Наказание.

      Аластор сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел на свою руку. На внутреннюю сторону запястья. На то место, где под слоями исцелённой кожи всё ещё проступал старый шрам. Буквы «J.O.S.E.P.H.». Вырезанные ножом. Оставленные навсегда.       Он водил по ним пальцем, чувствуя неровности, которые не могла стереть никакая магия. Он не знал, сколько времени он сидит так. Минуты. Часы. Это не имело значения. Его взгляд был прикован к этим буквам, к этим следам, которые отец оставил на нём. Снова.       Люцифер сидел рядом, его рука лежала на колене Аластора, но тот не чувствовал её. Он смотрел на шрам и думал о том, как отец вырезал его в первый раз. Как он кричал. Как он плакал. Как он просил пощады. И как отец не остановился. Как он никогда не останавливался.       — Аластор, — тихо позвал Люцифер. — Ты слышишь меня?       Аластор не ответил. Он продолжал смотреть на шрам, и его пальцы дрожали, касаясь каждой буквы. Он чувствовал, как его дыхание становится прерывистым, как слёзы снова подступают к глазам.       — Я ношу его имя на своей коже, — прошептал он. — Я ношу его внутри себя. Я ношу его в своей голове. Он всегда будет со мной. Всегда. Я никогда не смогу избавиться от него. Я никогда не смогу быть чистым.       Люцифер придвинулся ближе, и его руки обвили Аластора, прижимая его к себе. Он чувствовал, как его тело дрожит, как его плечи сотрясаются от беззвучных рыданий.       — Ты чистый, — он поглаживал его по спине, уткнувшись лицом в волосы. — Ты чистый, Аластор. Ты не грязный. Ты не виноват. Ты не должен нести эту вину. Ты не должен нести этот стыд.       — Он хотел, чтобы я всегда помнил, — Аластор зажмурился, заставляя слезинку скатиться по щеке. — Он хотел, чтобы я всегда знал, что я его. Он хотел, чтобы я никогда не мог забыть. И я не забыл. Я никогда не забуду.       Люцифер взял его руку и прижал к своей груди.       — Тогда... — задумчиво произнес он, глядя на пальцы Аластора. — Мы сделаем так, чтобы это имя больше не имело власти над тобой. Мы заменим его. Мы покроем его чем-то другим. Чем-то, что будет напоминать тебе о том, кто ты есть. О том, кто ты есть для меня.       Аластор смотрел на него, в его глазах мелькнула искра.       — Я не знаю, как быть с этим, — прошептал он. — Я не знаю, как быть счастливым. После всего.       — Мы научимся, — сказал Люцифер, целуя его в макушку. — Вместе. Шаг за шагом. Я буду рядом, пока ты не научишься. Пока ты не поверишь.       Аластор уткнулся носом в его плечо, чувствуя, как его дыхание становится ровным. Он всё ещё чувствовал боль. Он всё ещё чувствовал страх. Но он знал, что теперь он не один. И это было единственное, что имело значение.       Он снова посмотрел на свою руку. На шрам. На буквы «J.O.S.E.P.H.». Но теперь он смотрел на них по-другому. Не как на клеймо. А как на напоминание о том, что он выжил. О том, что он смог победить. О том, что он смог найти любовь.       И он знал, что однажды эти буквы перестанут причинять ему боль. Однажды он сможет смотреть на них и не чувствовать страха. Однажды он сможет жить. По-настоящему.

