Наказание.

      Холл отеля «Хазбин» никогда не выглядел таким мрачным. Даже когда шли войны, даже когда грешники устраивали погромы, даже когда случались самые страшные времена, здесь всегда был свет. Но сейчас свет казался тусклым, приглушённым, будто сам отель разделял общую боль.       Люцифер сидел на диване, сжавшись в комок. Его золотые глаза, которые всегда сияли, сейчас были тусклыми, мутными, с красными прожилками от бессонницы. Волосы были взлохмачены, галстук развязан, рубашка расстёгнута — он не спал уже трое суток. Он обшарил весь ад. Он проверил каждое убежище, каждый район, каждый закоулок, где мог бы прятаться враг. Он допросил демонов, угрожал, умолял, предлагал награды. Ничего.       Аластора не было. Как будто он исчез. Как будто его никогда не существовало.       Чарли сидела рядом с отцом, положив руку ему на плечо. Её глаза были покрасневшими, а голос — тихим, но полным решимости:       — Пап, тебе нужно поесть. Ты уже трое суток без еды и сна. Ты не можешь продолжать в таком темпе.       — Я не голоден, — хрипло ответил Люцифер. — Я не могу есть, пока не найду его.       — Но ты должен позаботиться о себе, — мягко сказала Лилит, сидевшая в кресле напротив. Она держала в руках чашку с чаем, но не пила его, просто согревая ладони. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. — Если ты упадёшь, ты не сможешь помочь ему.       — Я не упаду. Я не могу упасть. Он ждёт меня. Я знаю. Он ждёт.       Энджел сидел на подлокотнике дивана, нервно покусывая край своей перчатки. Его обычная игривость исчезла, уступив место мрачной серьёзности.       — Я проверил все свои старые связи, — сказал он тихо. — Все, кто мог что-то слышать. Никто ничего не знает. Как будто он испарился.       — Он не испарился, — резко сказал Люцифер, поднимая голову. В его глазах вспыхнула злоба. — Его похитили. Кто-то взял его. И я найду этого кто-то. Я сожгу его дотла.       — Мы знаем, — сказала Вэгги, стоящая у окна. — Мы все знаем. Но мы не можем найти его, если не будем думать ясно.       — Я думаю ясно, — огрызнулся Люцифер. — Я думаю только о нём. О том, где он. Что с ним делают. Жив ли он.       Он замолчал, и его голос сорвался на шёпот:       — Что, если он мёртв? Что, если я не успею? Чарли сжала его плечо крепче.       — Он жив, пап. Я чувствую это. Он сильный. Он держится.       — Откуда ты знаешь? — спросил Люцифер, поднимая на неё глаза, полные отчаяния.       — Потому что он любит тебя. Он не сдастся. Он будет ждать тебя.       Хаск стоял у барной стойки, наливая себе виски. Он не пил его, просто смотрел на янтарную жидкость, как будто искал в ней ответы.       — Я никогда не думал, что скажу это, — выдохнул он, не поворачиваясь, — но Ао... он был занозой в заднице. Но он был нашей занозой в заднице. И я хочу, чтобы он вернулся.       — Я тоже хочу, — тихо сказала Ниффти, сидящая на полу и перебирающая свои волосы. Обычно она была весёлой и хаотичной, но сейчас она была тихой, почти подавленной. — Аластор пах кровью и грозой. Я скучаю по этому запаху.       Люцифер закрыл глаза, и его голос дрогнул:       — Когда он вернётся... я никогда не отпущу его. Я не буду оставлять его одного. Я буду защищать его.       — Мы все будем защищать его, — сказала Лилит, вставая и подходя к нему. Она опустилась на колени перед диваном и взяла его руки в свои. — Но ты должен дать нам помочь тебе. Ты не можешь делать это в одиночку.       — Я не могу никому доверить его поиск, — прошептал Люцифер.       — Но ты не один, — сказала Чарли, сжимая его плечо. — У тебя есть мы. И мы не дадим тебе сдаться.       Люцифер поднял голову и посмотрел на них. На свою дочь, на свою бывшую жену, на своих друзей, на своих союзников. Все они смотрели на него с надеждой и поддержкой. И он понял, что они правы. Он не один.       — Спасибо, что вы есть.       — Всегда, — сказала Чарли, обнимая его.       Они сидели в холле, в тишине, в ожидании. И каждый из них знал, что они будут ждать столько, сколько потребуется.       Потому что Аластор был частью их семьи.       И они не бросят его.       Люцифер поднял голову. Его глаза всё ещё были красными от бессонницы и слёз, но в них появился огонь — слабый, но живой.       — Мы должны разделиться, — сказал он твёрже. — Мы не сможем найти его, если будем сидеть здесь и ждать. Я распределю пары.       Он посмотрел на них, быстро оценивая, кто с кем сможет работать эффективнее всего.       — Чарли, ты идёшь с Вэгги. — Люцифер перевёл взгляд на дочь и её девушку. — Проверьте дворцы Оверлордов. Всех, кто мог бы что-то знать. Тех, кто молчит, заставьте говорить. Вы обе знаете, как работать с высшим светом.       Чарли кивнула, сжимая кулаки. Её глаза горели решимостью.       — Мы найдём его, пап. Обещаю.       Вэгги положила руку ей на плечо, и в её взгляде была сталь.       — Никто не уйдёт без ответа. Идём.       Они направились к выходу, и Люцифер повернулся к следующей паре.       — Энджел, ты с Хаском. — Он посмотрел на них, и в его голосе появилась сталь. — Нижние районы. Бары, притоны, места, где собираются отбросы. Там всегда можно услышать то, что не предназначено для чужих ушей. Если кто-то знает, где прячут тех, кого не должны найти, он будет там.       Энджел усмехнулся, но улыбка была мрачной, без обычной игривости.       — Мы как раз собирались, — сказал он, кивая Хаску. — Пошли, котик. Нам нужно найти нашего оленя.       — Только не называй меня котиком, — проворчал Хаск, но встал и направился к выходу. — Идём.       — Вэгги уже с Чарли, — сказал Люцифер, поворачиваясь к последней паре. — Ниффти, ты идёшь с… — он на секунду задумался, — с Энджелом и Хаском. Догоняй их.        улыбнулась своей странной, безумной улыбкой.       — Я найду хозяина!       Ниффти со смехом побежала за уходящими пауком и котом, и в холле остались только Люцифер и Лилит.       Люцифер посмотрел на свою бывшую жену. В её глазах была та же решимость, что и у него.       — Мы работаем вместе.       Это не был вопрос. Это было утверждение.       — Да. Ты знаешь старые связи. Ты знаешь тех, кто может знать то, что не говорят вслух. Мы проверим все старые убежища, все забытые места, все тени, где может прятаться тот, кто не хочет быть найденным.       Лилит кивнула, её лицо было спокойным, но в глазах горел огонь.       — Я знаю, где искать. Я знаю, кто мог бы помочь нам. И я знаю, как заставить их говорить.       Она взяла его за руку, и её прикосновение было тёплым, ободряющим.       — Мы найдём его, Люцифер. Я обещаю тебе.       Люцифер сжал её руку в ответ, и в его глазах впервые за долгое время мелькнула искра надежды.       — Я знаю. Идём.       Они вышли из отеля вместе, направляясь в неизвестность. Каждый шаг приближал их к Аластору, и они не остановятся, пока не найдут его.       Потому что они были его семьёй. И они не бросят его.

