Не ты

Я сижу на синем пластиковом стуле и стараюсь удерживать ноги на одном месте, иначе я непременно начну на нем раскачиваться, представляя себя на палубе бушующего среди моря корабля. Оказывается, между желанием жить и суровой правдивой реальностью есть тонкая грань, и стоит тебе ее пересечь, пусть только и мысленно, и тебе уже не хочется мириться с настоящей действительностью. Ты уже готов сражаться как будет угодно, чтобы только избежать уготованной тебе судьбы, и не позволить весам правосудия, направленным впервую очередь на тебя, свершить небесную кару. Боюсь ли я своего отца или его приспешников? Когда он выйдет из тюрьмы, за мной вновь возобновятся преследования. Быть публичной личностью и засветиться на тупом шоу Кэти Фердинанд и остаться замеченным — это не должно меня хоть как-то удивить. Ведь если так подумать, то это просто необходимость вернуться к старому образу жизни. Боюсь ли я раздражающих цифр, приходящих на мой мобильный телефон, не наделенных никаким смыслом? Нет, это просто цифры, такие я видел в учебниках по точным наукам. И если кто-то хотел меня напугать, возомнив себя киллером-убийцей из дешевого романа, то ему стоило постараться получше. Ничто так не придает аппетита перед охотой, как хорошее, расчетливое преследование, как мне сказала Лола, и это отчасти дало мне раньше положенного понять способ мышления таких людей. Пытаться запугать и выбить из жертвы остатки рассудка, чтобы она, сжавшись, жаждала в углу своей смерти — вот какой должна быть твоя жертва. Например, мысли о моем отце в детстве даже доводили меня до нервного припадка, а пара неудачных стычек с людьми, посланными, чтобы доставить меня к нему, еще долго навещала меня в кошмарах. Но я рос, и чувство безмерной тревоги потихоньку притуплялось. Я не перестала чувствовать опасность или страх, просто все превратилось в опасность и страх. Понятие дома размылось и стерлось, а ощущение безопасности и необходимой передышки было давно забыто. Но тут появились Лисы: Ваймак, Эндрю, зарядивший мне клюшкой между рёбер, и Аарон, который навязывал свою компанию. Неприятно это признавать, но с каждым днём стало появляться всё больше вещей, от которых отказаться с приближением финального матча становится всё сложнее. Иногда я действительно думаю, что всё это — мои действительно больные, головные выдумки: и цифры, будто обратный отсчёт, которые приходят с неизвестных номеров, даже если я блокирую предыдущий; и пересмотр дела Натана Веснински; и тот нелепый подарок в стиле Лолы на запотевшей плитке душевой. Вкрадчивый, опасный и выжидающий, взгляд Рико, с другого конца стадиона так, что прожигало спину. Могло ли всё это мне на самом деле привидеться? Может, на одном из матчей меня так сильно приложили снарядом, что я просто всё ещё валяюсь в какой-нибудь больничке и вижу ещё один дурной сон? Тогда бы это объяснило, почему разговор с Аароном на крыше обернулся для меня погружением в болезненную правду из прошлого. Но что, если мне хоть на секунду поверить в то, что сказал Аарон, и постараться избавиться от растущего в моей голове страха из-за мрачных красок? Тем самым это бы означало равносильный отказ от инстинкта самосохранения. Всё равно, что застыть посреди автострады, когда на тебя со всей скоростью мчится большой грузовик. Отец не станет за мной гнаться. Первым делом, когда он выйдет из тюрьмы и узнает, что Мэри мертва, он настолько будет опечален её смертью, что не будет в состоянии действовать. Лисы выиграют этот чертов матч, а Рико, увидев это, раз и навсегда утеряет свою былое славу и величие, если хоть часть из этого у него когда-нибудь была. Возможно, даже к лучшему, мне будет, если удастся как следует преподать Рико отдельный урок, чтобы он ни разу не думал больше соваться и трогать лисов, в особенности Эндрю. Ох, Эндрю, Эндрю. Дрю. Иногда я думаю о том, какой могла бы быть моя жизнь, если бы он не засадил мне клюшкой по ребрам в Милпорте. В какой стране я бы сейчас был, и как бы я продолжал бежать, наверное, никогда не останавливаясь. Возможно, такая жизнь рано или поздно свела бы меня с ума. Одно время и без Лисов мне было тяжело удерживать здравый рассудок, что бы вообще тогда было, если бы я остался без простой человеческой поддержки и людей, с которыми могу находиться в одной комнате и быть уверенным, что нож не придёт мне между ребер. В этот список Эндрю даже при самом дружелюбном раскладе не входил. Разговоры о Лисах сразу возвращают меня ко второй мысли. Точнее, ко второму, совершенно не инфернальному существу, сидящему сейчас под моим боком. Аарон. Что же, может, этот парень и впрямь умеет удивлять. И это не про то, что в нем все-таки сохранились какие-то зачатки чего-то хорошего и доброго. Я морщусь, когда приходится произнести последнее слово. Может, мне стоило порадоваться за него? Все же Аарон не был поглощен злобной душой маленького сварливого карлика. Но, возможно, я просто был благодарен ему за то, как он принял правду, и как спокойно я рассказал ему эту правду. Это не случилось против моей воли, и мне не играли с ним вопросы. Он не должен был мне ничего взамен, и, более того, он не угрожал мне расправой, что, возможно, я усмехаюсь, не было похоже на Аарона по определению. Я просто рассказал ему, потому что этого захотел — захотел потому что… он сказал, что волнуется за меня? Звучит горько, и как-то неприятно на языке. Будто другие Лисы никогда не волновались за меня. Будто я не испытывал похожего чувства, когда от этого виновато щемит в груди, когда ты хочешь сделать всё, чтобы не заставлять дорогих тебе людей волноваться, но не можешь поступить иначе. Но его волнение, будто немного отличалось. То ли голос, то ли глаза, как у побитого котенка, но волновался он так, что противно от этого ныло в желудке, будто я съел что-то нехорошее. И не то чтобы это было чем-то неприятным, скорее чем-то более волнительным, отчего немного сбивалось дыхание. Но знать же, как не дышать, нереально, правда? Поэтому мне нет нужды переживать об этом. Я не мог дать этому объяснения, но почувствовал необъяснимую потребность поделиться с ним частью своего прошлого, как бы это ни было опасно для нас обоих. Осознание сказанного только позже настигло меня, когда всё ненужное было уже произнесено. Утешало лишь, что я точно помнил, что не упоминал никаких конкретных деталей и вещей, поэтому надеялся, что не смог навредить Аарону той частью правды, которую поведал. Больше, пожалуй, мне, наверное, будет от этого вреда, когда об этом узнает Эндрю. Не думаю, что ему понравится, что я хожу и рассказываю все секретики.       — Нил, ты следующий, — шепчет Аарон, но его голос выделяется среди прочих. Я растерянно поднимаю на парня глаза и с опозданием понимаю, что пропустил все слова, которые были сказаны до этого, только потому, что ушёл слишком глубоко в себя. Ах, точно. Да. Мы во что-то играли. Пожалуй, я буду жалеть лишь от того, что пропустил именно ответ Аарона.       — Итак, Нил, — Брэдон тоже обратил внимание, что я немного растерялся, когда очередь дошла до меня. Поэтому он отстукивает ручкой по деревянному планшету и повторяет свой вопрос, который озвучил ещё перед началом игры. — Как бы выглядел твой главный страх? Точно, сегодняшняя тема же — страхи. Иногда я думаю, почему в жизни мне так удивительно не везёт. Может, в прошлой жизни я был президентом или выиграл крупную лотерею и спустил все деньги в казино. Хотелось бы очень надумать, удивительно надумать и сказать, что Аарон стоял на коленях и умолял, просто умолял меня, чтобы я пошёл с ним, но тогда это будет самый наглый обман, который только может быть. Я уже давно хотел сходить с ним по кое-каким своим личным причинам, а ещё чтобы посмотреть, как моих желейных червячков из банки для пожертвований так нагло вытащили. Оставили без домика — не удивлюсь, если узнаю, что их ещё выкинули в мусорную урну. Просто тема попалась совсем неудачная. Я ведь знал, что здесь бывают довольно шутливые и безобидные темы. К примеру, на прошлой неделе они обсуждали цвета, а ещё две недели назад, если судить по рассказам Аарона, чем грозят шерстяные носки при постоянной носке, и что может случиться с человеком, если забыть вынуть свою вставную челюсть на ночь. Иногда темы были какие-то определённые, обозначенные Брэндоном, или те, которые шли согласно плану, но иногда занятия были более расслабленного формата и не предполагали ничего конкретного. К примеру, участники могли просто делиться своими воспоминаниями о прошедшей неделе. Какая жалость, что я не попал именно на второй формат встречи, тогда я бы мог услужливо промолчать в тряпочку и не сказать ничего лишнего. Я сжимаю в руках твёрдый зелёный мяч. Предположительно, что именно он служит снарядом для тенниса. Я смотрю на него, не отрываясь, и представляю, как распиливаю свою голову вдоль и поперёк, пытаясь выудить оттуда самое безопасное воспоминание, которое бы мог рассказать вслух перед всеми. Что-то, что похоже на страх, но не сильно близкое к реальности. Не сильно надуманное, чтобы у меня хватило времени закрыться, прежде чем они почувствуют обман.       — Боюсь пауков, — я усмехаюсь, но стараясь придать своей улыбке насильно горький и скорбный вид, именно такой, каким мне запомнилось лицо Элисон, когда она морщилась и просила меня поймать паука, забравшегося под их кровать. Может, для пущей уверенности, мне следует показать, что я и правда этого боюсь, но я не могу приложить для этого достаточно усилий. — Нет ничего хуже этих ребят. Рути улыбается, но только глазами, а Стивен хмурится. Оливия — единственная, кто вслух подвергает мои слова сомнениям.       — Правда? — ее тон навряд ли можно посчитать доброжелательным, но я не думаю, что это из-за моих слов; будем считать, что и до этого она была не особо положительно настроена. И если остальные, условно говоря, понимали, что давить на того, кто не был готов рассказывать правду, было полностью его выбором, пусть и неоправданно глупым, то это не считалось таковым, если дело касалось Оливии. Я хмурюсь и передаю мяч сидящей по правую руку от меня Джесс. Джессика должна была быть той, кто начал этот круг из самых абсурдных, а иногда и действительно правдивых страхов, и была той, кто его замкнул.       — Что же, в любом случае, если кто-то запутался и не уверен по поводу своего страха, — подчеркивает Брэндон, поочередно смотря на нас всех, и тогда Оливия тоже обращается взглядом к нему, — то будет чудесная возможность проработать этот образ во время нашего творческого задания. Какой ужасный день. Мало того, что тема, очевидно, была подобрана будто назло мне, так еще и элементы, как сказал доктор в начале, «арт-терапии»? Уж не так сильно я верю в то, что малюканье красками и мелками запросто избавит от пули, нацелившейся в твой лоб. Джессика немного больше рассказывает про свой страх. В основном у нее все ее тревоги касаются семьи, что, на самом деле, неудивительно. В отличие от Джессики, которая сильно переживает по этому поводу, я не вижу ничего плохого в том, чтобы беспокоиться за своих близких, в разумной, конечно, мере. К моему удивлению, очередь не заканчивается на Джессике. К этому же делу, кажется, подкрался Брэндон, и это мне чертовски нравится, что даже на правах «мозгоправа» он никогда не отказывается участвовать в таких мероприятиях наравне со всеми. Вот бы сюда Добсон и посмотреть, что интересного она бы могла рассказать, а если был бы еще и Эндрю, к примеру, на пару с Кевином, то эту встречу можно было бы никогда не заканчивать.       — Что же, теперь у каждого будет минут двадцать, чтобы изобразить то, как выглядит ваш страх, — напоминает Брэндон, проговаривая наше основное задание, и с громким скрежетом отодвигает казалось легкий и, тем не менее, самый скрипучий стул. Хотя где в стуле может скрипеть злочастный пластик? — И мы его позже обсудим, — заключает доктор, и я запоздало замечаю, что все начинают подниматься со своих мест. — Вы можете использовать материалы, которые есть на столах в этой комнате, или взять что-то из ящика для дополнительных занятий. Я смотрю, как часть участников направляется к полке, смысл названий, которых я с трудом разбираю. «Изо-те-ра-пия» — запоздало читаю я по слогам, пытаясь осмыслить написанное. Для меня лечение от болезни долгое время существовало лишь в виде легкой фразы, которую можно было лепить на все беспокоящие и зудящие раны — «поболит и пройдет». Таблетки же, или волшебные пилюли, являлись прямым проявлением слабости, так что неудивительно, что силу разговора и волшебного магического исцеления с помощью творчества я воспринимал с трудом. Впрочем, мне не мешало верить, что кому-то помогает и такое. Я никогда не думал, что у меня будет место, которое я смогу назвать домом, и люди, которым я смогу доверять. И посмотрите, где я сейчас. Я встаю самым последним, пропуская представление со скрипящим стулом и направляюсь к полке с материалами, где уже все успели побывать, кроме меня. Перед тем, как заходить в отдельную зону этого кабинета, надо снять обувь. Не знаю, кто придумал такое правило, но полы в этой части просторного кабинета были застелены коврами, пусть и не с объемным, а с коротким, но мягким ворсом. Я наклонился и избавился от обуви, стараясь отвлечься от чужого взгляда, который мог почувствовать на себе, если бы только постарался обернуться и осмотреться. Здесь есть бумага, как обычная для принтера, так и пара цветных листочков, и карандаши с фломастерами различных цветов. Некоторое время я смотрю на ассортимент, но решаю долго на этом не задерживаться и беру первое, что попадается под руку — это белый лист и черный мелок. Пусть я и не совсем понимаю, что мне придет в голову изобразить, почему-то кажется, что именно этого набора мне хватит. Моя задумка, скорее всего, будет скупа на содержание. Я занимаю место за столом где-то в самом углу, у стены, возле длинного панорамного окна. Несмотря на то, что это здание напоминает сарай, мне очень нравится расположение этого сарая, а вид из этого окна открывается на небольшой подлесок. Уверен, здесь очень красиво вечером. Представляя, как послеполуденные лучи солнца пробиваются сквозь раскидистые и пушистые ветки елей и хвои и разливают свет по кабинету, становится даже как-то тепло на душе. Преимущества этому месту добавляет то, что этот стол — один из немногих, которые мне кажутся свободными и внушающими безопасность. Ножка стула предательски скрипит по полу, не застеленном, маленькому оставшемуся крохотному островку неприкрытого ковровым покрытием, и я привлекаю к себе ненужное внимание, в котором я нисколько не нуждался. Вроде мы с Аароном не ссорились, но взаимно решили друг от друга отделиться на время выполнения задания. Избегаю взгляда других и смотрю на настенные часы с желтой моськой, улыбающимся мне своим циферблатом. Что же, двадцать минут — это не так много и не так мало. Мне лишь будет достаточно нарисовать что-то такое, чтобы я потом мог хоть как-то сносно объяснить, и что не смогло бы поставить меня в неловкое положение перед всеми. Может, нарисовать гигантского паука в мегаполисе, поедающего маленьких людишек, а в глазах ему нарисовать такие лазеры, чтобы он мог прожигать кого захочет на расстоянии?       — Нил? — женский голос отвлекает меня от размышлений, и черный мелок чуть еле дергается в руках. Я поднимаю голову и сталкиваюсь глазами с Джессикой. Кажется, не все понимают, что я выбрал это место не спроста и просто жажду уединения. — Я сяду здесь? — я вижу в её руках желтый листочек и набор цветных карандашей, другой рукой она обхватывает спинку пластикового стула, будто я уже дал своё молчаливое согласие, но кажется, она также готова сдать назад, если я только покажу ей, что не желаю ничьей компании в данный момент. Мне не хотелось бы, чтобы Аарон присутствовал при том, как я буду промывать себе мозги, но, может быть, если это Джессика, то мне должно быть чуть спокойнее, потому что я знаю, что она никогда не будет спрашивать меня о том, что может потревожить. Пожалуй, она слишком сильно научилась считывать эмоции других, пытаясь обуздать и понять свою милую семейку.       — Конечно, — в конце концов я даю своё согласие, не думая, что пожалею об этом больше, если бы вместо Джессики здесь была бы Рути, или кто-то из тех, с кем мне делить один общий стол было бы тяжелее.       — У тебя все в порядке? — вежливо интересуется она, раскладывая канцелярские принадлежности по столу. Я замечаю в ее руках еще и тюбик с блестками. Кто бы мог подумать, что для отображения своего страха потребуется еще и глиттер. Мне хочется улыбнуться. Если бы моя задумка хоть немного соотвествовала этому, я бы непременно им воспользовался. Я киваю, и от моего внимания не ускользает, как она начинает что-то выводить на своем желтом листочке, пока я сижу в ступоре, зажав пальцами мелок. Что же, хоть кому-то из нас повезло в том, что он может совмещать и делать два дела сразу.       — Почему ты спрашиваешь?       — Мне кажется, что вы с Аароном немного повздорили, — она немного понижает голос и делает задумчивое лицо, прикусывая нижнюю губу. Я смотрю больше на нее, чем себе в листок, пытаясь понять, о чем она думает.       — Это не так. Конечно, абсолютно это не так. После разговора на крыше всё стало как нельзя лучше, и прекратились задумчивые взгляды и попытки препарировать меня, как лягушку на столе, и произвести вскрытие. Но вместе с тем Аарон занял определённую дистанцию. Теперь я видел, что он стал будто вести себя более осторожно, менее привычно и более обдуманно, будто… он стал думать, прежде чем что-то сказать? Звучит абсурдно, я этого не отрицаю, но никакой другой версии мне в голову не приходило. И это совершенно мне не нравилось. Как будто правда проложила между нами огромную пропасть, каньон, который не в силах перепрыгнуть он или я. От этого я чувствовал себя более уязвимо, хотя и должен был относиться спонтанно. Это часть правды, которую я боялся показывать остальным, которую отчасти знал только Эндрю, но отношение которого ко мне никак не менялось от этого, и Аарон, который держался на расстоянии только, чтобы не сделать ещё хуже.       — Я рада, если это не так, — она вырывает меня из моих мыслей.       — Почему?       — Приятно узнать, что у твоих друзей всё хорошо, — она с лёгкостью пожимает плечами, будто это самый простой ответ на вопрос, и не стоило даже и думать. Отношение Джессики к происходящему вокруг не может не трогать. Это кажется чем-то умилительно трогательным, и мне хотелось бы чуть меньше мыслей в своей голове, чтобы спокойно произнести такие глупости. На самом деле, есть ещё одна глупость, о которой я хочу узнать. Я кручу мелок в руках, представляя, как можно его отправить в полёт и дать ему долететь до затылка Аарона.       — Джесс, — я обращаюсь к ней, делая свой голос чуть тише, — раз ты эксперт по части друзей, могу ли я спросить тебя о кое-чём?       — Эксперт? — она улыбается, и я вижу, как это её тронуло. — Ну уж, нет. Но кое-что в человеческих отношениях всё же понимаю. Что тебя интересует? Я поднимаю голову и краем глаза смотрю на Аарона, то есть на его плечи и спину. И в этот момент как нельзя больше рад, что он сел ко мне спиной. По крайней мере, на спине у него нет глаз, и если он поднимет голову, мне ничего не будет, ведь я очевидно не столкнусь с ним взглядом.       — Что может значить, — я кручу в руках мелок, но в итоге оставляю его на край стола, — если одному из твоих друзей не нравится, когда ты общаешься с кем-то другим? Сейчас, когда рядом сидела Джессика, Аарон не то что проявлял нотки враждебности, но и даже не смотрел в нашу сторону. Просто стоит вспомнить, каким подозрительно враждебным становилось его лицо, когда речь заходила о моём общении с Лукасом. Я искренне не понимал, в чём проблема. В том, что мне подвернулся человек, кто-то не из компании Лисов, с кем бы я мог общаться? У меня не было проблем с самооценкой или острой нужды или нехватки компании, но было просто приятно провести время с человеком, который тебя понимал и принимал твои интересы, и то, каким угрюмым, закрытым засранцем порой я был. Так я на время мог забыть обо всём том, что преследовало меня в моей же голове, пусть и эгоистично подвергая окружающих людей опасности. Я видел, как эта проблема росла и крепла постепенно, и до поры до времени не обращал на это внимания. Тут настал такой момент, что пройти мимо просто не получится. Кажется, Аарон просто взорвётся, если узнает, что Лукас предложил мне на следующей неделе посмотреть с ним футбольный матч. Я ни разу не смотрел футбольные матчи вживую, поэтому мне показалось это чем-то интересным, хотя бы просто чтобы сравнить его с экси. Мне бы не хотелось, чтобы Аарон мог испортить эту встречу своими неадекватными вспышками бурной агрессии, заставив меня убирать пепел от его извержения, как пепел маленького бытового вулкана, после того как он узнает о предстоящей встрече. Я поднял лицо и взглянул на Джессику. Она некоторое время молчала, будто обрабатывая мой вопрос.       — Хм. То есть, ты имеешь в виду… Давай я немного перефразирую твой вопрос, — она откладывает один из карандашей в сторону, но только чтобы взять другой, — что значит, если твоему другу не нравится, когда ты общаешься с кем-то другим? Я медленно киваю, пытаясь осмыслить сказанное и почувствовать, не жалею ли я вообще, что завёл разговор на эту тему.       — Это может быть просто ревность, — сухо отвечает она и точит один из цветных карандашей.       — Ревность? — я пробую это слово на вкус.       — Клянусь, — она сделала очень серьёзное и строгое лицо, какие бывают обычно у учителей, когда они готовы отругать своих учеников за что-то, — я ни за что не поверю, что ты первый раз об этом слышишь.       — Я слышал. Да, — я начинаю поспешно оправдываться, но на самом деле медленнее, чем должен, чтобы это звучало достаточно убедительно, — но я не совсем понимаю, что это значит. — В моей голове «ревность» — это что-то такое, что один человек никак не может испытать, или то, что лично происходит только в многосерийных сериалах, которые смотрит Ники, многосерийные они потому, что страдают в них все, в том числе и зрители.       — Тяжело будет объяснить это, используя только пару слов, — она прикладывает карандаш к губе, — но если упростить всё до одного предложения — это страх перед потерей близкого для тебя человека.       — Что-то я не помню в словарике рядом со словом «смерть» слово «ревность». Она мотает головой.       — Иногда мы боимся потерять кого-то, но не из-за страха смерти. — да уж, такое тяжело мне будет представить. — Преградой в отношениях между людьми может служить расстояние, занятость другими вещами или людьми…       — И когда люди это чувствуют, что им кого-то не хватает из-за другого человека, они испытывают… ревность? Джессика кивает.       — Это сложное чувство, — она всё ещё что-то чирикает на своём листе, но разобрать рисунок вниз головой я не в силах, — и очень нехорошее.       — Ты испытывала это?       — Да. Много раз. Когда мы только начали встречаться с моим будущим мужем, я очень ревновала его ко всем, — кажется, ей самой стыдно, что приходится произносить это, — но моя ревность не становилась поводом для агрессии, скорее всего, я просто расстраивалась и уходила в себя.       — Это звучит ещё сложнее, — я поджимаю губы, пытаясь осмыслить сказанное Джесс.       — А, ну ещё, — кажется, она вспомнила ещё какую-то часть рассказа, слушателем которого она хотела бы, чтобы я был, — и когда маленькой была, помню, нечто похожее испытывала, когда теряла своих близких друзей. Так что дружеская ревность тоже бывает, — сказала она то ли чтобы меня успокоить, то ли чтобы подчеркнуть какой-то факт. Мне оставалось только лишь кивнуть и просто ей поверить на слово. Предложение Джессики, подсунуть самую абсурдную мысль на свете, что Аарон и правда ревнует меня к Лукасу — звучало забавно. Настолько бы она ни была нелепа и ужасна, это бы объяснило некоторые вещи. Но понимание этого факта не избавляет меня от того, что я не знаю, как ему помочь, не говоря уже о том, что мне самому не хотелось бы и дальше наблюдать за его неконтролируемыми вспышками этой нехорошей эмоции, о наличии которой я только недавно узнал.       — Я, — руки сцепляются в замок, не замечая, что один из мелков оказался где-то на другом конце стола, и я тоже делаю голос тише, будто мы с Джессикой не просто обсуждаем человеческие эмоции и один из спектров их проявления, а планируем захват мира, — могу ему как-то помочь?       — Ему? Ну, — она наносит финальные штрихи на свою картинку, покрывая её розовыми блёстками, — это не то чтобы твоя вина…       — Что это вы тут, секретничаете? Джессика застывает с банкой блёсток в руках, и я тоже поднимаю голову, чтобы посмотреть на подошедшую Оливию. Не то чтобы я не предсказал её появление, заметив периферийным зрением, как она подходит ближе, но ступор Джессики меня немного озадачил.       — Ничего, — они прикусывают губу и позволяют Оливии сесть рядом с ней на стул. Джессика поднимает на меня глаза, будто пытаясь понять, как я отношусь к тому, что к нам присоединилась Оливия, но я просто пожимаю плечами. Если бы я попытался возразить, я бы только привлёк кучу ненужного внимания.       — А что рисует Нил?       — Ничего, — отвечаю я и возвращаюсь к тому, чтобы продолжить водить мелком в руках по листку, делая вид, что всерьёз думаю над этой задачей.       — Скучно, — Оливия предвигает к нам свой листок, и мне только сейчас бросаются в глаза её длинные пальцы, вытянутые суставы и неровный чёрный цвет ногтей. — А что вы скажете на счёт этого?       — Символично, — хмыкает Джессика, и пусть из уст кого-то другого это могло звучать как неловкость в силу того, чтобы не захотеть обидеть своего собеседника, то она говорит это как искренний комплимент.       — Мне нравится, как нарисовано. Я пытаюсь вспомнить, какой страх был у Оливии, когда она говорила о нём, потому что совсем не могу понять, почему у неё на рисунке нарисована дверь. Всё, что мне остаётся, это просто похвалить технику исполнения, потому что дверь и правда похожа на дверь.       — А хотите узнать, что у других? — Оливия перегибается через стол, и я вижу, как под чёрным воротом футболки дёргается кадык. Теперь мы точно похожи на клуб маленьких заговорщиков.       — Эй, это некрасиво, — Джессика пытается приструнить её. — Пусть для нас это будет сюрпризом.       — Тогда я скажу что-то, что рисует Райн, начинается на «сково» и заканчивается «рода». Джесс закатывает глаза, а Оливия довольно хмыкает, подкладывая ладонь под щеку. В конце концов, она видит, что мы реагируем на эту новость со сдержанностью, в действительности не пожелав обсуждать чужие рисунки, пока они сами не захотят нам их продемонстрировать. Мне бы точно не хотелось знать, что у Аарона, если бы он не был готов со мной этим поделиться.       — Нил, — Оливия снова обращается ко мне по имени, будто нарочно подчёркивая, какие мы с ней приятели.       — Мм? — мычу я, не отрывая голову от листа. Времени остаётся не так много, и мне действительно нужно нарисовать уже хоть что-то, чтобы не выглядеть идиотом, который за двадцать минут не нарисовал ничего.       — Так кто там, к кому, и что ревнует? Мелок в моих пальцах ломается на две части. Всё, что я слышу, это голос Джессики, ругающей Оливию, как нашкодившую девочку.       — Так и знала, что ты подслушиваешь, — она журит её, — обязательно лезть в чужие разговоры пятой точкой? — и тыкает мелком. — И когда только успеваешь?       — Я проходил просто мимо вас к кулеру, чтобы попить воды, и услышал этот разговор, — она усмехается и смотрит на нас, будто случайно застала на месте преступления. — Ой, Нил. Прости. Это что, была какая-то тайна?       — Нет, — ровным и спокойным голосом отвечаю я, хотя в этот момент, в этой комнате находится человек, который, я хотел бы, чтобы меньше всего знал об этом.       — Отлично. Тогда позвольте вмешаться. — будто если бы я дал свой письменный отказ, это бы могло сработать и остановить Оливию. — Если ты испытываешь ревность к кому-то настолько сильную, что не можешь справиться с собой, то ты просто зацикленный кусок дерьма с низкой самооценкой, который не видит ничего, кроме себя.       — Очень мило, — выплёвывает Джессика, как бы говоря, что она не злится. — Спасибо. То же самое скажешь и про меня?       — А, нет... Ты просто неуверенная в себе милашка.       — А что насчёт сильной любви, когда ты привязан к человеку настолько, что не можешь с этим справиться? — Джессика снова делает выпад.       — Ну, тогда вам просто нужно поговорить об этом и не копить лишнего в себе. Если отношения между вами крепкие, то прийти к компромиссу не составит труда.       — На удивление, ты говоришь здравые вещи.       — Да, кто бы сомневался.       — Хорошие друзья тоже могут набраться смелости, чтобы поговорить о проблемах или возникших конфликтах между ними, Нил, — добавляет Джессика. — И если вы такими и окажетесь, то проблем возникнуть не должно. Я прикусил губу. Хорошие ли мы на самом деле друзья? Уж не знаю. Осталось лишь только это проверить.