***

      Аластор сидел на кровати, взгляд был прикован к тарелке с едой, которую Люцифер поставил перед ним. Тёплый суп с овощами и зеленью. Пар поднимался над ним, и он чувствовал запах. Он знал, что это должно быть вкусно. Он знал, что Люцифер старался. Но он не мог.       Его желудок сжимался, а во рту всё ещё стоял тот вкус. Вкус грязи и пепла. Он чувствовал его, как будто это случилось только что. Как будто отец всё ещё держал его челюсть сжатой и заставлял глотать.       — Ты должен поесть, — тихо сказал Люцифер, садясь рядом с ним. Его голос был мягким, но в нём слышалась настойчивость. — Ты не ел уже несколько дней. Твоё тело нуждается в питании.       Аластор смотрел на тарелку, руки дрожали. Он хотел сказать Люциферу правду. Он хотел сказать ему, что не может. Что он боится. Что он чувствует себя грязным и сломленным, и что еда напоминает ему о том, что он пережил.       Но он не мог.       Он не хотел, чтобы Люцифер думал, что он слаб. Он не хотел, чтобы Люцифер думал, что он не пытается. Он не хотел, чтобы Люцифер видел его таким. Сломленным. Испуганным. Беспомощным.       Он взял ложку. Его пальцы дрожали, и он чувствовал, как холодный пот выступает на его лбу. Он поднёс ложку ко рту, но не мог открыть его. Его челюсть была сжата, как будто кто-то держал её силой.       — Аластор? — Люцифер наклонился ближе, голос стал тише. — Что случилось?       Аластор опустил ложку. Его руки дрожали, слёзы снова подступили к глазам. Он не мог сказать ему. Он не мог сказать ему, что он боится есть. Что он боится, что его вырвет. Что он боится, что Люцифер увидит его слабость и отвернётся.       — Я не могу, — прошептал он.       — Что? — Люцифер тревожно смотрел на него. — Ты не можешь есть?       Аластор покачал головой.       — Я не могу, — повторил он.       Люцифер смотрел на него, сердце сжималось от боли. Он не знал, что сказать. Он не знал, что делать. Он просто взял Аластора за руку и сжал её.       Аластор смотрел на него, видно нежность и любовь. Он чувствовал, как его тело начинает расслабляться, как его дыхание становится ровнее. Он знал, что исцеление займёт время. Много времени. Но он знал, что сможет пройти через это.       — Я боюсь, что ты уйдёшь. Я боюсь, что ты увидишь меня таким и уйдёшь.       — Я не уйду, — твёрдо сказал Люцифер, притягивая его к себе. — Я не уйду, Аластор. Я не уйду, даже если ты попросишь меня. Я не уйду, даже если ты будешь отталкивать меня. Я не уйду, даже если ты будешь ненавидеть себя. Потому что я люблю тебя. И я не позволю тебе утонуть.       Аластор уткнулся носом в его плечо.       Люцифер смотрел на него, чувствуя, как его сердце разрывается от боли. Он видел, как Аластор дрожит, как его пальцы сжимают простыни, как слёзы текут по его щекам. Он знал, что не может заставить его есть. Он знал, что не может заставить его забыть.       Но он мог попробовать.       Он медленно взял ложку из дрожащих рук Аластора, и его пальцы коснулись его пальцев. Он поднёс ложку к своим губам и попробовал суп. Тёплый, насыщенный, с мягким вкусом овощей. Он сделал это, чтобы показать Аластору, что он тоже пробует. Что они в этом вместе.       — Посмотри на меня, — сказал он мягко. — Посмотри на меня, ангел. Ты видишь меня? Я с тобой. Я здесь. Ты не один.       Аластор поднял голову и посмотрел на него. Его глаза были мутными, но в них была искра. Люцифер тепло улыбнулся.       — Я хочу, чтобы ты попробовал, — сказал он, поднося ложку к его губам. — Только один раз. Один глоток. Ты можешь сделать это. Я знаю, что ты можешь.       Аластор смотрел на ложку, дыхание было прерывистым. Он чувствовал, как его тело напрягается, как его страх поднимается из глубины. Он чувствовал вкус грязи и пепла во рту. Он чувствовал его.       — Я не могу...       — Ты можешь. Я знаю, что ты можешь. Я верю в тебя.       Аластор смотрел на него понял, что тот прав. Он медленно открыл рот, и Люцифер осторожно поднёс ложку к его губам. Тёплый суп коснулся его языка.       Аластор закрыл глаза. Вкус был мягким, тёплым, и он не был похож на грязь. Он не был похож на пепел. Он был похож на заботу. На любовь. На дом.       Он проглотил.       — Хорошо, — облегчённо выдохнул Люцифер. — Ты сделал это. Ты сделал это, солнце.       Аластор открыл глаза и посмотрел на него.       — Ещё, — прошептал он. — Пожалуйста. Ещё.       Люцифер улыбнулся, и его руки дрожали, когда он подносил ложку к его губам снова.       Они сидели так, в тишине, и Люцифер кормил его. Медленно, терпеливо, давая ему время.

***

      Аластор спустился в холл.       Это был первый раз, когда он вышел из номера после возвращения. Люцифер шёл рядом, не прикасаясь к нему — они договорились, что Аластору нужно пространство, нужно попробовать самому, — но его присутствие было ощутимым, как тёплая стена.       В холле было шумно. Как всегда. Чарли что-то обсуждала с Вэгги, сидя у камина. Энджел развалился на диване с бокалом в руке. Хаск стоял за барной стойкой, протирая стакан. Ниффти носилась по комнате, собирая что-то с пола. Лилит сидела в кресле с чашкой чая и книгой в руках.       Когда Аластор вошёл, шум стих.       Чарли подняла голову, глаза расширились. На её лице появилась улыбка — тёплая, искренняя, — но она не вскочила, давая ему время.       Первым нарушил тишину Энджел.       — О, наш оленёнок вернулся, — сказал он привычным игривым тоном. Но в нём не было обычной насмешки. — А мы уж думали, ты решил сменить отель на что-то более... захолустное.       Аластор посмотрел на него, на губах появилась слабая улыбка.       — Я бы сменил, — протянул он, ухмыляясь. — Но тут слишком удобные диваны. И тебя слишком легко дразнить.       Энджел усмехнулся, но его глаза были серьёзными.       — Дразни сколько хочешь, — сказал он, отпивая из бокала. — Только не пропадай так надолго. У нас тут скучно без твоих колкостей. И без твоих дурацких улыбок.       Хаск бросил стакан на стойку и подошёл ближе. Его взгляд был тяжёлым, но в нём не было злобы.       — Ты выглядишь как дерьмо.       — Спасибо, — хмыкнул Аластор. — Ты тоже.       Хаск фыркнул, но в его глазах мелькнула искра облегчения.       — Ты бы хоть поел, — буркнул он, отворачиваясь. — А то смотреть на тебя страшно.       Только вот он уже ел.       Ниффти подбежала к нему, её глаза горели безумным огнём.       — Хозяин! — с восторгом воскликнула она. — Аластор, я искала тебя! — она надула губы, цепляясь за его штаны. Принюхавшичь, она вылупила глазик. — ты пахнешь печеньем и страхом.       — Я рад, что тебе нравится, — хихикнул Аластор. — Я старался.       Чарли, наконец, встала и подошла к нему. Вэгги стояла рядом, но она молчала. Шарлотта ничего не сказала, лишь крепко обняла его.       — Добро пожаловать домой, — прошептала она.       Лилит подняла голову от книги и посмотрела на Аластора. Её взгляд был спокойным, но в нём была теплота. Она ничего не сказала. Просто улыбнулась. И этого было достаточно.       Аластор посмотрел на них. На этих существ, которые стали его семьёй. На этих людей, которые ждали его. На этих друзей, которые не задавали вопросов.