***

      Энджел, Хаск и Ниффти спустились в самые тёмные, самые грязные районы ада. Здесь воздух был тяжёлым, пропитанным дымом, кровью и отчаянием. Грешники, которые обитали в этих трущобах, давно потеряли человеческий облик, превратившись в тени, которые прятались от света.       — Ты уверена, что чуешь его? — спросил Энджел, оглядывая узкую, грязную улочку, заставленную мусором и старыми бочками.       — Да! — Ниффти втянула воздух, её глаза загорелись безумным огнём. — Я чую его! Гроза! И кровь! — она наклонилась и понюхала землю. — Он был здесь! Недавно!       Хаск закатил глаза, но в них мелькнула тревога.       — Ниффти, ты уже пятый раз говоришь, что он был здесь. И каждый раз это оказывалась просто свалка или какой-то пьяный грешник, который пахнет яблочным сидром.       — Нет! — Ниффти отпрянула от земли, и её лицо исказилось в странной гримасе. — Он пахнет иначе! Он пахнет страхом! И болью!       Энджел посмотрел на Хаска, в его глазах было отчаяние.       — Мы уже обшарили три района, — сказал он тихо. — Никаких следов. Никто ничего не знает. Или не говорит.       — Или его здесь нет, — мрачно добавил Хаск.       — НЕТ! — закричала Ниффти, топая ногой. — ОН ЗДЕСЬ! Я ЧУЮ ЕГО! ОН БЛИЗКО!       Она побежала вперёд, в тёмный переулок, и Энджел с Хаском побежали за ней. Они пробежали по грязной, узкой улице, мимо свалок и старых, заброшенных зданий. Ниффти остановилась перед облупившейся дверью старого склада.       — Здесь! — прошептала она, прижимаясь к двери. — Он здесь! Я чувствую его!       Хаск подошёл и выбил дверь ногой. Она с треском распахнулась, открывая пустой, пыльный склад. Внутри было темно, сыро, пахло плесенью и старым деревом.       — Здесь никого нет, — сказал Хаск, осматривая помещение. — Только крысы и пауки.       Ниффти замерла. Её лицо исказилось, и она начала медленно оседать на пол.       — Нет... — прошептала она. — Я чувствовала его...       — Это был просто запах, — сказал Энджел, подходя к ней и опускаясь на корточки. — Старый запах. Он был здесь, но его уже нет.       — Мы потеряли его... — прошептала Ниффти, сжимая голову руками. — Мы потеряли его след... Хаск подошёл ближе и положил руку на её плечо.       — Мы найдём его. Мы не сдадимся. Просто нужно искать дальше.       Ниффти подняла голову, и в её глазах мелькнула искра надежды.       — Дальше? — спросила она.       — Дальше, — кивнул Хаск. — Идём.       Энджел вздохнул, выпрямляясь.       — Я начинаю терять надежду, — признался он тихо. — Но я не могу остановиться. Не могу представить, что мы не найдём его.       — Мы найдём, — повторил Хаск, направляясь к выходу. — Мы должны.       Энджел и Ниффти пошли за ним. За их спинами склад оставался пустым и тёмным, как и все остальные места, которые они обыскали.

***

      Чарли и Вэгги вошли в очередной дворец. Он был роскошным, но холодным, как могила. Оверлорд, который правил этим районом, сидел на своём троне и смотрел на них с ленивым любопытством.       — Мы ищем Аластора, — сказала Чарли. В её голосе была сталь, которой она не знала в себе раньше. — Радио-Демона. Он пропал. Ты знаешь, где он?       Оверлорд усмехнулся, отпивая из бокала.       — Дорогая, я не слежу за каждым демоном в аду. Особенно за теми, кто не платит мне дань.       — Он тебе не платит, но ты мог бы что-то слышать, — сказала Вэгги, делая шаг вперёд. Её рука легла на копьё у пояса. — Говори.       — Я ничего не слышал, — ответил Оверлорд, его голос стал холоднее. — И даже если бы слышал, зачем мне помогать вам? Что я получу взамен?       Чарли стиснула зубы, но не дала гневу взять верх.       — Ты получишь мою благодарность. И защиту. Если Аластора нет, значит, кто-то играет против нас. И против тебя тоже.       Оверлорд нахмурился, но ничего не сказал. Он просто махнул рукой, указывая на выход.       — Убирайтесь. Мне нечего вам сказать.       Они вышли из дворца, и Чарли почувствовала, как отчаяние начинает сдавливать её грудь.       — Никто ничего не знает, — прошептала она, опираясь на стену. — Или никто не говорит.       — Мы не остановимся, — сказала Вэгги, кладя руку ей на плечо. — Мы проверим всех, кого можно.       Они двинулись дальше. Они обошли ещё три дворца, переговорили с ещё пятью Оверлордами. Ответы были одинаковыми: «Не знаю», «Не видел», «Мне нет дела до ваших проблем».       В последнем дворце Чарли рухнула на колени прямо в зале для приёмов. Вэгги опустилась рядом, обнимая её.       — Мы не можем сдаться, — прошептала Вэгги.       — Я знаю, — ответила Чарли, слёзы потекли по её щекам. — Я просто... я не знаю, как я скажу папе, что мы ничего не нашли.       — Мы скажем ему правду, — ответила Вэгги, сжимая её крепче. — А потом мы пойдём искать дальше.       Чарли подняла голову, в её глазах блеснула решимость.       — Да. Мы не сдадимся.       Они поднялись и вышли из дворца. За их спинами оставалась пустота и тишина. Но они продолжали идти.