***

      — Ты не хочешь пойти посмотреть футбольный матч в эти выходные? Смотря на выражение, застывшее на лице Аарона, когда я задавал этот вопрос, можно было лишь сделать вывод, что я спросил нечто глупое и несуразное. На самом деле, я так и не набрался сил, чтобы поговорить напрямую об этой всей неприятной ситуации, возникшей между ним и его неприязнью к одному конкретному человеку. Я всё ещё не верил в додумки и цепкие предположения Джессики, хотя где-то там, на подкорке серого вещества, я понимал, что она может оказаться права. Сомнений, с каждой минутой, будто становилось меньше.       — Ты что, головой ударился, Нил? — лицо Аарона выглядело до смешного пренебрежительным. Он оторвал взгляд от учебника, чтобы удостовериться, что я говорю всерьёз. — Какой ещё нафиг футбол?       — Матч между двумя студенческими командами, — я принялся дословно пересказывать слова Лукаса, выдавая краткую выдержку, — и если бы ты мог пойти со мной, было бы здорово. Аарон, зажав обложку книги в руках, некоторое время просто молча пялился в пустоту, как зависший электроприбор. За тридцать секунд он от силы моргнул раза два. Не то чтобы я считал.       — Я согласен, — в итоге еле слышно признаётся парень, и на несколько секунд я чувствую внутри себя что-то вроде облегчения.       — Хорошо, — я киваю, и уже иду в сторону двери. Не очень бы хотелось, чтобы кто-то стал свидетелем того, как я вымаливаю Аарона пойти со мной на футбол. Да, предательство похлеще интереса Кевина к другим экси-командам, — Значит, я, ты и Лукас идём в это воскресенье. Все вместе, — выдаю я на вздохе. — Уверен, мы отлично повеселимся.       — Да, мы отлично… — он встаёт со своего места и, закрывая книгу, останавливается на несколько долгих секунд. — Стой. Лукас? А он здесь при чём?       — Признаться по правде, это отчасти была его идея, — я создаю видимость безразличия, почесывая затылок, хотя и не чувствую, что сделал что-то плохое. Только потом мне пришлось попросить вклиниться в нашу компанию ещё и Аарона, моего мелкого злобного друга-карлика, как я иногда в шутку называл его. — Это же ничего, что нас будет трое?       — Ничего. Просто замечательно, Джостен, — цедит сквозь зубы Аарон, но я упорно игнорирую любые негативные вибрации. — Чем больше, тем веселее, верно? На его последние слова я никак не реагирую. Время до воскресенья пролетает незаметно. Дни сменяют друг друга, кошмары, где я всё-таки решаюсь позвонить своему дяде, сменяются кошмарами на тему того, где я умираю в подвале затхлого дома в Балтиморе, подвешенный как пленник в тюрьме. Удивительно, как детская память способна до мельчайших деталей запоминать такие жуткие места. Я с трудом мог вспомнить пару ласковых слов, которые мне удалось услышать от матери, но вот точно вспомнить, как выглядел отец, мне не составило труда. Утром судного дня я всё же заставляю себя собраться с мыслями. По крайней мере, сегодня я должен выглядеть не таким рассеянным, как обычно после кошмаров. Я тру лицо руками и смотрю на крохотный огонек на боковой панели телефона, извещающий меня о новом сообщении. Какой-то больной ублюдок всё никак не успокоится. Даже когда благодаря простым советам Ники, без прямого описания проблемы, мне удалось заблокировать получателя, цифры с неизвестного номера всё равно продолжали поступать. Только уже с другого. Создавалось ощущение, реши я и вовсе избавиться от телефона, они начнут мне приходить с почтовых открыток или красными надписями под дверью общежития. Развлекается ли так Рико или мой больной отец решил немного утолить свой аппетит перед «праздничным блюдом»? Я сглотнул ком в горле, когда страх волнами начал наступать на гарнизон моего рассудка. Почерк Лолы. Уж не мне было сомневаться в её излюбленной манере доносить до своих жертв, что им осталось недолго. Даже в детстве я чувствовал, что уже тогда она забавлялась моим парализующим чувством страха, накрывающим меня с головой. Что уж говорить о настоящем. Она бы пришла в восторг, увидев, как я отмываю стену в душевой, параллельно мысленно пытаясь снять с себя кожу ногтями. Но Лола сама по себе не была проблемой; одна, без своей стаи последователей, она была лишь моим детским кошмаром, который, пусть и мечтал всё детство настигнуть меня и съесть целиком. Сейчас, звучит глупо и самоуверенно, но как и то, что я до сих пор заставляю себя дышать равномерным темпом — она не была для меня настоящей проблемой. Проблемой лишь... Я встряхнул головой, отгоняя ненужное раздражение. Паника, как и бессмысленные волнения, мне ни к чему. Ничего из этого не способно меня защитить. Раз я решил остаться с Лисами до конца, значит, я должен позволить случиться тому, что случится, и бегать до конца своей жизни — не самый лучший вариант потратить драгоценное время и так и не прийти ни к чему. Тихонько двигаясь по ковровому покрытию, я подошёл к комоду, некоторое время разглядывая вещи внутри и решая, что же я смог бы надеть на сегодняшнюю игру. Если бы это была игра в экси, а не другой вид спорта, которым я никак до этого не интересовался, то вопрос даже не стоял бы. Фирменной продукцией, причём с разными командами, связанной с экси благодаря одному человеку, была полна одна из комнат. Но поскольку я иду как зритель и смотреть один из других видов спорта, то мне стоит одеть что-то более повседневное и выдержать какую-то меру, чтобы меня не сочли безумным футбольным фанатиком. Я бесшумно, чтобы не разбудить Мэтта, достаю из своего ящика потёртую и жизнь повидавшую синюю футболку с длинным рукавом и брюки со свободным кроем, которые держатся на мне благодаря толстому ремню, который я как-то вытащил из джинсов Ники (неинтересная и по-своему нудная история). И плевать мне хотелось на подступающую, как раскалённые камни, ожидающую нас впереди летнюю жару. Всё же это лучше, чем потом оказаться излишне нервным и дёрганным из-за того, что один из шрамов может оказаться виден. Не знаю почему, но прежде чем покинуть комнату, я придирчиво осматриваю своё отражение, стараясь, чтобы глаза излишне долго, в попытках разглядеть чего на самом деле нет, не впивались в голубые хрусталики. Думаю, глаза отца, которые я получил только благодаря трёхклятой генетики, не должны были быть важной частью того, что меня должно было беспокоить, хотя это меня и беспокоило. В конечном итоге я берусь зачесать темные пряди волос назад, собирая их в крохотный хвостик. Может быть, стоило послушать Элисон, когда она говорила о том, что мне следует постричь волосы? Или хотя бы получить у неё ещё несколько советов по укладке волос. Сейчас мне ничего не остаётся, кроме как признать своё поражение или ещё раз позорно попытаться зачесать их назад. Ну, уж нет. Не стану я делать того, что делает Мэтт, проводя лишние двадцать минут в ванной на то, чтобы уложить их в подобие законченной причёски. Когда я возвращаюсь в комнату, сонный сосед смотрит на меня со своего места и устало потирает всё ещё слезящиеся после сна глаза. Что же, это не я так поздно вернулся со свидания с Дэн, и потому не выспался.       — Куда в такую рань, Нил? Разве сегодня не гребаное воскресенье? «Гребанное» здесь, наверное, и скорее всего, звучало лишь для того, чтобы подчеркнуть, как за эту неделю нас замучил Кевин со своими экспресс-тренировками, пытаясь, если не вылепить из нас воронов, то вторых троянцев уж точно. Серьёзно, возможно, Ники был прав, Кевину стоит перекрыть доступ в интернет, чтобы он перестал пускать слюни на Джереми Нокса, а Эндрю стоило перестать потакать всем его затеям.       — Я договорился посмотреть футбольный матч с Лукасом, — я хватаю со стола телефон, пушистый брелок всё ещё неловко качается в виде гигантской подвески, и ощупываю карманы брюк, проверяя, не забыл ли я что-то ещё. Мэтт кратко кивает и удивлённо мычит, когда до него будто что-то доходит.       — Аа, тот чувак, который не нравится Аарону, — протягивает он, и я немного удивляюсь тому, что это кто-то ещё заметил. Значит, это не было совсем безобидной маленькой деталью. — Но почему так рано?       — Дорога займёт достаточное количество времени, — я всё ещё не мог поверить, что просто доверяю Лукасу настолько, чтобы он вёз меня куда-либо, хотя это было первым по сути, что для меня и сделал. Смиренное согласие с этим произошло ещё до того, как я узнал, что Аарон всё же поедет с нами. Не знаю, что в этой ситуации могло быть и хуже: мой страх может настигнуть меня совершенно необычным образом, или тем, что Аарон воткнёт палочку от футбольного флажка Лукасу в то место, откуда она не должна торчать. В смертоносности Аарона, как и в яде гадюки, я почему-то не сомневался. — Да, и мы можем прогуляться до матча.       — Этот парень, — Мэтт проводит пальцем по губам и взъерошивает волосы. — Он тебе нравится?       — Что? Мой мозг, кажется, совершенно не вовремя, начинает трактовать слова Мэтта как нечто другое, с иным посылом. Мой сосед по комнате замечает сконфуженное выражение у меня на лице и спешит себя поправить.       — Ну, я имел в виду, — если это оправдание и попытка забрать свои слова назад, то одна из самых провальных, — в смысле, никогда не видел, чтобы ты общался с кем-то не из «Лисов». Оттого я не думал, что ты ищешь чьей-то компании. — Я не ищу чьей-то компании. Мы просто иногда, — я пытаюсь подобрать более подходящее слово, но в итоге выходит что-то ещё более нелепое, — тусуемся вместе. — Понятно, — Мэтт сам себе кивает, будто бы решая для себя что-то. — Хорошей игры тогда. — Спасибо. Я кладу мобильный в карман брюк и расфасовываю пару купюр по карманам, в спешке обыскивая комнату. На всякий случай в один из оранжевых потёртых кроссовок я припрятал свой экстренный набор на все случаи жизни. Не знаю зачем. Может, если мне захочется показать, как я умею мастерски открывать все двери, или владею маленьким складным ножом. На выходе из общежития я встречаю Аарона, что на самом деле неудивительно. Мы договорились встретиться здесь ровно в десять, а часы на моём неразряженном телефоне показывают без одной минуты от положенного времени. Вот кто и что, а я был не единственным в полной боевой готовности. Это Аарон, что даже причесался и сменил очки на линзы? Готов поспорить, что он просто боится, получит по своему тяжёлому и хмурому лицу футбольным мячом.       — Доброе утро, Аарон, — если я начну пытаться копировать поведение Аарона, то очевидно ничем хорошим этот день не закончится, поэтому я стараюсь придать лицу мнимую радость, и вместе с тем голос всё же выдаёт, что я не могу скрыть некоторое волнение.       — Нил. Некоторое время мы молча оцениваем друг друга взглядом. Никак не могу понять, как этот парень может так проницательно и долго смотреть на кого-то и не сделать в этом человеке дыру. Казалось, что если бы это продолжилось ещё дольше, и я не предложил бы двинуться вперёд, то Аарон бы сказал одну из тех вещей, за которые я только подозревал, и потом очень бы пожалел. К остановке, откуда нас должен забрать Лукас, мы идём молча. Я иду чуть впереди, Аарон засунул руки в тесные джинсы и семенит на один шаг позади меня, будто не успевает или не верит в то, что он делает. Можно с лёгкостью понять, что будь его воля, он бы поехал на место встречи отдельно. Как на самом деле здорово, что у всех у нас есть права, но у одного из нас они на самом деле поддельные.       — Привет. Я здороваюсь с Лукасом, может быть, чуть более дружелюбно, чем должен, раз заслуживаю такой изумлённый взгляд со стороны Аарона, и забираюсь на переднее сиденье. Аарон покорно садится позади, посередине, но разваливается так, что если бы кто-то захотел сесть рядом, никому бы точно не хватило места.       — Долго ждали? Я мотаю головой. Честно говоря, если бы не Лукас, который так оперативно приехал за нами на своей машине, я даже не знаю, сколько бы мне пришлось вынести этой гнетущей, излишне тяжёлой тишины. И нет, молчание было не из-за того, что Аарон был в ужасном настроении, скорее оно говорило о том, что мне стоит тщательнее следить за тем, что говорю, потому что, возможно, кто-то другой следил бы за моими словами гораздо внимательнее.       — Не забудьте пристегнуться. Следуя приглашению Лукаса, я разбираюсь с ремнем. Аарон, состроив самое хмурое выражение из всех, которые я знаю в его арсенале, сидит позади нас. Серьезно, если бы он сказал, что захочет сесть впереди, я бы с радостью уступил ему место, только вот он не выказал никакого желания, и план рассадки оказался таким же, как и был до этого.       — Как дела на учебе, Нил?       — Все в порядке, — отвечаю я, по крайней мере, об этом вопросе мне точно нет необходимости беспокоиться. — Есть пара заданий, которые я еще не успел сдать, но это не то, о чем стоит волноваться.       — А как твои дела на учебе? — голос Аарона с заднего места звучит на удивление спокойно, но спокойствие это, скорее всего, будет недолгим.       — А, — Лукас не может поверить, что Аарон обратился к нему, но держит руль крепче, чем это могло бы повергнуть его в шок. — Я в академическом отпуске.       — Что, правда? Как занятно. Значит, у тебя много свободного времени?       — Ну, это не совсем так, — он чешет шею и смотрит в зеркало заднего вида, наверное, чтобы проверить, точно ли его об этом спрашивает Аарон. — Я перебиваюсь кое-какими подработками время от времени, но да. Остается какое-то время.       — Так здорово и замечательно. Верно, Нил? Наверное, и правда чем-то отличается от нашего распорядка. Есть куча времени на себя и на построение своей личной жизни. У тебя наверняка и девушка есть, да? Лукас как-то озадаченно смотрит на дорогу перед собой и сжимает нижнюю губу. Кажется, что Аарон сказал что-то такое, что могло задеть лично Лукаса, но он не подает виду, что это так, просто посильнее обхватывает руль руками.       — Нет, пока нет. Что же, в этом они с Аароном похожи. Разве не отличный способ найти общую тему для разговора? Одиночество разбитого сердца, поиск родственной души. Я, конечно, был тем еще профаном в поиске общих тем, но именно это мне казалось неплохой точкой соприкосновения. Ну или, по крайней мере, возможностью проявить свою человеческую натуру, и что я такое страшное говорю, но посочувствовать другому. По правде говоря, дальше беседа в это русло никак не зашла. До конца поездки они то ли разговаривают, то ли делают вид, что разговаривают, а не перебрасываются колкостями в одностороннем порядке с подачи Аарона, но я решаю не лезть. В конце концов, это не драка, а сам разговор, пусть и не такой дружелюбный, все же лучше, чем молчание. Оно обычно слишком большое, и к нему можно добавить пару неприятных мыслей и доводов. Университетская игра по американскому футболу проходит на открытом спортивном стадионе. Несмотря на весну, на улице уже очень тепло, и мне приходится делать вид, что я не мечтаю сменить свою одежду на что-то более легкое. Мы проходим мимо одного из учебных кампусов, где вовсю спешат не только студенты, но и другие люди, которые пришли посмотреть на игру. Сам стадион небольшой, да и Лукас изначально мне говорил о том, что это всего лишь дружеский матч между командами, поэтому я не сильно переживала за цену билетов, которую нам придется заплатить. Другой вопрос, что сделать этого он мне так и не дал. По всем правилам, как уверял меня Лукас, раз он пригласил меня на матч, то и платить должен был он. Что же, мне не особо хотелось спорить с ним на пустом месте по поводу взглядов на такие вещи, поэтому я не старалась его переубеждать. Зато Аарона в этом плане все устраивало. А может, он просто морально не был готов платить за игру, которую не хотел смотреть. Он вышел из машины самым последним, не забыв при этом хлопнуть дверцей, и если бы это была машина не Лукаса, а, к примеру, машина Эндрю, то у Аарона уже бы не хватало бы одной руки, а другой он бы судорожно листал медицинский справочник в попытке понять, как приделать ее обратно. На удивление, мы прибыли не так рано, как того хотелось бы. Скорее всего, это было связано с количеством пробок, в которых нам приходилось терять время, двигаясь по центру города. Несмотря на небольшой отрезок времени, который остался у нас в запасе, Лукас с удовольствием устроил нам экскурсии по кампусу. Оказывается, это был его университет когда-то, еще до того, как он ушел в академ и перестал ходить на пары. Он показал нам открытые закусочные, неплохие напитки и, где Аарон, все же неровно дышащий, позволил мне угостить его чем-то, чтобы задобрить. Это был совсем крохотный и маленький момент примирения, хотя ссоры никакой и не было вовсе. И пусть деньги не могли решить все проблемы мира, по крайней мере, они помогли мне купить Аарону напиток и сделать его настроение чуть лучше.       — А вот здесь ларек с сувенирами, — Лукас показал нам последнюю остановку, прежде чем мы двинулись к стадиону. Я зашел следом за ним и придержал дверь для Аарона, который допивал напиток, давясь, и вытягивая из трубочки содержимое, как будто от этого зависела его жизнь. Наполнение магазина, конечно, было мало похоже по цветовой палитре по сравнению с тем, что царило на прилавках, которые мне удавалось углядеть мельком перед нашими играми, но по содержанию и наполнению атрибутики было схоже. Даже удалось присмотреть неплохую футболку, но Аарон отговорил меня от этой покупки, уверив, что тогда Кевин меня на порог не пустит. Пришлось ограничиться простой черной бейсболкой с логотипом команды, за которую Лукас уверял, мне просто необходимо будет болеть. Я очевидно ничего не смыслю в местах на матчах, но эти казались мне вполне неплохими. Я сел посередине между парнями и удивился тому, как расстояние до нижних кресел позволяет мне вытянуть ноги вперед и сложить руки в замок. Во время просмотра игры я решил ограничиться простыми напитками на пару с Аароном. В то время мой друг, по соседству, решил взять еще что-то из закусок, при покупке которых он уверял меня, что будет не против, если я что-то подворую у него.       — Хвалить команду своего университета звучит, наверное, не слишком бдительно, — продолжал Лукас, будто пытаясь меня заранее убедить в том, кто победит, — но поверь, они выглядят далеко не такими спокойными, когда дело касается поля. Прошлый спортивный комментатор даже сам заявил, что они — просто звери. И не просто так. Иногда их противники уходят с травмами. Мы все же добрались до своих мест, и Лукас охотно поделился со мной начатыми обильно политыми сыром начос, когда футбольный матч даже не начался. Один из напитков я на автомате отдал Аарону. Кажется, на стадионе он был чуть более сдержан, чем был в машине до этого. Либо он держится из последних сил, либо ему удалось найти в себе источник какого-то внутреннего смирения. Если это первое, то что же, чего-то уже очевидно нам всем не избежать. Я поворачиваюсь к Лукасу корпусом тела, случайно задевая съехавшим локтем его руку.       — Правда? — я пытаюсь выразить неподдельный интерес и стараюсь не смотреть себе за спину, ощущая, как что-то колет между лопаток.       — Да, — протягивает он и тоже в итоге вытягивает длинные конечности в пластиковом кресле, — что же, их тактика игры довольно жестока. Но разве это не приносит свои плоды?       — Думаю, — я еще сильнее накреняюсь в кресле, стараясь хоть немного увеличить расстояние между мной и Аароном, скорее всего, целящимся метким взглядом куда-то мне в затылок, где область жжет сейчас больше всего, — это занятно.       — Они немного напоминают тебя, — я поднимаю брови, но парень не останавливается и спешит себя поправить, — Мне кажется, ты играешь подобным образом. Поэтому мне и нравится за этим наблюдать. В стиле моей игры он увидел свою любимую команду. Что же это такое? Тоска по университетским годам или попытка связать две абсолютно случайные вещи?       — Не думаю, что это так, — я честно говорю свое мнение и оборачиваюсь на Аарона, чтобы увидеть, что он об этом думает. Лучше не оборачиваться, вот правда. В горле першит, и у меня с трудом получается собрать следующую фразу в единое целое. — Я, конечно, могу быть немного несдержанным…       — Ты как маленький ураган, когда играешь, — произнося эти слова, Лукас почему-то улыбается. — Может, ты просто не обращал на это внимания. Или не смотрел игры со своим участием. В чём-то Лукас был прав. В действительности я не смотрел игры со своим участием, но никогда не думал, что мой стиль игры может показаться особенно жестоким или отвратительным со стороны. Я решился посмотреть на Аарона, ища в его глазах поддержку. Раз он решил тактично промолчать и вместо этого сделать ещё один глоток из стаканчика, то я не должен ему в этом мешать. Что же, получается, я играю как полный псих и даже не скрываю это. О размышлениях о стиле всей своей игры я отвлёкся только в тот момент, когда объявили о начале матча, и нас накрыло оглушающими криками болельщиков с обеих сторон. Начался матч, и в действительности это полностью отличалось от того, что я знал о другом, не менее популярном виде спорта, которым я занимался, но это не оттолкнуло меня. Скорее наоборот, призывало искать отличия и находить то, на чём мой взгляд каждый раз зацеплялся. Стиль игры обеих команд был жёстким, и, как оказалось, он не менее контактный, чем в экси. Более того, экипировка у этих игроков показалась мне более тяжёлой и громоздкой. Если бы что-то подобное носила наша команда, то всерьёз пришлось бы подумать над тем, чтобы набрать мышечную массу или сохранить скорость на поворотах. С другой стороны, когда на тебе столько экипировки, то и травмировать тебя должно быть тяжелее. Помню, как я несколько раз чуть не влетал в плексиглас, проигрывая как раз таки из-за своей легкости более крупным игрокам в весовой категории.       — Едва ли я смог бы так же, — я задумчиво потянул газировку. Стоило признать, я годился и был, возможно, даже создан только под экси, но не как под футбол. Это, в действительности, походило на жестокую битву, и играть приходилось так, не переживая, что к концу третьей четверти твоя челюсть может быть не совсем в нужном и положенном месте. Не устоял Лукас и от рассказа о различной экипировке и средствах защиты.       — Ещё как бы смог, — он отпивает газировку из своего стаканчика, под общий взрыв толпы и смотрит на меня, — я видел, как ты играешь, — его взгляд дольше обычно задерживается на мне, и от этого немного неуютно, — и мышцы у тебя есть.       — Но очевидно не такие, — я даже не мог себя представить с кучей мускулатуры. Да, я был неплохо подтянут, но вряд ли мне бы удалось выглядеть так же, как Мэтт, и вряд ли бы моего желания и сил хватило бы в этом вопросе, чтобы такое реализовать.       — Да, я правду говорю, — Лукас отпивает свой напиток и ставит его в подстаканник, а потом зачем-то тянется ко мне, — вот посмотри... Я немного цепенею, и только голос Аарона возвращает меня в реальность. Кажется, он сказал, скорее выкрикнул одно из тех нехороших ругательств, которые не принято говорить в общественных местах, и, возможно, оно было создано, чтобы его использовать исключительно только тогда, когда что-то идёт не так.       — Аарон? Я оборачиваюсь на Аарона с непониманием в глазах, наблюдая за тем, как по его рукам стекает сладкий напиток. То, что я шутил про себя, что Аарон может описаться, если не перестанет так злиться, видимо, было не совсем шуткой. Прежде чем я успеваю спросить, в порядке ли он, парень вскакивает с места, не страшась отдавить другим зрителям ноги, и, скользя между рядами, что-то еле слышно бормочет про уборную. Возможно, самые долгие две минуты в жизни я пытаюсь осознать то, что только что произошло, будто просматриваю отдельный фрагмент видео на медленной скорости. Стоило потратить еще больше времени, чтобы до конца осмыслить ситуацию: Лукас, который потянулся к моей руке, Аарон, который опрокинул на себя напиток. Я встаю с места, чтобы пойти за ним, но Лукас меня останавливает. В этот раз он не решается дотронуться до меня, видя, какую реакцию это ранее вызвало.       — Куда ты идешь? — ему приходится чуть ли не кричать, чтобы быть услышанным. И это дает нужный эффект: на несколько мгновений я замираю на одном месте.       — Я должен проверить, — я ставлю напиток на подлокотник и озираюсь по сторонам, пытаясь понять, в какую сторону пошел Аарон, в спешке осматривая людей вокруг себя и вспоминая, где выход, — в порядке ли он.       — Он просто облился газировкой, Нил. — Лукас смотрит на меня таким убедительным взглядом, что даже несмотря на что-то упертое, довольное, упрямое, тянущее меня вслед за Аароном, мне хочется податься и остаться на месте.       — И всё же, я думаю, мне стоит пойти, — я словно стряхиваю с себя чужую невидимую ладонь. — Я вернусь, Лукас. Это не займет больше пары минут. — Он смотрит на меня так тоскливо и ужасно жалко, будто я могу его обмануть. Я киваю для полноты убеждений и отправляюсь на поиски Аарона. Сказать это на самом деле немного легче, чем сделать. Во-первых, я не наполовину так грациозен и не создан для того, чтобы ловко огибать толпу в поисках кого-то, рассеянно выглядывая между чужих макушек, а во-вторых, я даже не знаю, где туалет. Мне везёт лишь с одним: что игра продолжается, и большая часть людей всё ещё сидит на своих местах, а не, как во время перерыва, гуляет туда-сюда по парковке, ларькам и другим местам. В туалете я Аарона не нахожу, зато нахожу его на одной из скамеек, пристроенных к набитой битком машинами парковке. Прямо возле самой автобусной остановки. Если бы Аарон был на десять лет младше, я бы решил, что он ждет, пока родители заберут его с самого скучного мероприятия, на котором ему также не нравилось быть. Будь проблема лишь в газировке, стал бы он так расстраиваться и сидеть здесь, будто не желая возвращаться и вовсе?       — Я тебя искал, — честно произношу я, и Аарон поднимает на меня темные, отчего-то не очень хорошие, глаза. — Ну, в чём дело?       — Не совсем понимаю, к чему ты клонишь, — Аарон в своём надувательстве, как маленький шестилетний ребёнок, может превзойти кого угодно. Возможно, это займёт чуть больше времени, чем я предполагал, поэтому на время всё же стоит сесть рядом, — и разве ты сейчас не должен смотреть игру?       — Там очевидно не хватает тебя, — я пихаю его носом в ботинки, садясь к нему в пол-оборота, — и твоей непонятной раздражительности. Всё становится сразу каким-то не таким.       — «Непонятной раздражительности?» — он пропускает мою первую фразу мимо ушей. — Это так теперь называется?       — А как я должен это называть?       — Я не знаю, — Аарон запускает руку в волосы, и я только замечаю, как пятно на его нелепой, смешной, но до ужаса милой футболке с динозаврами расплылось по рисунку, — меня просто бесит этот парень. Ненавижу дружелюбных прилипал.       — Он и не липнет к тебе.       — Я знаю, но ты…       — Я?       — Это мне не нравится, — подытоживает он, как будто я не знал этого раньше, — и всё тут. Правда ли то, что сейчас говорит Аарон, или он просто пытается скрыть свои истинные мысли на этот счёт, а заодно и одну из своих особо вредных, злобных гримас? Я сглатываю ком в горле и нервно открываю рот. Что же, во мне было меньше нервозности, даже когда я давал интервью вместе с Кевином на дурацком утреннем шоу.       — Джессика сказала мне, — я немного медлю, прежде чем произнести вторую часть предложения, — что это называется ревностью. Тяжело угадать, о чем думает Аарон, даже когда он на меня смотрит. О, сейчас я вижу у него гримасу непонимания, расширившиеся от шока глаза и руки, вжатые до побеления костяшек в основание скамейки. Впрочем, это эмоция слишком коротка, чтобы я мог разглядеть что-то большее.       — Джостен, не наглей, — голос его звучит иначе, чем я привык. — Я понимаю, что ты главный герой и всё такое, но мир однозначно не крутится вокруг тебя. Я пожимаю плечами. Что ж, я и не думал как-то иначе.       — Ладно, — просто стоит это признать. Это был неудачный вариант, который мог бы сработать с Аароном, но не сработал. — Я не буду больше фабриковать ваши стычки.       — Мать твою, — Аарон даже не запинается, произнося ругательство на одном дыхании. — Так и знал, что ты сделал это специально, негодяй.       — Я просто хотел, чтобы мои друзья дружили, — мне нравится говорить с язвительностью, присущей только мне, фразами Джессики и улыбаться при этом как законченный засранец.       — Замечательно, — Аарон, следом за мной, подхватывает улыбку. — Мир во всём мире. И когда тебе стало на это наплевать? — я вижу, как он не может поверить мне, но этого и не надо. Мир во всём мире меня не так сильно на самом деле интересовал, что-то такое недостижимое и нереальное, не в силах было достичь кому либо угодно. Даже если бы этот кто-то очень сильно попытался. Всегда останутся мерзкие засранцы, которые будут заслуживать смерти, и всегда останутся те, кто пытается ее избежать. Поэтому я мотаю головой.       — Мир во всём мире не то, что меня на самом деле интересует, — говорю я честно, без тени лжи. — Я просто не люблю, когда ты так выглядишь. — Это реально ухудшало мое состояние не меньше, чем упущенный мяч на нашей игре. — Особенно если причина во мне. Аарон внимательно наблюдает за мной, будто не веря в то, что я сказал. Я, напротив, не нахожу в своих словах ничего предосудительного или неправильного. Друзья ведь волнуются друг за друга, разве нет? Конечно, я волнуюсь за Аарона не меньше, чем за других Лисов.       — Ты говоришь правду? — осторожно спрашивает парень, и я чувствую, как кончики его пальцев касаются моей ладони. Он делает это так осторожно и аккуратно, а я стараюсь по привычке не отдернуть руку, не забыть, что это всё лишь Аарон, и вместе с этим будто это самый сложный тест на ложь, который я во всяком случае не должен провалить. По руке пробегают мурашки, напоминающие легкое покалывание от небольшого количества тока.       — Да. Стал бы я тебе врать?       — Уж знаю, Натаниэль Абрам Веснински, девятнадцати лет отрод...       — Замолкни, — я шутливо пихаю его в плечо, и он отвечает мне тем же.       — Придурок, — Аарон встает с места и отряхивается, будто это поможет ему избавиться от меня и от сахара на своей одежде, но потом он неожиданно прокашливается и протягивает мне руку. — Ладно, давай вернемся. Я чувствую, что готов продолжить это.       — Аарон, как это смело с твоей стороны, — мне хочется немного ему подыграть, и я охотно принимаю протянутую ладонь, наслаждаясь её теплом. — Самый настоящий рыцарь.       — Я могу передумать, — предлагает парень, но руки не отдергивает.       — Все-все. Не надо. На несколько секунд между нами повисает тишина — удивительно спокойная и совсем не неловкая. Мне не хочется, чтобы она заканчивалась.