***

      Аластор сидел в холле на диване, чувствуя, как его тело начинает привыкать к шуму, к голосам, к тому, что он снова здесь. Энджел что-то рассказывал про свою новую съёмку, Хаск ворчал в ответ, Ниффти кружилась вокруг них, а Чарли улыбалась, глядя на всех и обнимая Вэгги. Это было почти нормально. Почти как раньше.       Люцифер стоял рядом, и Аластор чувствовал его присутствие — тёплое, защитное. Он знал, что король готов в любой момент вмешаться, защитить, увести его обратно в номер, если станет слишком тяжело. Но именно поэтому он должен был сделать это сам.       Аластор повернулся к Люциферу и посмотрел на него. В его глазах была решимость, которую он собирал по крупицам.       — Ты можешь идти, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Я справлюсь. Мне нужно... попробовать быть здесь. Без тебя. Хотя бы на час.       Люцифер нахмурился, и его рука сжала плечо Аластора.       — Ты уверен? Я могу остаться. Я просто посижу в углу и...       — Я уверен, — перебил его Аластор. — Я не могу всё время прятаться за тобой. Мне нужно научиться быть с ними. С собой. Пожалуйста.       Люцифер смотрел на него несколько секунд, в его глазах боролись желание защитить и уважение к его выбору. Он кивнул, медленно, и убрал руку.       — Хорошо, — вздохнул король. — Но если что-то пойдёт не так, если ты почувствуешь, что не можешь, ты знаешь, где я. Я рядом.       — Я знаю, — улыбнулся Аластор. — Иди.       Люцифер усмехнулся, но в его глазах была тревога. Он ещё раз сжал плечо Аластора, затем развернулся и направился к лестнице. Аластор смотрел ему вслед, чувствуя, как его сердце бьётся быстрее. Но он не позвал его обратно. Он остался.

***

      Прошло около двух часов. Аластор выдержал разговоры, выдержал шутки, выдержал даже объятия Ниффти, которые были слишком быстрыми и странными. Он устал, но он сделал это. Он продержался. Он почти чувствовал себя нормально. Почти.       Он поднялся к себе в номер (точнее, к ним), чувствуя, как его тело просит отдыха. Он открыл дверь, готовый упасть в объятия Люцифера... и замер.       Люцифер сидел на краю кровати с пультом в руках. На экране телевизора что-то мелькало — яркое, громкое, с криками и вспышками. Как только дверь открылась, он вскочил и быстро нажал кнопку выключения. Экран погас с тихим щелчком.       — Я не смотрел! — выпалил Люцифер быстро. — Вообще не смотрел. Я просто... проверял, работает ли он. Он работает. Всё в порядке. Я ничего не смотрел.       Аластор смотрел на него, не моргая. Он ненавидел телевизоры. Ненавидел всё, что было связано с Воксом. С экранами. С этим дурацким мерцанием, которое напоминало ему о статическом голосе, о медийной истерике, о том, как Вокс пытался уничтожить его.       Но он посмотрел на Люцифера. На его панику. На то, как он сжимал пульт, будто прятал улику. И вдруг он понял: Люцифер боялся. Боялся его реакции. Боялся, что Аластор разозлится. Боялся, что этот глупый телевизор станет ещё одной трещиной между ними.       — Ты смотрел телевизор, — медленно произнес Аластор с намёком на насмешку.       — Нет! — быстро ответил Люцифер, пряча пульт за спину. — Я просто... там было интересное шоу про грешников. Но я выключил. Сразу. Как только ты вошёл. Я знаю, что ты не любишь...       — Люцифер, — перебил его Аластор, делая шаг вперёд. — Ты можешь смотреть телевизор.       Люцифер замер. Его глаза расширились, и он уставился на Аластора, как будто тот только что сказал, что ад замёрз.       — Что?       — Можешь смотреть телевизор, — повторил Аластор, на его губах появилась лёгкая, почти ироничная улыбка. — Я не буду злиться. Я решил... дать шанс новым технологиям.       Люцифер смотрел на него, и его лицо медленно переходило от удивления к недоверию.       — Ты серьёзно? — спросил он, поднимая пульт, как оружие. — Ты разрешаешь мне смотреть телевизор? Ты, который готов был уничтожить любой экран, просто взглянув на него?       — Я тоже могу меняться, — ответил Аластор, садясь на кровать и снимая сюртук. — Кроме того, если я буду запрещать тебе всё, что мне не нравится, ты скоро начнёшь смотреть телевизор в ванной, чтобы я не видел. А я не хочу знать, что ты делаешь в ванной.       Люцифер усмехнулся.       — Ты невыносим.       — Ты тоже, — ответил Аластор, укладываясь на подушки. — Включай своё дурацкое шоу.