***

      Они шли по пустынным улицам старого района. Здесь не было ни огней, ни грешников, ни демонов — только тишина, которая давила на уши, и серый, мутный свет, просачивающийся сквозь тучи. Лилит шла рядом с Люцифером, её шаги были уверенными, но в глазах читалась усталость.       — Мы проверили уже всё, — сказала она тихо. — Все старые убежища, все места, где можно спрятать кого-то. Никаких следов.       — Я знаю, — ответил Люцифер, его голос был хриплым, почти безжизненным. — Но я не могу остановиться. Я чувствую, что он где-то здесь. Я не знаю, как объяснить, но я чувствую.       Он замолчал, прислушиваясь к себе. Внутри него, где-то глубоко, пульсировало странное чувство. Оно было тёплым, почти болезненным, и оно тянуло его вперёд, как невидимая нить.       — Люцифер? — Лилит остановилась, глядя на него с беспокойством. — Ты бледный. Тебе нужно отдохнуть.       — Нет. Я не могу отдыхать. Я должен идти. Там.       Он указал вперёд, в туман, который клубился между старыми, облупившимися зданиями. Лилит проследила за его взглядом и нахмурилась.       — Там ничего нет. Только старые руины.       — Я знаю, — ответил Люцифер, делая шаг вперёд, а затем ещё один. — Но я чувствую его. Я чувствую, что он там. Я не знаю, как объяснить, но это как будто часть меня тянется к нему. Как будто мы связаны.       — Ты говоришь, что чувствуешь его? — переспросила она. — Как будто вы связаны?       — Да, — выдохнул Люцифер, и его голос дрогнул. — Я не знаю, как это объяснить. Это как будто... как будто я слышу его. Не голос, а что-то другое. Что-то, что находится внутри меня. Оно ведёт меня.       Лилит нахмурилась, но ничего не сказала. Она просто пошла за ним, когда он начал двигаться быстрее, почти бежать.       Он свернул за угол, затем ещё раз, и его шаги становились всё более уверенными. Он не знал, куда он идёт, но его тело знало. Оно вело его, как будто кто-то держал его за руку и направлял в нужную сторону.

***

      Отец спустился по лестнице с ящиком в руках. Он выглядел спокойным, почти умиротворённым, но в его глазах горел лихорадочный блеск. Он поставил ящик на стол и начал медленно, с наслаждением, доставать инструменты. Один за другим. Скальпели. Плоскогубцы. Иглы. И что-то, что выглядело как старая, ржавая пила для костей.       — Ты знаешь, что мне всегда нравилось в тебе больше всего? — спросил он, не поворачиваясь. — Твой голос. Ты так красиво кричишь. Твой голос проникает в самую душу.       Аластор лежал на полу, прибитый к дереву, и смотрел на отца пустыми глазами. Он уже почти не чувствовал боли — его тело было измучено до предела, а сознание плавало где-то на грани реальности.       — Я хочу сохранить твой голос, — сказал отец, поворачиваясь к нему с иглой в руке. — Навсегда. Чтобы он всегда был со мной.       Он подошёл ближе и сел на корточки рядом с Аластором. Его руки, тёплые и ласковые, коснулись шеи. Пальцы скользнули по горлу, нащупывая голосовые связки.       — Ты знаешь, что я могу сделать? — прошептал он. — Я могу вырезать твои голосовые связки. Медленно. Аккуратно. И тогда ты никогда не сможешь кричать. Никогда не сможешь позвать на помощь. Никогда не скажешь имя своего короля.       Аластор дёрнулся, пытаясь отстраниться, но гвозди держали его руки, а тело не слушалось.       — Нет... — прошептал он, и его голос был едва слышен, хриплый от слёз и боли. — Не надо... пожалуйста...       — О, да, — ответил отец, и его голос стал мягче, почти нежным. — Я хочу услышать, как ты умоляешь меня. Я хочу запомнить этот звук. Последний звук, который ты издашь, прежде чем я заберу твой голос.       Он наклонился, приставляя иглу к горлу Аластора. Аластор чувствовал холод металла на своей коже, и его сердце билось так сильно, что он слышал его в ушах.       Он вонзил иглу в горло Аластора. Боль была острой, пронизывающей, и Аластор закричал — громко, дико, чувствуя, как игла проникает в его плоть, касаясь голосовых связок. Отец медленно, с наслаждением, проворачивал иглу, разрывая ткани.

Когда я уже умру?

      Он вытащил иглу и снова вонзил её, на этот раз глубже. Аластор чувствовал, как его горло разрывается изнутри, как его голос начинает прерываться, переходить в хрип. Каждый крик становился слабее, тише, пока не превратился в беззвучный, шипящий звук.       Было больно. Больно так, как не было больно ни при жизни, ни при смерти, ни а плену Вокса. Но больно было не только физически.       Он находился тут уже... День? Два? Или вообще час? Не важно. Он тут уже долго. И, походу, его и правда не ищут. Наверное, его уже забыли. И даже не собираются находить.       А чего он хотел? Что его спасут? Что его найдут? Ха! Каким же он наивным и доверчивым стал. Отец прав. Он один. Никто за ним не придёт, как не приходили раньше. И умрёт в одиночестве. Теперь уже насовсем.       Он верил только себе. И спасётся только сам. Но, видимо, не в этом случае.       Отец отступил, любуясь своей работой. На горле Аластора были глубокие, кровавые раны, из которых сочилась кровь. Его голос сорвался — он пытался кричать, но из его рта выходил только тихий, шипящий звук.       Аластор лежал на полу, чувствуя, как его горло горит огнём, как воздух проходит через разорванные ткани, причиняя ещё больше боли. Он пытался дышать, но каждый вдох был мучением. Он пытался говорить, но из его рта выходил только тихий, шипящий звук.       Он больше не мог кричать.       Он больше не мог звать на помощь.       Он больше не мог сказать имя Люцифера.       Джозеф встал и отошёл к столу. Его руки были покрыты кровью Аластора, и он с наслаждением облизнул их.

