Не ты

      — Этот месяц мне кажется вечным, — стону я с излишним страданием, упираясь локтями в твёрдую поверхность стола. — Такое чувство, что он никогда не закончится. Я склоняюсь над столом, закрывая обзор на книги. Как всё это всё поместится в моей пусть и не крохотной, но все равно имеющей лимит на свободное место, голове? Или в чьей-то другой голове, помимо нашего другоценного преподавателя? Если остальные предпочитали просто выполнять эти задания и не задавать лишних вопросов, я относился к этому иначе. Возможно, лишь потому, что в какой-то момент, несмотря на клятву Гиппократа, от вида книг меня конкретно начало подташнивать. Кажется, если до середины этого семестра я засуну ещё хоть одну книжку себе в голову, то определённо забуду что-то важное, например, как меня зовут, и на какой свет переходить дорогу. И так ли вообще мне это было нужно когда-то? Я не говорю о том, что патологическая физиология — это не нужная или не особо значимая область медицины, но с таким же успехом мне скоро придётся отказаться от сна. Если я вообще смогу закрыть этот семестр и перейти на следующий курс.       — Аарон, ты же сам дотянул с историей болезни, — Кейтлин, сидящая напротив, считает, что, видимо, раз я сам дотянул до последнего, то это должно мне мешать жаловаться на тяготы всего учебного медицинского груза. Она поднимает голову от тетради и заправляет одну из выбившихся прядей за ухо, но это не особо спасает её ситуацию, как и меня, чистая футболка, и попытки пригладить расчёской беспорядок на голове. Я вполне могу её понять: внешний вид стоит далеко не на первом месте, когда ты пытаешься успеть доделать все задания в критически сжатые сроки, но она считает своим долгом мне об этом напомнить. — Если бы ты сел за это задание раньше, не пришлось бы в последний момент пытаться уместить в своей голове Александрийскую библиотеку.       — Даже так, — я обиженно восклицаю и открываю новую книгу прямо с той части, где осталась моя закладка с прошлого раза, чтобы выписать пару нужных терминов для неплохой сдачи зачёта, термины, которые я обещал себе заучить позже. — Я тоже не виноват. Если бы Кевин не решил слепить из нас убийственно-замученную команду благодаря марафону тренировок, заполнившему весь март, то такого бы не произошло. Я знаю, что Кейтлин не меньше меня была занята чирлидингом, и упоминание Кевина, как небольшая подушка, лишь немного смягчили мои слова. Парочка «а ещё если бы» и «Нил» ещё некоторое время крутится у меня в голове, но я не решаю произнести их вслух. Судя по хмурому взгляду, Кейтлин мне не верит. Она прикусывает кончик ручки и медленно переворачивает страницу книги. Чёрт. Я же не на допросе, а ощущение у меня именно такое же.       — Хорошо, — я не совсем понимаю, о чём она, пока не обнаруживаю себя уставившимся в одну точку и выводящим какие-то каракули на полях тетради. — О чём мы говорили до этого?       — О-о, ээ, — я пытаюсь вспомнить. Правда. Кейтлин рассказывала о дополнительных медицинских курсах, на которые она пошла, о своих успехах в чирлидинге, но всё смешалось в одну кучу, и как итог, я не могу составить из этого цельный и гладкий ответ. Стоит и правда признаться: я её почти не слушал, в то время как она меня — да. — Много о чём. Всего и не упомнишь.       — Ты совсем невнимательный, — она запоздало осматривает меня и замечает явную усталость на отдельных чертах лица, скорее всего, также обращая внимание на залегшие, совершенно не к месту, синие ямки под глазами. — Нет ничего удивительного, что ты такой рассеянный. Ты вообще нормально спишь? Я неопределённо жму плечами. В невозможности дать точный ответ, что мне ещё остаётся? Да попробуй тут уснуть, когда все мысли галопом скачут внутри головы, как маленькие лошадки на каруселях, а потом сбиваются в одно сплошное стадо и сметают всё на своём пути. Я тру глаза и чувствую, как краснеют и жгут веки. Сколько банок энергетика я выпил за последнюю неделю? Может, в этом и есть причина моей бессонницы? Хотя по сравнению с тем, что было до этого, какие-то лимонады с повышенным содержанием кофеина и глюкозы кажутся чем-то таким безобидным, хотя их употребление в большом количестве не должно быть чем-то таким обыденным.       — Да.       — Сосредоточься, Аарон, — твёрдо говорит она, и я пытаюсь ей поверить, я пытаюсь почувствовать её твёрдость в голосе и силой заставить себя сконцентрироваться. — Ни тебе, ни мне не хочется лишиться стипендии. Она говорит абсолютно правильные вещи. Кейтлин вообще, наверное, не может говорить ничего неправильного. В такие моменты я понимаю, почему она была моей девушкой. Эта стипендия мне нужна, если я не хочу снова на лето пойти работать в «Райские Сумерки» или сидеть у Ники на шее и клянчить, как зависимый от родителей на шее ребёнок, карманные деньги. Но как я могу приказать себе сосредоточиться, когда даже думать ни о чём другом не могу? Даже если всё то, что внутри моей головы — это абсолютно бессмысленный хаос, даже если это можно назвать более чем вредящим, чем идущим мне на пользу, но перестать это делать — это значит лишиться какой-то части себя. Типа руки или ноги. Я не могу сделать это так сразу и не почувствовать разницу. Подождите, я сейчас серьёзно размышлял об ампутации одной из своих конечностей? Что же. Наверное, меня должно хоть немного утешать, что у меня всё же нашлось время, чтобы подумать о медицине, пусть и в таком ключе. Звучит так, будто у меня совсем нет ни свободной минуты. Но будь это так, то наверняка я не мог бы позволить своим мыслям так свободно бродить от одного угла в другой угол, как шарик для пинг-понга, и порой закатываться в самые неожиданные углы, подписанные такими нелепыми названиями, как «мысли о Ниле Джостене». Мелким, еле разборчивым шрифтом подпись снизу гласила: «наглому, самовлюблённому выскочке, чем-то напоминающим Кевина Дэя на первых порах». Иногда, особенно в такие моменты, я думаю о том, что не так уж и хорошо себя знаю, прожив с этим телом и головой, бок о бок, всю жизнь. Иначе я не понимаю, как объяснить себе то, что был бы рад видеть его сейчас таким, каким уже привык: немного отстранённым, по своему своеобразным, с вздернутым к верху носом, широкой походкой и враждебным взглядом, направленным на каждую вещь, которая кажется, могла представлять для него опасность. Но вместо этого видеть его таким притихшим, излишне задумчивым, не таким, каким он должен быть на самом деле, разве это не должно насторожить и заставить меня чувствовать себя не в своей тарелке? Разве это не нечто нормальное, или я пытаюсь себя всего навсего в этом убедить? Может, я просто схожу с ума? Ну, конечно, это бы многое объяснило. Я пытаюсь держаться на расстоянии от него, но как-то постоянно так получается, что я первым делом ищу встречи. Когда он далеко, выходит худо, а когда он близко, ещё хуже. Мне это слишком мало. Я разрываюсь между тем, что придушить его, и сорвать с языка всё, что я хочу узнать о нем. И это меня душит. Если бы я знал себя не слишком хорошо, в чём я прав, то предположил бы, что это никто иной, как сам Джостен порылся в моих мозгах. Может, организовал небольшую вечеринку, закрытое мероприятие, по вскрытию моей лобной доли, пока я спал. Чтобы проснувшись, я не мог ни о чём другом и думать. Как больной какой-то. Но я ведь и в самом деле больной.       — Так, всё, — прямо перед моими глазами закрывается книга, и резкий звук хлопка возвращает меня в реальность. — Я не хочу, чтобы так и дальше продолжалось, — девушка встаёт со своего места и тянет меня за рукав клетчатой рубашки. — Сделаем перерыв. Мы оставляем книги на своих местах, захватив только верхнюю одежду и сумки, и выходим на улицу. Я иду рядом с Кейтлин. На улице тепло. Достаточно, чтобы ходить, не застегнув ветровку, и я подставляю лёгкому ветру открытую шею. Кейтлин, в отличие от меня, всегда была мерзлячкой, поэтому я готов предложить ей свою ветровку на случай, если она почувствует, что замерзает. Я знаю, как мы выглядим со стороны. Как пара. Иногда достаточно просто находиться с одним каким-то человеком, чтобы окружающие сделали о вас неверные выводы. Даже сейчас наши руки находятся достаточно близко, чтобы коснуться друг друга. Если же это произойдёт, я не