***

      — Только не это, — простонал Аластор, когда на экране замелькали знакомые огни новостного канала Ада. — Если сейчас появится его рожа, я выкину тебя вместе с телевизором в окно.       — Давай, давай, — Люцифер уже щёлкал пультом, переключая каналы с такой скоростью, что экран мелькал, как в кошмаре. — Вот этот точно не про Вокса. Это... — он остановился на канале, где показывали что-то яркое, с кораблём и музыкой. — О, я знаю это! Это человеческое кино. Очень старое. Моё любимое.       Аластор прищурился, глядя на экран. Там плыл огромный корабль, люди махали руками с причала, а какая-то женщина в шляпе кричала: «Я — королева мира!»       — Что это за ерунда? — спросил он, но любопытство уже начало шевелиться где-то внутри.       — «Титаник», — ответил Люцифер с такой гордостью, будто сам снял этот фильм. — Самая романтичная катастрофа в истории человечества. Корабль тонет, все подыхают, а двое влюблённых умирают вместе. Или нет. Один выживает. Спойлер.       Аластор смотрел на экран, и его брови медленно ползли вверх.       — То есть, — сказал он, — человечество сняло фильм о том, как кусок металла утонул, а люди замерзли в ледяной воде? И это считается романтикой?       — Ты просто не понимаешь, — отмахнулся Люцифер, усаживаясь поудобнее и притягивая Аластора к себе. — Это про любовь. Про то, как двое людей встретились на корабле, который должен был стать самым большим и непотопляемым, а вместо этого стал их могилой. Там есть сцена, где они стоят на носу корабля и обнимаются...       — Как мы сейчас? — перебил Аластор, приподнимая бровь.       Люцифер посмотрел на него, потом на экран, где главные герои как раз стояли на носу, раскинув руки.       — Хуже, — сказал он серьёзно. — У них ветер в волосах, а у нас — твоя вечная ворчливость. Но я люблю твою ворчливость.       Аластор фыркнул, но ничего не сказал. Он просто устроился поудобнее, положив голову на плечо Люцифера, и стал смотреть фильм. Прошло около двадцати минут. Корабль уже начал тонуть, люди падали за борт, оркестр играл что-то грустное, а Люцифер тяжело вздыхал на каждой трогательной сцене.       — Почему они не влезают на эту дверь? — вдруг спросил Аластор, приподнимая голову. — Там же места на двоих. Одна могла бы сесть, а другой — лечь, или наоборот. Но нет, они устроили драму. Человеческая глупость не знает границ.       Люцифер посмотрел на него, его глаза блеснули от смеха.       — Ты серьёзно? Ты обсуждаешь физику плавучести в фильме, где тонет корабль?       Аластор смотрел на экран, где уже начиналась сцена с дверью. Он нахмурился, когда Роза лежала на деревянной панели, а Джек висел в ледяной воде, почти вжимаясь в неё, пытаясь согреться.       — Ну вот опять, — сказал Аластор, приподнимаясь на локтях и тыкая пальцем в экран. — Я же говорил. Место есть. Она могла бы подвинуться, и они бы оба поместились. Но нет. Человеческая драма важнее логики.       Люцифер вздохнул, но его глаза были прикованы к экрану.       — Это не про логику, это про романтику. Она не могла подвинуться, потому что это разрушило бы драматический момент.       — Какой драматический момент? — возмутился Аластор. — Он просто замерзает, пока она лежит сверху и смотрит на него. Я бы на её месте давно подвинулась.       Люцифер покосился на него, глаза сузились.       — Ты бы подвинулся, да? — спросил он, в его голосе появилась странная интонация.       — Конечно, — ответил Аластор, не замечая ничего подозрительного. — Я бы спас и себя, и того парня, и ещё пару человек. Я бы не позволил кому-то умереть из-за глупости. А они лежат и смотрят на звёзды.       Люцифер медленно выпрямился, его взгляд стал тяжёлым.       — «Того парня», значит, — хмыкнул он. — Ты бы спас «того парня». Какого именно парня?       Аластор наконец заметил его тон и удивлённо посмотрел на него.       — Ну, того, который в воде. Джека. А ты думал, я говорю о ком?       — Я не знаю, — ответил Люцифер, его голос стал почти обиженным. — Может быть, ты говоришь о том, что спас бы любого парня, который оказался бы рядом с тобой. Может быть, ты уже приглядываешь кого-то на замену.       Аластор уставился на него, его глаза расширились от изумления.