***

      Они шли по пустынной улице старого района. Лилит была рядом с Люцифером, её шаги были уверенными, но она чувствовала, как внутри неё нарастает беспокойство. Люцифер двигался быстро, почти бежал, его глаза были устремлены вперёд, и Лилит знала, что он чувствует то же, что и она — страх.       — Как он мог исчезнуть? — спросила она, нарушая тишину. — Он — сильнейший Оверлорд. Он мог уничтожить любого, кто встал бы у него на пути. Как его могли похитить?       Люцифер не ответил. Он просто продолжал идти, и Лилит видела, как его челюсти сжимаются. Она знала, что он задаёт себе тот же вопрос.       — Люцифер, — тише сказала она. — Он не мог быть побеждён просто так. Кто-то должен был знать его слабости. Кто-то, кто мог бы использовать их против него.       — Я не знаю, — глухо ответил Люцифер. — Я не знаю, кто мог это сделать. Я думал, что знаю всех его врагов, но...       — Но ты ошибся, — закончила Лилит.       Люцифер остановился и повернулся к ней. Его глаза были полны боли.       — Я думал, что он в безопасности, — сказал он. — Я думал, что он может защитить себя. Но я ошибся.       Лилит подошла ближе и положила руку на его плечо.       — Ты не виноват, — сказала она. — Но мы должны понять, как это случилось. Ты говорил, что освободил его душу. Что ты имел в виду?       Люцифер замер. Его глаза расширились, и он посмотрел на неё с выражением, которое она не могла понять.       — Что? — спросил он.       — Ты сказал, что освободил его душу, — повторила Лилит. — От чего ты освободил её?       Люцифер открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он вспомнил тот день. Тот момент, как он освободил душу, чтобы Аластор мог быть свободным.       — Я освободил его душу от контракта.       Лилит смотрела на него, и её глаза расширились.       — И какие были условия? — спросила она, и её голос стал тише.       Люцифер смотрел на неё, его лицо побледнело. Он понял, что она имела в виду.       — Душа взамен на силу, — сказал он, и его голос дрогнул. — Если душа освобождается, сила исчезает.       Они стояли в тишине, и Лилит чувствовала, как холод пробегает по её телу.       — Ты освободил его душу, — сказала она с ноткой ужаса. — Ты освободил его душу, и он потерял свою силу. Он стал обычным демоном. Беззащитным.       Люцифер закрыл глаза, его тело начало дрожать.       — Я не знал, — сказал он, его голос сорвался. — Я не знал, что это произойдёт. Я просто хотел, чтобы он был свободен.       — Ты сделал это из любви, — вздохнула Лилит. — Но это сделало его уязвимым. Кто-то узнал об этом. Кто-то использовал это против него.       Люцифер открыл глаза. В них была боль.       — Я должен был подумать. Я должен был знать, что это может случиться...       — Ты не мог знать, — сказала Лилит, сжимая его плечо. — Но теперь мы знаем. И мы должны найти его.

Я освободил его душу. Я думал, что дарю ему свободу. Я думал, что это — высшее проявление любви.

Но вместе с душой ушла его сила. Я сделал его слабым. Беззащитным. Я думал, что защищаю его, а сам отдал его врагам. Моя любовь — это проклятие.

      Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Жгучая, солёная влага выступила на глазах, но он не позволил ей пролиться.

Если бы я не освободил его душу, он мог бы защитить себя. Он мог бы уничтожить любого, кто посмел бы поднять на него руку. Но я лишил его защиты. Потому что я хотел, чтобы он был свободным. Потому что я люблю его.

      Он перевёл взгляд на свои руки — руки, которые держали Аластора, руки, которые дали ему свободу, руки, которые теперь не могли найти его.

Я сделал это. Это моя вина. Вся боль, которую он сейчас чувствует, — это я. Моя любовь сделала его уязвимым. Моя любовь позволила им схватить его. Моя любовь...

      Лилит просто стояла рядом, глядя на него с пониманием и болью. Но её молчание было громче любых слов.

Я должен был защитить его. Я должен был знать. Но я не знал. Я был слеп. Я был глуп. Я был эгоистом.

      Он закрыл глаза, чувствуя, как его сердце разрывается на части. Вина была тяжёлой, как свинец, и она давила на его плечи, не давая дышать.

Если я найду его... если он ещё жив... я больше никогда не сделаю ничего, что может навредить ему. Даже если это будет означать, что я должен забрать его душу обратно. Даже если это будет означать, что он возненавидит меня. Я сделаю всё, чтобы он был в безопасности. Даже ценой его свободы.

      Он открыл глаза и посмотрел вперёд, на серое, пустое небо.

Потому что живой и несвободный лучше, чем мёртвый и свободный.

      Лилит сжала его плечо крепче, и он почувствовал, как её пальцы передают ему тёплую, молчаливую поддержку. Он не знал, слышит ли она его мысли, но он был благодарен за то, что она была рядом.

Мы найдём его. Я спасу его. А потом я никогда не позволю себе снова совершить эту ошибку.

      — Мы найдём его. Любой ценой.       Они повернулись и продолжили идти. Но в их головах был вопрос: кто знал о контракте? Кто мог использовать эту информацию против Аластора? И как они могли спасти его?

