковым. — Ты чувствуешь, как я внутри тебя? Это моя собственность. Это моё право.       Аластор слышал эти слова, но они доносились до него как будто издалека, через толщу воды. Он смотрел в потолок и пытался не слушать. Пытался не чувствовать. Пытался не быть здесь.       Но он был здесь.       Он чувствовал, как его тело разрывают изнутри. Как отец вбивается в него, разрывая плоть, используя кровь как смазку. Он чувствовал, как его мышцы напрягаются против его воли, как его тело предаёт его, подчиняясь чужой силе. Он чувствовал боль, острую, пронизывающую, которая проходила через него, как удар молнии.       И он чувствовал, как его сознание начинает отключаться.       Сначала он перестал чувствовать своё тело. Его руки, ноги, грудь — всё это стало чужим, как будто принадлежало кому-то другому. Он смотрел на себя со стороны, как будто наблюдал за происходящим через мутное стекло. Он видел своё тело, распростёртое на полу, избитое, израненное, униженное. Но он не чувствовал его. Он не был им.       Он был где-то далеко. В тёплом, светлом месте, где пахло яблоками и грозой. Где Люцифер обнимал его и шептал: «Ты сильный. Ты справишься. Я с тобой».       Он слышал его голос. Он чувствовал его руки на своей коже — тёплые, нежные, ласковые. Он чувствовал, как Люцифер целует его в лоб, как его пальцы перебирают его волосы, как его дыхание согревает его щёку.       — Ты такой красивый, — шептал Люцифер в его воспоминаниях. — Даже когда злишься. Даже когда устал. Я люблю тебя. Ты слышишь меня? Я люблю тебя.       Аластор цеплялся за этот голос. Он цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Он пытался удержать его, сохранить его, спрятать его в самом тёмном углу своего сознания, где отец не мог его найти.       Но голос Люцифера становился всё тише. Его лицо — всё более размытым. Его руки — всё более далёкими. Реальность пробивалась сквозь туман, как холодный ветер, и он снова чувствовал тело отца на своём теле. Снова чувствовал его дыхание на своей шее. Снова чувствовал боль.       — Я люблю тебя, — прошептал он, но слова застряли в горле, превращаясь в беззвучный стон. — Я люблю тебя. Я люблю тебя.       Он повторял это снова и снова, как мантру, как молитву, как заклинание. Он цеплялся за эти слова, за этот голос, за это воспоминание. Он цеплялся за Люцифера, как за единственную нить, которая связывала его с реальностью, с жизнью, с надеждой.       И когда отец, наконец, замер, когда его тело обмякло на нём, когда всё закончилось, Аластор всё ещё шептал эти слова. Беззвучно. Безнадёжно. Отчаянно.       — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.       Он не знал, слышит ли его Люцифер. Он не знал, найдёт ли он его. Он не знал, сможет ли он выжить.       Но он знал, что пока он произносит эти слова, он ещё жив. Пока он думает о Люцифере, он ещё существует. Пока он цепляется за эту любовь, он ещё не сломлен до конца.       Отец отодвинулся, оставляя его тело на полу. Аластор лежал, глядя в потолок, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью и грязью.       Он закрыл глаза, и темнота накрыла его. Но даже в этой темноте он продолжал шептать имя Люцифера. Снова и снова. Как молитву. Как обещание. Как надежду.       — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Я больше не целый. Я больше не тот, кого ты любил. Прости.