...пиздец.

      — Ты... ты ревнуешь? К вымышленному персонажу? Который утонул больше ста лет назад?       — Он не утонул, он замёрз! — поправил Люцифер с жаром. — И да, я ревную. Ты только что сказал, что спас бы его, а потом, возможно, ты бы и...       — Я бы не стал с ним ничего делать! — перебил Аластор, вскидывая руки. — Я просто говорю о том, что в такой ситуации я бы не дал человеку умереть. Это не значит, что я хотел бы быть с ним.       — Но ты сказал, что он красивый, — Люцифер сузил глаза.       — Я не говорил, что он красивый! — возмутился Аластор. — Я сказал, что он герой, который пожертвовал собой, и это глупо, потому что можно было выжить вдвоём. Это совсем не то же самое!       — Ты думаешь, что он герой, — упрямо повторил Люцифер, скрещивая руки на груди. — Я так и знал.       Аластор смотрел на него, и внутри него боролось желание рассмеяться и возмутиться одновременно.       — Люцифер, это фильм! Это актёр, который играл роль! Он даже не настоящий!       — Мне плевать, — ответил Люцифер, отворачиваясь к экрану. — Ты не должен была смотреть на него так.       — Как?       — Как влюблённый.       Аластор закрыл глаза и медленно выдохнул. Затем он повернулся к Люциферу, взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя.       — Слушай меня, — сказал он твёрдо — Я бы спас тебя. Только тебя. Потому что ты — единственный, кого я хочу спасать. И если бы я был Розой, а ты — Джеком, я бы скинул эту дурацкую дверь в воду и помог тебе. Потому что я люблю тебя, а не какого-то актёра из старого фильма.       Люцифер смотрел на него, его глаза начали смягчаться.       — Правда?       — Правда, — ответил Аластор. — И если ты не перестанешь ревновать к Леонардо ДиКаприо, я выключу телевизор и заставлю тебя смотреть интеллектуальные игры.       Люцифер фыркнул, но его глаза уже улыбались.       — Это был самый красивый и самый неправильный комплимент, который я слышал, — сказал он.       — Держи его в своём дневнике, — ухмыльнулся Аластор. — Пункт сорок девятый.       И они рассмеялись, обнимаясь в кровати, под тихий шум телевизора, который уже показывал что-то другое, бессмысленное и яркое. А им было плевать. Они были вместе. И это было главное.

***

      Ночь опустилась на отель, тяжёлая и тихая. Люцифер спал рядом, его дыхание было ровным и спокойным, рука лежала на груди Аластора, согревая его даже во сне. Аластор лежал с закрытыми глазами, пытаясь провалиться в темноту, но она не пускала его.       А потом он провалился.       Он открыл глаза. Перед ним был старый дом. Тот самый. С облупившимися обоями и скрипучими половицами. Он стоял в коридоре, воздух был холодным, как в могиле. Вокруг было тихо. Слишком тихо. Аластор хотел развернуться и уйти, но его ноги сами понесли его вперёд. К кухне.       Он не хотел идти туда. Он знал, что там. Но тело не слушалось.       Кухня была тёмной. Только лунный свет пробивался через грязное окно, выхватывая из темноты силуэты. Старый стол. Стулья. И на полу — она. Мать. Она лежала лицом вверх, её глаза были открыты. Мёртвые. Пустые. Кровь расплывалась под ней, тёмная, густая, как патока.

Блядь. Нет.

      Аластор замер. Он хотел закричать. Он хотел побежать. Но его ноги не двигались. Он смотрел на неё, внутри что-то обрывалось. Он знал этот день. Он помнил его. Но что-то было не так. Что-то было неправильно.       Он посмотрел на свои руки.       Они были в крови. Красной, липкой, тёплой. Она стекала по его пальцам, капала на пол, смешиваясь с кровью его матери. Он поднёс руки к лицу и увидел, что они дрожат. Что они держат нож. Тот самый нож, которым отец резал овощи. Которым он вырезал своё имя на его руке.

Нет... Нет. Нет! НЕТ!