***

      Отец стоял над Аластором, глядя на его безмолвные, разорванные губы, из которых больше не вырывалось ни звука. Кровь всё ещё сочилась из ран на его горле, но отец, казалось, уже забыл о них. Его взгляд скользнул выше — к ушам. Оленьим ушам. Мягким, бархатистым, которые так часто выдавали эмоции Аластора, подрагивая, когда он злился, смущался или боялся.       — Твои уши, — прошептал отец, протягивая руку и сжимая одно из них. — Я всегда их ненавидел. Они появились у тебя в аду, да? Как напоминание о том, кем ты стал. Но для меня они всегда были просто обузой.       Аластор дёрнулся, пытаясь отстраниться, но гвозди держали его руки, и он мог только беспомощно смотреть, как отец сжимает его ухо, ощупывая его, как вещь.       Он отпустил ухо и отошёл к столу, беря скальпель. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампы. Аластор смотрел на него, и его сердце билось так сильно, что он слышал его в ушах. Он пытался закричать, но из его горла выходил только тихий, шипящий звук, похожий на свист.       Джозеф взял ухо Аластора и приставил скальпель к его основанию. Аластор чувствовал, как холодный металл касается его кожи, и слёзы текли по его щекам.       Боль была мгновенной и пронзительной. Аластор слышал, как лезвие режет его плоть, и чувствовал, как его ухо отделяется от головы. Он хотел закричать, но из его рта выходил только тихий, беззвучный хрип. Кровь хлестала из раны, заливая его лицо и шею.       Отец держал отрезанное ухо в своих руках, рассматривая его с лёгким любопытством.       — Оно такое мягкое, — сказал он, поглаживая его пальцем. — Как шёлк. Я сохраню его. Как сувенир.       Он отбросил ухо в сторону, и оно упало на пол, оставляя кровавый след. Затем он приподнял бёдра, открывая доступ к хвосту Аластора, который лежал неподвижно, как мёртвый.       Он взял плоскогубцы и сжал ими основание хвоста. Аластор почувствовал, как кости хрустят под металлом, и его тело дёрнулось в конвульсиях. Он пытался кричать, но его голос был мёртв.       — Хвост — это символ твоей животной сущности, — сказал отец, сжимая плоскогубцы сильнее. — Я хочу, чтобы ты потерял его. Чтобы ты стал человеком. Таким, каким я тебя создал.       Он дёрнул, и хвост оторвался с противным хрустом. Аластор почувствовал, как его тело разрывается изнутри, как боль пронзает каждую клетку. Горячая кровь побежала по копчику, стекая к позвоночнику и впитываясь в разорванную рубашку.       Отец отбросил хвост в сторону, как ненужный мусор.       Он взял пилу для костей. Аластор смотрел на неё, и его глаза расширились от ужаса. Он знал, что сейчас произойдёт. Он знал, что отец не остановится.       — Не двигайся, — сказал отец, приставляя пилу к основанию рожка. — Я хочу, чтобы срез был ровным. Красивым.       Пила вонзилась в рожок, металл начал разрезать кость. Боль была невыносимой. Она проникала в его череп, как огонь, разрывая его изнутри. Он корчился, дёргался, но гвозди держали его руки, не давая пошевелиться.       Отец пилил медленно, с наслаждением, слушая, как кость трещит под лезвием. Через несколько минут рожок отвалился, и отец отбросил его в сторону. Затем он взялся за второй.       Аластор чувствовал, как его сознание начинает туманиться. Боль была повсюду — в его горле, в голове, в туловище, в тонах и руках. Он больше не чувствовал своего тела. Только боль. Бесконечную, безжалостную боль.       Аластор лежал на полу, чувствуя, как кровь обволакивает его, как вторую кожу. Он не мог двигаться. Не мог говорить. Не мог слышать. Только смотреть в потолок и считать трещины. Это было единственное, что он мог сделать.

***

       Взгляд Джозефа, блуждающий по распростёртому телу Аластора, зацепился за что-то на его запястье — то, что он не замечал раньше, скрытое под слоями крови и грязи. Он медленно вернулся, присел на корточки и взял руку сына, поднося её поближе к свету лампы.       На запястье Аластора был браслет. Маленькие деревянные бусины, тёплые на ощупь, нанизанные на тонкую кожаную нить. Каждая бусина была покрыта искусной резьбой, складывающейся в буквы. А-Л-А-С-Т-О-Р.       — Что это? — спросил отец, его голос стал тихим, почти заинтересованным. Он провёл пальцем по бусинам, ощущая их гладкую поверхность. — Это что, подарок? Кто-то сделал это для тебя?       Аластор дёрнулся, пытаясь вырвать руку. Его глаза расширились, и в них мелькнул страх. Он не мог говорить. Не мог кричать. Но он мог двигать головой, и он отчаянно замотал ею, пытаясь сказать «нет». Пытаясь защитить браслет.       Но отец уже всё понял. Его улыбка стала шире, почти безумной.       — О, это что-то важное, да? — прошептал он, сжимая запястье Аластора. — Я вижу это по твоим глазам. Ты пытаешься защитить его. Как маленький мальчик, прячущий свою игрушку.       Он сжал браслет, чувствуя, как бусины впиваются в кожу Аластора.       — Кто тебе его подарил? — спросил он. — Твой король? Или, может быть, кто-то из твоих маленьких друзей? Та девушка? Та, которая называет себя принцессой ада? Чарли?       Аластор замер. Его глаза наполнились ужасом, и он снова замотал головой, пытаясь вырваться.       — Ах, — протянул отец, — значит, угадал. Чарли подарила тебе этот браслет. Какой милый жест. Она, наверное, думала, что ты ей друг. Что вы семья.       Он начал медленно, с наслаждением, снимать браслет с запястья Аластора, разрывая нить. Бусины посыпались на пол, разлетаясь в разные стороны, звеня о деревянные доски.       — Нет, — прошептал Аластор, но его голос был мёртв. Только беззвучный хрип вырывался из его горла. Он смотрел, как бусины катятся по полу, как они исчезают в щелях, как их затаптывают его собственные крысы.       — Ты думал, что ты часть их семьи? — спросил отец, поднимая одну бусину и раздавливая её пальцами. — Ты думал, что они любят тебя? Они просто используют тебя, Аластор. Ты — инструмент. Ты — оружие. И когда ты перестанешь быть полезным, они выбросят тебя. Как я выбросил твою мать.       Он раздавил ещё одну бусину, затем ещё. Каждая бусина лопалась под его пальцами, как маленькие пузырьки, уничтожая имя Аластора буква за буквой.       Он наступил на последнюю бусину, раздавливая её в пыль. Аластор смотрел на это, и внутри него что-то обрывалось. Последняя нить, которая связывала его с Чарли, с отелем, с семьёй, была уничтожена. Он больше не мог говорить её имя. Он больше не мог слышать её голос. Он больше не мог чувствовать её любовь.       Он был один.       Аластор лежал на полу, глядя на осколки браслета, которые валялись вокруг него. Он слышал, как его собственное сердце бьётся в груди. Медленно. Тяжело. Как будто оно тоже хотело остановиться.