      Аластор открыл рот, но звук не выходил. Он хотел сказать, что это не он. Что он не мог. Что он любил её. Но слова застряли в горле, как тогда. Как всегда.       — Это ты, — раздался голос за спиной. Холодный, зловещий, знакомый до тошноты. — Ты убил её. Ты всегда хотел этого. Ты ненавидел её за то, что она была слабой. За то, что не защитила тебя. Ты хотел, чтобы она умерла. И ты сделал это.       Аластор медленно повернул голову. В дверях стоял отец. Человеческий. Грязный, небритый, с той же маслянистой улыбкой. Он смотрел на него, и его глаза горели торжеством.       — Ты не лучше меня, — сказал он. — Ты такой же. Ты всегда был таким.       Аластор смотрел на него, его руки дрожали. Он хотел бросить нож. Он хотел убежать. Но он не мог.       — Нет, — прошептал он. — Я не убивал её. Ты убил её. Это ты. Я...       — Нет. Это ты. Посмотри на свои руки. Посмотри на её лицо. Ты хотел этого. Ты всегда хотел этого.       Аластор смотрел на свои руки. На кровь. На нож. На мать, которая лежала на полу с открытыми глазами. И внутри него что-то рушилось. Он не знал, что правда. Он не знал, что ложь. Он только знал, что он здесь. И что он виноват.       Он упал на колени, нож выпал из его рук, звякнув о пол. Он смотрел на свои пальцы, на кровь, которая не смывалась, его дыхание стало прерывистым.       — Я не хотел, — прошептал он, слёзы потекли по щекам. — Я не хотел. Я любил её. Я любил её...       — Ты убил её, — повторил отец, его голос эхом разносился по кухне. — Ты убил её. Как ты убил меня. Как ты убьёшь всех, кого полюбишь. Ты — убийца, сын. Это твоя суть.       Аластор закрыл глаза, чувствуя, как его тело начинает дрожать. Он слышал шаги отца, которые приближались к нему. Он чувствовал его дыхание на своей шее. Он чувствовал его руки, которые сжимали его плечи.       — Нет... Нет, мама... Пожалуйста... Нет... Я не мог...       — Проснись, — прошептал отец. — Проснись и посмотри, что ты наделал.       Аластор проснулся с криком.       Звук вырвался из его горла, как ржавый, раздирающий вопль. Он дёрнулся, пытаясь вырваться из объятий простыней, и чуть не свалился с кровати — его плечо уже свисало за край, когда он вцепился в матрас, удерживая себя. Его тело было мокрым от пота, дыхание — рваным, прерывистым, будто он только что вынырнул из ледяной воды. По щекам текли слёзы, горячие и солёные, смешиваясь с каплями пота, стекающими по вискам.       Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, и он смотрел на свои руки, проверяя их на свету луны. Чистые. Без крови. Только трясущиеся пальцы, которые сжимали простыни с такой силой, что костяшки побелели.       Рядом заворочался Люцифер. Он поднялся на локте, сонный, моргающий, его золотые глаза были мутными и тяжёлыми. Взъерошенные волосы торчали в разные стороны, голос был хриплым и вязким от сна.       — Мф... Ангел? — произнёс он, в его голосе не было тревоги — только недоумение. — Что случилось? Ты упал?       Аластор не мог говорить. Он смотрел на свои руки, его дыхание было таким частым, что казалось, он вот-вот задохнется. Слёзы всё ещё текли, и он не мог их остановить.       — Ал, — повторил Люцифер, его голос стал чуть более осознанным. Он сел на кровати, потянулся, чтобы коснуться плеча Аластора, но тот отдёрнулся, как от удара. — Тебе приснился кошмар? Что ты видел?       Аластор покачал головой, его челюсть была сжата так сильно, что зубы скрипели. Он не мог сказать ему. Он не мог сказать ему, что видел свои руки в крови. Что он думал, что убил свою мать. Что голос отца шептал ему, что он ничтожество, что он не заслуживает любви.       — Ничего, — выдавил он. — Просто сон.       Люцифер замер. Он смотрел на Аластора, и его сонное лицо медленно начало меняться. Недоумение уступало место чему-то другому — чему-то, что Аластор не мог распознать в темноте. Обиде. Тихой, глубокой обиде.       — Просто сон? — переспросил Люцифер. — Аластор, ты кричал. Ты чуть не свалился с кровати. Ты плачешь. И ты говоришь мне, что это просто сон?       Аластор не ответил. Он сидел, сжавшись, поджав колени к груди, и смотрел в пустоту перед собой. Его руки всё ещё дрожали, и он чувствовал, как внутри него что-то закрывается. Как дверь, которую он захлопывает перед лицом Люцифера.       Люцифер настороженно смотрел на него. Он потёр лицо рукой, пытаясь проснуться, и его голос, когда он заговорил снова, был тихим, но в нём слышалась боль.       — Ты не доверяешь мне, — вздохнул он — Ты не доверяешь мне достаточно, чтобы рассказать, что тебя мучает. Я думал... я думал, что у нас это обоюдно. Я думал, что мы делим всё. А ты просто сидишь и молчишь, как будто я — чужой.       Аластор замер. Его дыхание сбилось, и он чувствовал, как каждое слово Люцифера впивается в него, оставляя глубокие следы. Он хотел сказать ему, что это не так. Хотел сказать, что он просто не может. Что слова застревают в горле. Что он боится, что если расскажет, то сломается окончательно.       Но он ничего не сказал.       Люцифер подождал. Секунду. Две. Надежда в его глазах медленно угасала, и он вздохнул — долгий, тяжёлый выдох, который прозвучал как поражение.       — Ладно. Ты имеешь право не рассказывать. Я не могу заставить тебя. Но просто... — он замолчал, подбирая слова. — Просто мне обидно. Я думал, что мы дошли до того места, где ты можешь мне доверять. А ты всё ещё считаешь меня чужим.       Он отвернулся, лёг обратно на кровать и натянул одеяло до плеч. Его спина была напряжённой, он не обернулся, чтобы посмотреть, что делает Аластор. Он просто лежал, глядя в стену, его дыхание было таким же тяжёлым, как у Аластора.       Аластор сидел неподвижно. Его тело всё ещё дрожало, слёзы всё ещё текли по щекам. Он смотрел на спину Люцифера и чувствовал, как его сердце разрывается на части. Он хотел подползти к нему, обнять его, сказать, что он любит его и что он просто не может говорить об этом.       Но он не мог.       Он просто сидел, чувствуя, как тишина заполняет комнату, как стена между ними становится всё выше и выше. И он не знал, как её сломать.       Люцифер не спал. Он лежал с открытыми глазами, глядя в стену, и чувствовал, как внутри него разрастается холодная пустота. Он слышал дыхание Аластора — такое же прерывистое, как его собственное, — и хотел повернуться к нему, обнять, сказать, что он не злится. Но обида всё ещё была там, внутри, как заноза, которую было слишком больно трогать.       Они лежали в молчании, и ни один из них не знал, что делать.       Тишина была тягучей, как патока. Она заполняла комнату, оседала на стенах, на мебели, на их телах. Аластор сидел неподвижно, глядя на спину Люцифера. Свет луны падал на его плечи, на золотые волосы, и Аластор чувствовал, как внутри него разрастается пустота.       Он чувствовал вину. Она была тяжёлой, как камень, который он носил в груди веками. Люцифер делился с ним всем. Своей радостью, своей грустью, своей болью. Он рассказывал о прошлом, о том, как пал с небес, как создавал ад, как строил свою империю. Он говорил о настоящем, о своих страхах, о своих надеждах. Он говорил о будущем — о том, каким они могли бы быть вместе.       Его мысли были открыты, как книга. Его душа была на виду.       А Аластор не рассказывал ему ничего. Ни слова о том, кем он был при жизни. Ни слова о том, что он чувствовал. Ни слова о той боли, которую он носил в себе с самого детства.       Он смотрел на спину Люцифера и чувствовал, как его сердце сжимается. Он хотел сказать ему всё. Он хотел, чтобы Люцифер знал. Но слова застревали в горле, как камни.       Прошло несколько минут. Или часов. Аластор не знал. Он просто сидел и смотрел на спину Люцифера. Он вытер их тыльной стороной ладони, и его дыхание стало ровнее. Он больше не всхлипывал.       И он решился.       — Мне было пятнадцать, — начал тихо, почти беззвучно он.       Он не знал, слышит ли его Люцифер. Он не знал, спит ли он. Возможно, он говорил в пустоту. Но ему нужно было сказать это. Ему нужно было вытащить это наружу.       — Мы с мамой однажды поссорились. Точнее... — он замолчал, подбирая слова. — Ну, переходный возраст, всё такое. Гормоны шалили, я реагировал на всё остро. Как-то я пришёл домой. Весь в крови, ссадинах. Я тогда гонялся за своей жертвой, но она оказалась не такой уж беспомощной. Мама начала допрашивать меня, переживать, выпытывать, кто посмел такое сделать. Я сорвался. Сказал ей, что я уже не маленький и не нужно меня опекать.       Он замолчал, его дыхание стало глубже.       — Следующие несколько дней я игнорировал её. Я видел, что ей больно. Я видел, как она пыталась подойти ко мне, как она хотела поговорить. Но я не мог переступить через себя. Я был подростком, я был глупым, я был злым. Я не знал, что это последние дни, которые я провожу с ней.       Его голос дрогнул, и он замолчал. Он смотрел на спину Люцифера, и ему казалось, что он спит. Что он не слышит его. Но он продолжал.       — В один день я пошёл на олимпиаду. Или на соревнования. Я уже не помню. Я уехал на час-два. Получил золото, как всегда. Вернулся домой счастливый. Я хотел пойти к маме и обрадовать её. А там, может быть, и помириться. Я думал, что мы сможем поговорить, что я смогу извиниться за свою глупость.       Он захлопнул рот, сдерживая слёзы.       — Но дома меня ждал только холодный труп, кровь и обещание ада на всю оставшуюся жизнь.       Он сглотнул, чувствуя, как его голос срывается.       — Она тогда защищала меня. Отец был за что-то зол на меня. Наверное, на то, что я существую. Не важно, за что. Он хотел меня наказать, но она не дала ему. Она начала с ним ругаться. Даже слово «развод» прозвучало. Я не знаю, что именно она сказала, но он сорвался.       Он закрыл глаза.       — Он взял нож. У неё было тридцать четыре ножевых ранения. Тридцать четыре. Я знаю это число, потому что я считал. Я стоял и смотрел на то, как нож снова и снова вонзается в её плоть. Я видел, как она падала. Как её глаза тускнели. Как она улыбалась мне. Последними словами она просила его не трогать меня.       Слёзы текли по его щекам, он не мог остановить их.       — А я так и не извинился перед ней, — прошептал он. — Я так и не сказал ей, что люблю её. Что она была права. Что она была моим светом. Я был слишком гордым. Слишком глупым. И она умерла, думая, что я ненавижу её.