***

      Джозеф склонился над ним, и в его руке был раскалённый прут. Он прижимал его к груди Аластора, плоть плавилась, издавая отвратительный шипящий звук. Но Аластор не кричал. Он смотрел в потолок и улыбался.       Сначала отец не заметил этого. Он был слишком сосредоточен на своей работе — на том, чтобы причинить боль, сломать его, уничтожить последние остатки его воли. Он прижигал его снова и снова, оставляя на его теле всё новые и новые следы.       Но Аластор не корчился. Он улыбался.       Отец поднял голову и увидел это. Улыбку. Широкую, почти безумную улыбку, которая растягивала разорванные губы Аластора, смешиваясь с кровью, которая стекала по его лицу.       — Что это? — спросил отец, и его голос дрогнул. — Ты улыбаешься?       Аластор не ответил. Точнее, не мог. Он просто смотрел на отца и улыбался. Его глаза, мокрые от слёз, горели алым огнём, но на его лице была улыбка. Она была странной, почти пугающей, но она была.       Отец нахмурился, и в его глазах мелькнула злоба.       — Ты смеёшься надо мной? — спросил он, сжимая прут. — Ты думаешь, что это смешно?       Аластор не ответил. Он просто продолжал улыбаться. Его губы дрожали, из уголков рта текла кровь, но улыбка не сходила с его лица.       Отец ударил его. Тяжело, в лицо. Голова Аластора дёрнулась в сторону, но когда он повернулся обратно, улыбка всё ещё была на его лице.       — Прекрати! — закричал отец, и в его голосе появилась паника. — Прекрати улыбаться!       — Нет.       Джозеф пошатнулся. Аластор не мог говорить. Тогда что это?       Он огляделся по сторонам. Радио. Ах, да. Точно. Как он мог забыть. Единственное, что не входит в силы и является бесполезным дополнением.        — Я не прекращу. Я дал слово. Я поклялся ей.       — Кому?! — закричал отец, хватая его за волосы и заставляя смотреть на себя. — Кому ты поклялся?!       Аластор посмотрел на него, в его глазах мелькнула искра. Искра воспоминания. Он вспомнил её — ту, которая всегда была с ним. Ту, которая любила его. Ту, которая умерла, защищая его.       — Ей, — прошептало радио, скрипя помехами — Моей маме. Я поклялся ей, что я не сдамся. Что я буду бороться. Что я улыбнусь, даже когда больно. Что я выживу. Ради неё. Ради себя.       Отец замер. Его глаза расширились, и он отпустил волосы Аластора.       — Ты можешь забрать мой голос, — хрипло звучало из динамика, улыбка Аластора стала шире. — Ты можешь отрезать мои уши, оставлять на мне ожоги. Ты можешь сломать моё тело. Но ты никогда не сможешь забрать то, что она дала мне. Она дала мне надежду. Она дала мне силу. Она дала мне любовь. И я никогда не предам её память.       — Ты безумен.       — Да. Ты сделал меня таким. Ты хотел уничтожить меня, но ты сделал меня сильнее. Ты сделал меня безумным. И я благодарен тебе за это. Потому что это безумие — единственное, что помогает мне выжить.       Отец поднял руку, чтобы ударить его, но Аластор не закрыл глаза. Он смотрел на него и улыбался. Улыбался с надеждой, с любовью, с верой в то, что он выживет.       Он вспомнил её лицо. Её улыбку. Её голос, который шептал: «Улыбайся, мой мальчик. Улыбайся, даже когда больно. Потому что улыбка — это твоё оружие. Это то, что они не могут у тебя отнять».       И он улыбался. Сквозь боль, сквозь слёзы, сквозь кровь. Он улыбался, потому что знал: она смотрит на него. Она гордится им. И он не подведёт её.