Я так виноват.

      Он замолчал. Он не знал, слышит ли его Люцифер. Он не знал, спит ли он. Но ему нужно было сказать это. Ему нужно было вытащить это наружу.       И он сидел в тишине, чувствуя, как его слова повисают в воздухе, как они начинают заполнять комнату.       И тут Люцифер, с тяжёлом вздохом, перевернулся на спину, уставившись в потолок. Его тело было напряжено, жилка на шее дёргалась. Он часто моргал, неровно кусая щеку.       Люцифер не ответил сразу. Он лежал неподвижно, глядя в потолок.       Аластор ждал. Он ждал хоть какого-то слова. Хоть какого-то знака.       Люцифер молчал.       Прошла минута. Две. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. Аластор чувствовал, как его тело начинает дрожать, как его страх возвращается. Он сказал слишком много. Он открылся слишком сильно. Он испортил всё.       И вдруг Люцифер заговорил. Его голос был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась боль. Такая глубокая, что Аластор замер.       — Я такой идиот, — сказал Люцифер, его глаза всё ещё были прикованы к потолку. — Я такой чёртов идиот.       — ...Что?       — Я сидел там, обижался на тебя, — продолжал Люцифер, его голос стал чуть громче, но в нём всё ещё была боль. — Я думал, что ты не доверяешь мне. Я думал, что ты считаешь меня чужим. А ты... ты нёс это в себе всё это время. Ты нёс это один. И я даже не догадывался.       Он замолчал, его дыхание стало прерывистым. Он поднял руку и провёл по лицу, стирая слёзы, которые Аластор не видел.       — Я давил на тебя, — сглотнул он, сжимая кулаки. — Я требовал, чтобы ты открылся мне. Я говорил тебе, что я делюсь всем, а ты не делишься. Но я не знал... я не знал, что ты носишь это в себе. Что ты нёс это один всё это время.       Аластор смотрел на него, его сердце сжималось.       Прошло несколько секунд. Или минут. И вдруг он почувствовал это — руку Люцифера. Она медленно, осторожно, коснулась его пальцев.       — Люцифер, — начал он, но король перебил его.       — Нет, — твёрдо сказал Люцифер. — Ты не должен был говорить мне это. Ты не должен был рассказывать мне это, чтобы я понял. Ты не должен был чувствовать себя виноватым за то, что ты не можешь говорить об этом. Я должен был понять сам. Я должен был ждать. Я должен был быть терпеливее. Прости меня, пожалуйста. Я виноват. Я придурок.       Аластор хотел сказать, что это не так. Он хотел сказать, что Люцифер не виноват. Что он сам должен был открыться раньше. Что он сам виноват в том, что нёс это в себе.       Но он не мог.       Он просто сидел. Он чувствовал, как Люцифер сжимает его руку, как его пальцы переплетаются с его пальцами.       Люцифер повернулся на бок, глядя на Аластора, который всё ещё сидел, сжавшись в комок, его плечи дрожали от беззвучных рыданий. Король смотрел на него, и в его глазах была такая боль, такая любовь, что казалось, она может заполнить всю комнату.       — Аластор, — мягко позвал он.       Аластор поднял голову, его глаза, мокрые от слёз, встретились с глазами Люцифера. Он чувствовал себя разбитым, пустым, открытым. Он вытащил наружу то, что прятал веками, и теперь не знал, что делать с этой пустотой.       — Иди сюда, — прошептал Люцифер. Его рука медленно поднялась, приглашая, не принуждая. — Иди ко мне.       Аластор смотрел на него, и внутри него боролись страх и желание. Он боялся прикосновений. Он боялся, что его коснутся, и он снова почувствует грязь на своей коже. Но он видел глаза Люцифера, и в них не было осуждения. Только любовь. Только принятие.       Он медленно, неуверенно, придвинулся ближе. Его тело всё ещё дрожало, и он чувствовал, как его руки трясутся, когда он протянул их к Люциферу. Король обнял его, прижимая к себе, не давая ему ускользнуть.       — Я здесь, — мягко произнёс Люцифер. — Я держу тебя.       Аластор уткнулся носом в его грудь. Он чувствовал тепло Люцифера, его руки, его дыхание. Он понимал, как его страх начинает уходить, как его боль начинает утихать. Его взгляд упал на руку, где в свете луны угадывалось имя отца. Но оно больше не пугало его. Больше нет.       — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я люблю тебя, Люцифер.       — Я тоже, солнце, — ответил Люцифер, целуя его в макушку. — Я тоже.