***

      Отец стоял у стола, глядя на радиоприёмник, который он только что вырвал из розетки. Его дыхание было тяжёлым, но он взял себя в руки. Он не мог позволить страху победить. Это был его дом. Его правила. Его сын.       Он повернулся к Аластору, который лежал на полу, тяжело дыша, с пустыми глазами. Отец подошёл ближе и присел на корточки рядом с ним. Его голос стал мягким, почти ласковым, но от этого он становился ещё более зловещим.       — Ты думаешь, что твой голос что-то изменил? — спросил он, поглаживая Аластора по голове. — Ты думаешь, что твоя маленькая демонстрация силы напугала меня? Нет, сынок. Это просто шум. Игрушки, которые я сломал. Как и всё остальное.       Аластор смотрел на него, его глаза, мокрые от слёз, горели ненавистью. Он пытался говорить через радио снова, но отец был прав — приёмник был вырван. Он был нем. Полностью. У него ничего не осталось.       — Сейчас ты просто кусок мяса, который лежит на полу и дрожит. Ты думаешь, что кто-то будет искать такое жалкое существо? Нет. Ты никому не нужен.       Аластор почувствовал, как внутри него начинает закипать что-то тёмное. Но он не мог остановить отца. Он не мог заставить его замолчать.       — И знаешь, что самое смешное? — сказал Джозеф, наклоняясь ближе к его лицу. — Твоя мать тоже была такой. Она думала, что может защитить тебя. Она думала, что её любовь достаточно сильна, чтобы остановить меня. Но она ошиблась. И ты ошибся. Ты всегда ошибаешься. Ты — неудачник. Ты — слабак. Ты — жалкое подобие того, кем должен был стать.       Каждое слово отца было как удар ножом. Они проникали в самую душу Аластора, разрывая его на части. Он чувствовал, как его тело начинает дрожать, как слёзы снова текут по его щекам.       — Пожалуйста, — прошептал он, но голоса не было. Только беззвучное движение губ. — Пожалуйста, остановись.       — Ты просишь пощады? — усмехнулся отец, повышая голос. — Ты думаешь, что я дам тебе пощаду? Ты — ничто. Ты всегда был ничем. И ты умрёшь ничем. Один. В этом доме. Никто не придёт за тобой. Никто не спасёт тебя. Ты умрёшь здесь. Как и твоя мать.       Аластор закрыл глаза, пытаясь отключиться от реальности. Он пытался уйти в себя, в ту тёмную комнату в своей голове, где его никто не мог достать. Но отец был везде. Его голос проникал в самые тёмные уголки его сознания.       — Твоя мать умирала на моих руках, — продолжал отец, его голос становился всё более громким и яростным. — Она смотрела на тебя, и в её глазах была только боль. Ты не смог спасти её. Ты даже не попытался. Ты стоял и смотрел. Как и сейчас. Ты всегда только смотришь. Никогда не действуешь.       Аластор открыл глаза, и в них вспыхнуло что-то новое. Что-то, что отец не видел раньше. Это не была злость. Это было отчаяние. Чистое, абсолютное отчаяние, которое переросло в безумие.       — ЗАТКНИСЬ! — закричал он, и голос прорвался сквозь разорванное горло. Он был хриплым, режущим, как звук ржавого ножа по стеклу. Кровь хлынула из ран на его шее, но он продолжал кричать. — ЗАТКНИСЬ, СУКА! ПРЕКРАТИ!       Отец замер, удивлённый тем, что Аластор снова смог говорить. Но он быстро пришёл в себя, и на его лице появилась насмешливая улыбка.       — О, ты снова можешь говорить, хотя твои связочки уничтожены, — сказал он, наклоняясь ближе. — Как трогательно. Но это ничего не меняет. Ты всё тот же слабый мальчик, который...       — ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ! — закричал Аластор, его голос срывался на хрип, смешиваясь с рыданиями. — ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ ИХ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ ЛЮЦИФЕРА! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ ЧАРЛИ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ МОЮ СЕМЬЮ! ОНИ ЛЮБЯТ МЕНЯ! ОНИ ЛЮБЯТ МЕНЯ, СЛЫШИШЬ?! ОНИ ЖДУТ МЕНЯ!       Он дёргался на полу, пытаясь вырваться из гвоздей, но они держали его. Кровь текла из его рук, из его горла, из его ушей, из его обрубков на голове. Он был весь в крови, весь в слезах, весь в отчаянии.       — ОНИ НЕ ЖДУТ ТЕБЯ! — заорал отец в ответ, его голос перекрывал крик Аластора. — ОНИ УЖЕ ЗАБЫЛИ ТЕБЯ! ТЫ ИМ НЕ НУЖЕН! ТЫ ВСЕГДА БЫЛ НИКЕМ! ТЫ УМРЁШЬ ЗДЕСЬ! ОДИН! БЕСПОМОЩНЫЙ! КАК ТВОЯ МАТЬ! КАК...       — НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ О НЕЙ! — закричал Аластор, его голос сорвался на вой. — НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ О МОЕЙ СЕМЬЕ! НИ О КОМ ИЗ НИХ! ОНИ ЛЮБЯТ МЕНЯ! ОНИ ЛЮБЯТ МЕНЯ! ОНИ...       Он не мог больше говорить. Его тело сотрясалось от рыданий. Он кричал, плакал, молил, просил. Его голос был хриплым, режущим, полным боли и отчаяния.       — ПРЕКРАТИ! — закричал он, его голос становился всё более высоким, истеричным. — ПРЕКРАТИ, БЛЯДЬ! ПРОШУ ТЕБЯ! ОСТАНОВИСЬ! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! Я НЕ МОГУ! ПОЖАЛУЙСТА!       Его голос сорвался на хрип, переходя в вой. Слёзы смешивались с кровью, стекая по его лицу, заливая шею, грудь. Он дёргался на полу, пытаясь вырваться из гвоздей, которые держали его руки. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только отчаяние. Чистое, бездонное отчаяние, которое заполнило каждую клетку его тела.       — ОСТАНОВИСЬ! — кричал он, его голос становился всё более пронзительным, как звук рвущегося металла. — ПОЖАЛУЙСТА! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! Я НЕ ВЫНЕСУ!       Отец стоял над ним, глядя на его корчащееся тело, и на его лице была улыбка. Он наслаждался этим зрелищем. Он наслаждался криками, слёзами, мольбами своего сына.       — ПОЖАЛУЙСТА! — крик стал таким громким, что стены начали дрожать. — ПОЖАЛУЙСТА! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! Я НЕ МОГУ! ОНИ ЛЮБЯТ МЕНЯ! ОНИ ЖДУТ МЕНЯ! Я НЕ МОГУ УМЕРЕТЬ ЗДЕСЬ! Я НЕ МОГУ!       И вдруг он почувствовал это.       Что-то внутри него начало двигаться. Что-то тёмное, огромное, что было заперто глубоко в его душе. Оно поднималось, как лава, вырываясь из самых глубин его существа.       Его тело начало светиться. Сначала слабо, потом ярче, пока зелёный свет не заполнил всю комнату, окрашивая её в неестественные, пугающие тона. Стены начали вибрировать, дрожать, как будто сам дом боялся того, что сейчас произойдёт.       Отец отступил на шаг, и его улыбка начала угасать.       — Что... — начал он, но не договорил.       Аластор поднял голову. Его глаза горели зелёным огнём. Чистым, слепящим, безумным. Он не контролировал это. Он не знал, что происходит. Он просто чувствовал, как магия вырывается из него, как будто кто-то открыл шлюзы, и энергия хлынула наружу.       — Нет, — прошептал отец, отступая ещё на шаг. — Нет, ты не можешь... ты не должен...       Но было поздно.       Аластор открыл рот, и из него вырвался звук. Это был не крик. Это была волна. Волна энергии, которая разнеслась по всему дому, разрывая стены, ломая мебель, уничтожая всё на своём пути.       Отец попытался убежать, но его тело было разорвано на части. Оно исчезло в зелёном свете, как будто его никогда не существовало. Дом начал рушиться, стены трещали, крыша проваливалась, пол прогибался.       И вдруг всё остановилось.       Тишина.       Полная, абсолютная тишина.       Аластор лежал на земле. Вокруг него было пусто. Ни стен, ни мебели, ни отца. Только пепел, который медленно оседал на землю, и пыль, которая кружилась в воздухе.       Он смотрел на небо. Серое, мутное, такое родное.       Он лежал на земле и смотрел на небо. На его губах появилась слабая улыбка.

Я жив.

      Вокруг была только пыль. Серая, мелкая, которая медленно оседала на землю, как снег. Ни стен, ни крыши, ни мебели. Ничего. Только пустота и тишина, прерываемая лишь его собственным, хриплым дыханием.       Аластор лежал на спине и смотрел в небо. Он чувствовал каждую клетку своего тела — разорванную, избитую, обожжённую. Он чувствовал кровь, которая всё ещё сочилась из его горла, из обрубков на голове, из тысяч ран, которые покрывали его тело.       Но он был жив.       Он попытался поднять руку. Она двигалась. Гвоздей больше не было. Они исчезли вместе с домом. Вместе с отцом. Вместе со всей болью, которая наполняла это место.       Аластор медленно, с трудом, перевернулся на бок. Его тело стонало от боли, но он заставил себя подняться. Сначала на четвереньки, потом на колени. Он тяжело дышал, чувствуя, как воздух врывается в его лёгкие, как кровь стекает по его лицу.       Он поднял голову и огляделся. Вокруг него была пустота. Только пепел, который кружился в воздухе, и обгоревшие остатки старого деревянного дома. Он был уничтожен. Полностью. Как будто его никогда не существовало.       Он смотрел на это и не верил своим глазам. Он не знал, что произошло. Он не знал, как это случилось. Он просто помнил крик, боль, отчаяние. И потом — вспышку. Зелёную, слепящую, которая уничтожила всё вокруг.       Он провёл рукой по своему телу, проверяя, что ещё осталось. Его пальцы коснулись груди, живота, ног. Всё было на месте. Израненное, но на месте.       И вдруг он заметил это.       На его запястье, чуть выше старого шрама от вырезанного имени отца, висел браслет. Тот самый браслет, который отец раздавил в своих руках, превратив бусины в пыль. Он был цел. Бусины были на месте, каждая из них сияла в тусклом свете, как будто ничего не случилось.       Он поднёс запястье к лицу, разглядывая браслет. Каждая бусина была на месте. Каждая имела свой узор и текстуру. Они были тёплыми на ощупь, как будто только что были сделаны.       Аластор провёл пальцем по бусинам, которые складывались в его имя. «ALASTOR». Он чувствовал каждую букву, каждую неровность, каждую деталь, которую Чарли вложила в этот подарок.

***

      Люцифер и Лилит шли по пустынной улице, и каждый шаг давался Люциферу с трудом. Он чувствовал Аластора. Где-то внутри, в самом центре его существа, пульсировала тёплая нить, которая вела его вперёд. Она была слабой, почти оборванной, но она была.       — Он здесь, — прошептал Люцифер, ускоряя шаг. — Я чувствую его. Он близко.       Лилит шла рядом, её лицо было напряжённым, но в глазах читалась решимость.       — Мы найдём его, — сказала она. — Мы уже почти у цели.       Они свернули за угол, и перед ними появился старый, обветшалый дом. Люцифер замер, глядя на него. Его сердце колотилось в груди, и он чувствовал, как внутри него закипает ярость и надежда одновременно.       — Он там, — выдохнул он, делая шаг вперёд. — Я знаю, что он там.       И вдруг — вспышка.       Сначала они почувствовали лёгкое напряжение в воздухе, как перед громом, а потом её.       Она была ослепительной, зелёной, как чистый свет, который вырывался из самого сердца ада. Она ударила из дома, разрывая его на части, и волна энергии отбросила Люцифера и Лилит назад, заставив их упасть на землю.       Люцифер закашлялся, чувствуя легкую боль в позвоночнике. Развеяв поднявшуюся пыль, он вскочил, чувствуя, как его тело вибрирует от силы взрыва. Он смотрел на дом, который исчезал прямо на его глазах, превращаясь в обломки, в пепел, в ничто.       — нет! — закричал он, бросаясь вперёд. — АЛАСТОР!       Он бежал через пепел, через пыль, через обломки, которые ещё падали с неба. Он не чувствовал боли, не чувствовал страха. Он чувствовал только отчаяние, которое разрывало его на части.       И вдруг он увидел его.       Аластор стоял посреди пустоты, его фигура медленно вставала с колен. Он был весь в крови. Его одежда была разорвана, кожа покрыта ранами и ожогами. Его лицо было искажено болью, но на нём была улыбка. Широкая, почти безумная.       Люцифер застыл на месте. Он не мог поверить своим глазам. Он смотрел на Аластора и не мог сказать ни слова. Только воздух, который вырывался из его лёгких, превращаясь в тихий, сдавленный звук.       — Люцифер! — Аластор поднял руку, махнув ему. Его голос был хриплым, но весёлым. Голосовые связки, как и браслет, восстановились непонятным образом. — Ты вернулся! Я так скучал, пока тебя не было! Ты даже не представляешь, как я скучал.       Люцифер стоял и смотрел на него. Его глаза бегали по телу Аластора, отмечая каждую рану, каждый ожог, каждую часть, которая была уничтожена. Он видел его горло — ещё разорванное, кровоточащее.       Лилит подошла к Люциферу и замерла рядом. Её лицо было бледным, как полотно, и она не могла вымолвить ни слова. Она молча смотрела на Аластора, в её глазах была боль.       — О, Боже мой... — единственное, что она смогла тихо выдавить, прикрыв рот ладонью.       — Вы что, не рады меня видеть? — спросил Аластор, его голос дрогнул. Он попытался улыбнуться шире, но это выглядело почти жутко. — Я думал, вы будете счастливы. Я же вернулся. Целый и невредимый.       Люцифер открыл рот, но не мог издать ни звука. Его руки дрожали. Он смотрел на Аластора и не знал, что делать. Он не знал, что говорить. Он видел его тело, которое было разорвано на части, но он пытался шутить. Он пытался быть сильным. Лилит, кажется, вообще выпала на секунду из мира.       — Аластор... — наконец прошептал Люцифер, но его голос сорвался. — Ты... ты...       — Я в порядке, — перебил его олень, его улыбка стала ещё шире. — Со мной всё хорошо. Видишь? Я стою. Я дышу. Я говорю. — он сделал шаг вперёд, только его ноги дрогнули. — Я просто... я просто немного устал. Но я в порядке. Я в полном порядке.       Он сделал ещё шаг, и его тело качнулось. Он попытался удержать равновесие, но не смог. Его ноги подкосились, и он начал падать.       — Я... я просто... Я обещал ей...       Он не договорил. Его тело обмякло, и он упал бы на землю, если бы Люцифер не бросился вперёд, подхватывая его в свои объятия.       — Чёрт, — Лилит шагнула к ним, придерживая Аластора за плечо. Только вот пальцы дрожали, никак не помогая.       — Нет, нет, нет, — прошептал Люцифер, прижимая его к себе. Его голос был полон паники и боли. — Аластор, пожалуйста, не закрывай глаза. Смотри на меня. Смотри на меня!       Аластор приоткрыл глаза, на его губах появилась слабая улыбка.       — Я... я не хотел, чтобы ты видел это, — прошептал он. — Я хотел... я хотел быть сильным. Как тогда.       — Ты сильный, — сказал Люцифер. Слёзы текли по его щекам. Лилит не выдержала, с тихим вздохом отворачиваясь. Её тело мелко тряслось. — Ты самый сильный из всех, кого я знаю. Но ты должен держаться. Пожалуйста, держись.       — Я не могу, — его глаза начали закрываться. — Я так устал. Я так долго ждал тебя. Я так долго...       Его голос затих.       — НЕТ! — закричал Люцифер, прижимая его к себе. — НЕТ, АЛАСТОР, НЕТ!       Но Аластор не отвечал. Он был без сознания, но он дышал. Слабо, прерывисто, но он дышал.       — Л-Люцифер, нам нужно отвести его в отель... Он же... Он же еле дышит! — Лилит топталась рядом, стараясь не смотреть на весь ужас. Она прикрывала лицо рукой, чтобы её слёзы не были видны.       Люцифер сидел на пепле, прижимая к себе израненное тело своего любимого. Он не знал, что делать. Он не знал, как спасти его. Он не знал, сможет ли он выжить.       Но он знал одно: он не отпустит его. Никогда.