уверен, что смогу что-либо почувствовать. Как обычно думают люди, что из этого выйдет что-то грандиозное. Это будет похоже на случайное прикосновение в переполненном автобусе, торговом центре или в проходе раздвижной двери кампуса. Но я совру себе, если не признаюсь, что после расставания иногда, на ночь глядя, когда в моей голове было пусто, а сердце ныло, будто от неизвестной тоски, я не думаю о том, что мы до сих пор могли бы быть вместе. Если бы не я. Об этом оказалось думать странно, и более того, вины от того, что я поступил именно так, я совсем не ощущал. Как-то мы с Кейтлин ходили в кино и смотрели одну из мыльных мелодрам, которую крутили по телику ближе к девяти вечера. Фильм был похож на один из тех, которые смотрят парочки на День всех влюбленных, или просто, придаются любовным фантазиями, подставляя на одно из мест главных героев самих себя. Только вот у фильма, как оказалось, была незавидная концовка: в конце герои, понимая, что между ними стоит слишком много противоречий, осадка после разрешённого конфликта, обид и боли, которые скопились в конце их пути, решались на последний в такой ситуации шаг — расставание. Они понимали, что это единственный сложившийся выход. Ничто не могло им помочь сохранить их отношения. Расставание для них было подобно трагедии, подобно волне, смывающей на своём пути целые города, землетрясению, унёсшему сотни тысяч жизней и вырывающему деревья с корнями прямо из земли из-за сильного ветра, и начавшемуся апокалипсису из-за смертельно опасного и заразного вируса. Столько грустных взглядов, столько слёз и ненужных вздохов, воспоминаний об ушедших счастливых временах. Как киноплёнка перед глазами. Я был немного озадачен, когда бессонными ночами соотносил эту картинку со своими переживаниями и понимал, что ничего из этого не в силах почувствовать. Не было желания спонтанно плакать и бросаться к Кейтлин с петлей на шее, с просьбой вернуть наши отношения, или изводиться, звоня ей посреди ночи. Да, и она, наравне со мной, не сказать, что выглядела после расставания особо плохо. Я смотрел на её светлое лицо, волосы, собранные в небрежный хвостик, и россыпь веснушек на щеках, чем-то напоминавшие мне о ком-то другом, и на сердце от знакомого образа становилось спокойнее. Нет ничего более утешающего и ободряющего, чем то, что нам удалось сохранить дружеские отношения. Потерять такого человека, вычеркнув из своей жизни, было бы в какой-то мере и правда грустно. Более того, мне стоило сказать ей спасибо, что она стала именно той, кто предложил идею с терапией. Если бы он только наполовину открылся мне так же, как она, это сделало бы меня чуточку спокойнее.       — Так в чём дело? — мы взяли по напитку в одном из фургончиков, которые были натыканы по всему кампусу, и просто бесцельно наматывали круги по мощёным дорожкам, вокруг аккуратно высаженных деревьев и зелёного, недавно подстриженного газона парка. Я сделал один глоток из чересчур насыщенного сахаром напитка. Рассказать или не рассказать? Я не собирался долго думать об этом, даже если бы у меня оказалось большое количество времени, чтобы взвесить все «за» и «против» и подсчитать возможные риски. Это же Кейтлин. Если бы я мог с кем-то об этом поговорить, помимо того места, которое я и так в достатке уже посещал регулярно, то, пожалуй, в первую очередь, это была бы она. Обсуждать подобное с кем-то из Лисов грозило мне вечными подколами и парой ненужных, лишних и внимательных пар глаз. Мы же с Кейтлин видели друг друга в разных состояниях и довольно уязвимых положениях, и я не думаю, что если окажусь ещё более уязвимым в её глазах или глупее от своих слов, то что-то изменится.       — Дело в Ниле, — произношу я и делаю ещё один глоток напитка, чтобы увлажнить горло, но чувствую только ненужную приторность и излишне большое количество сахара. Кейтлин, не сбавляя темп нашей прогулки, слегка прикусывает губу, будто не до конца понимает, что я пытаюсь ей рассказать, и следом за мной делает ещё один глоток. Я смотрю на небо, давая ей немного времени, чтобы обдумать предстоящую тему. Небо сегодня красивое — голубое, с вывертливыми белыми воздушными облаками, напоминающими формы причудливых маленьких и нестриженых овечек. Помнится, когда я был совсем маленьким, то думал, что облака — это большие сгустки сахарной ваты, застрявшие в небе. Оттого всегда было грустно, когда я думал, что они так далеко от меня. Будь я наверху, там, то наелся бы ими до отвала. Или вообще остался жить, сделав себе мягкую перинку и уютно устроившись на одном из облачков. Жаль, что любовь к сладкому атрофировалась и растаяла вместе с поступающим взрослением. Но не все изменения, которые происходят с возрастом, так плохи. Хотелось бы верить, что и вещи, за которые я переживаю сейчас, тоже однажды перестанут меня беспокоить. Будто я всё ещё маленький ребёнок и просто не совсем вырос. Только это и приносило слабое утешение. Я цепляю пальцем края застёжки на куртке, всё же решая продолжить. Кажется, будто если мне потребуется, я смогу спрятаться внутри небольшой ветровки, и никто меня там не найдёт.       — Я думал, что мы с ним друзья, — признаюсь я, не понимая, как могу позволять своему рту произносить подобные слова против моей воли. Всё кажется таким до безумия диким и неловким, но остановить себя я тоже не в силах. — Он только и делает, что закрывается от всех.       — Даже у хороших друзей есть свои секреты, — напоминает Кейтлин, пытаясь меня успокоить, и наклоняет стаканчик, пытаясь посмотреть, осталось ли что-то на дне от её напитка. — Ты же не думал, что это не так?       — Если бы слову «секрет» потребовался ещё один синоним, знаешь, какое бы это было слово, следующее, прямо на нижней строчке в общем словаре? «Нил», — почему-то в данный момент мне кажется важным отстоять свою точку зрения и показать, что в моей голове всё совсем верно лежит на нужных местах. — Представь, что твоя подруга скрывает от тебя так много, что когда с ней начинают происходить странные вещи, опасные вещи, вместо того, чтобы поговорить с тобой, она только сильнее закрывается в себе и отстраняется. — Я вижу, как Кейтлин хмурится, пытаясь уловить суть моего примера. — Он ясно обозначил, что не хочет, чтобы я лез к нему, — отчеканиваю я. — Это была даже не невидимая граница, Кейт. Это была жирная черта, за которую я не должен переходить, чтобы не стало только хуже. Но как же меня тянет это сделать абсолютно любыми способами. Растянуть её или перепрыгнуть. Может, просто вообразить, что этой черты вовсе не существовало. Могу ли я просто перешагнуть её, зная, что сделаю всё неправильным образом? Отношения с Нилом не похожи на обычные дружеские отношения. О боже, с другой стороны, знаю ли я, что такое на самом деле дружеские отношения? Когда-то я думал, что и о Ниле знаю достаточно, и не хотел, и даже не думал знать чего-то сверх нормы. Так вот, посмотрите, где я сейчас. К некоторым вещам стоит всё же относиться чуть более скептически.       — Ты должен уважать его выбор, — напоминает она.       — Я знаю, — я хватаюсь рукой за лямки своей сумки, чтобы сдержать какой-то невыносимый порыв внутри себя. — Ты говоришь правильные вещи, Кейт, — я на секунду ослабляю лямку, только чтобы вслепую взмахнуть руками по воздуху. — И я пытаюсь, но разве ты не видишь, что у меня это получается паршиво? Я останавливаюсь прямо посреди тропинки, и Кейтлин тормозит вслед за мной. Мы избавились от стаканчиков и остановились возле одного из дубов с раскидистыми широкими ветками. Только чтобы послушать, как шуршит листва. На фоне этого звука наше молчание кажется ещё более отчётливым. Я стою, не проронив ни слова, потому что, кажется, исчерпал весь свой словарный запас. Кейт, кажется, нужно время, чтобы собраться с мыслями и предложить мне нечто другое. Не думал, что заставляю выглядеть Кейтлин озадаченной, но именно это я и сделал.       — Ты пробовал, — она прикусывает губу, будто обдумывая, стоит ли заканчивать предложение. — Сказать, что волнуешься за него? — она смотрит прямо на меня, но я глупо наблюдаю за тем, как волны ветра треплют её волосы.       — Что?       — Если ты этого ещё не сделал, то попробуй. Скажи ему честно, что ты чувствуешь, — она с трудом произносит это, и я не мог понять, откуда такая тяжесть в её голосе. — Не дави, — напоминает она, — и не пытайся выпытать у него правду, и не угрожай, — она делает один шаг навстречу ко мне. — Расскажи ему и снова дай выбор. Я прикусываю губу, всерьёз стараясь впитать слова Кейтлин в себя. Возможно, до этого момента я и правда только и делал, что давил, угрожал, отталкивал, потом поворачивался назад и начинал всё сначала. Неудивительно, что это утомило Нила, неудивительно, что нисколько не заставило его открыться и сделать шаг навстречу мне. Когда мог, я пытался сделать то же самое и применить это же на Эндрю, пока не понял, что это не работает. Почему я не подумал, что Нил заслуживает того же по отношению к себе? Я облизываю сухие губы и собираюсь с честным ответом. — Я попробую, — неуверенно произношу я, уже зная, что с каждым днем решение попробовать это будет крепнуть, но не от уверенности в себе, а от невозможности лицезреть хоть один другой выход. И я правда пробую. В течение недели я ищу возможность заговорить с ним без лишних глаз. Одна из вещей, которую я также не могу понять, это почему для меня так важно обойтись без публичных разборок? Что это у нас за дружба такая, где я не могу к нему подойти и заговорить, не побоявшись подозрительного взгляда от Ники или любопытного взгляда Эндрю? Но с чего бы, и почему я так стал зависимым от чужого мнения и от мнения моей семьи о том, с кем я общаюсь? Да. Это, конечно же, Нил. Но и это, все еще Нил. Это наш Нил. Он бывает резким, грубоватым, иногда неудобоваримым и мрачным, но он Лис. И раз он Лис, то нет ни одной причины, которая могла бы воспрепятствовать моему общению с ним. Так почему я боюсь признать, что на самом деле Нил не так и плох? Или просто признаться в том, что я на самом деле ошибался на его счет? Что он, возможно, мог испытывать теплые чувства к Эндрю, но это не значит, что он обязательно такой же, как Ники, и не обязательно такой помешанный на экси, как Кевин, если ему просто нравится эта игра. Что в нем есть много чего хорошего, и то, что необъяснимо заставляет меня желать узнать о нем чуточку больше. А еще мне нравится узнавать о нем больше. Это не просто интерес к неизвестному, или нераскрытой загадке, какой для кого-то может оказаться сам Нил. Это попытки понять его, узнать, о чем он думает и как он чувствует, чтобы просто оказаться к нему ближе. И этого иногда так хочется безгранично много, что я чувствую, что задыхаюсь. Будто у меня проблемы с легкими или я бегу кросс в пару километров в самый жаркий летний день во всем году. Я привожу мысли в порядок и стучу кулаком по деревяшке чужого дверного проема. Что же. Мне просто надо быть решительным, вспомнить, о чем говорила Кейтлин, и попытаться последовать ее совету. Я набираю в легкие воздуха, повторяя одну и ту же мысленно фразу, которую пытаюсь сказать вот уже неделю. Всю гребаную неделю я готовился к этому, поэтому нет никаких причин того, что может пойти не так. Конечно, кроме одной. И я о ней не подумал.       — В чем дело, Миньярд? Это Мэтт, и из полуоткрытой двери он смотрит не то, чтобы на меня дружелюбно. С позиции его роста я выгляжу лишь для него гномом, пришедшим просить милостыню к Белоснежке, и не больше. Уверен, он еще помнит те далекие времена, когда Нилу приходилось бегать за мной и подтирать мою задницу. Я вспоминаю об этом, и это больно колет куда-то меня прямо в грудь. Хоть раз я говорил ему спасибо, что вытаскивал меня из различных передряг и носился со мной как с турбой, когда я хотел просто полностью состоять из того химозного коктейля, который был обычно расфасован по пакетикам? Что-то не могу припомнить.       — Я ищу Нила, — я произношу свою истинную причину прихода спокойно, без должного пафоса, стараясь скрыть волнение в голосе или показать, что я хоть как-то встревожен его отсутствием. Что же, если он умел отлично убегать и прятаться, разве это значило, что мне стоило лучше учиться искать и быстрее бежать?       — Его здесь нет, — Мэтт и так произносит очевидную мне истину. Я смотрю на него в ожидании продолжения, но он молчит. И? Ты не собираешься мне поведать, где сегодня устроился твой сосед? Не выдержав долго затяжного молчания, он наконец-то вновь открывает рот, находясь с нужным ответом. — Скорее всего, он в комнате у девочек или типа того, — наконец-то выдает парень. Мне хочется задаться логическим вопросом: что Нил там забыл? Но вместо этого я, сбивчиво, благодарю Мэтта за информацию, беру всё, что осталось от моей уверенности, пока это всё не рассыпалось по дороге, собираю в невидимый пакетик и иду дальше по коридору. Ну, и что Нил мог там забыть? Устроил классный девичник или снова бегает за Элисон, выполняя все её просьбы? Всё ещё не могу ей простить дурацкий вечер на День Святого Валентина. В тот день я хотел предложить Нилу сходить в кино, поскольку мы оба были свободны. Плюсом это позволило бы нам избежать быть ненужными свидетелями слащавой мелодрамы между Лисами. Это был бы неплохой поход на дурацкий фильм с попкорном и напитками, всё как полагается. Я даже собирался взять машину у Эндрю. Некоторое время назад я видел, с каким упоением иногда, когда Мэтт садился смотреть свои слащавые боевики, я наблюдал, как взгляд Нила замирал на экране, неотрывно следя за происходящим. Я подумал, может, это была одна из вещей, которая нравилась Нилу, но он никогда этого не говорил? Я совершенно не переваривал этот жанр ненужных и бессмысленных перестрелок, кучу смертей и нереалистичных взрывов. Лучше бы я пересмотрел серию моих любимых фэнтези-фильмов одной вселенной за раз, даже если только один из них длился несколько часов, чем смотрел один фильм, где люди палят куда ни глядь из пушки и пытаются закидать друг друга гранатами. Но поскольку я собирался посмотреть его не один, это должно было быть не так скучно. Возможно, это должно отличаться от того, если смотреть такие фильмы с кем-то. Впрочем, какое сейчас это имеет значение, если шанс был упущен, а ещё ни одной машины времени не было изобретено? Я стучу в дверь, и в этот раз мне открывает Рене. Неплохое начало. Я стараюсь выглядеть как можно более дружелюбно, прилагая чуть больше усилий, чем при встрече с Мэттом. На её лице немного рассеянная улыбка, имеющая что-то схожее с тем, как она смотрит на Эндрю. По крайней мере, это лучше того приёма, который оказал мне сосед Нила по комнате, так что хоть в этом стоило искать свои плюсы.       — Привет, Аарон.       — Привет, Рене, — я повторяю вслед за ней. — Нил у вас?       — Да, он тут, — Рене приоткрывает мне дверь и делает два шага вглубь комнаты, чтобы я мог пройти. Я неуверенно перешагиваю порог. — Всё в порядке, — она словно успокаивает меня, как несмышлёного ребёнка, который только учится ходить. — Ты можешь войти. Я никогда не был конкретно в этой комнате, но пару раз был в комнате, где живёт Кейтлин. Та имеет схожую планировку, только чуть меньше той, где я сейчас нахожусь. Не знаю, удача это или место было специально задано под обширный гардероб одной из спортсменок, а может, просто Элисон убрала одну из лишних стенок, чтобы было больше места для её гардероба, но комната очевидно больше той, где живёт Кейтлин со своей соседкой. Я осматриваю помещение глазами, скользя взглядом по чужим шкафам, тумбам, пока не останавливаюсь, вглядываясь в очертания двух фигур, расположенных на кровати. Либо я реально ударился головой, пока сюда шёл, либо Элисон красит Нилу ногти. Элисон красит Нилу ногти. Одним из тех цветов, которые можно было увидеть за десятки метров. Цвет, напоминающий осенние листья или хвост золотой рыбки в аквариуме, цвет, напоминающий самые яркие и последние лучи заката, или цвет, напоминающий самый очевидный символ осени. Одна из фигур поворачивается как раз в тот момент, когда осознание того свидетелем чего я стал, медленно заполняет мой мозг. До этого мне казалось, что только Ники из нашей команды мог бы покрасить ногти с таким отменным спокойствием в какой-нибудь безумный цвет, даже та же Элисон или Рене выбирала всегда более спокойные или пастельные цвета.       — Привет, — здоровается Элисон, и оказывается, она почти не удивлена моему появлению. Как это было бы в моём случае, если бы я перевернул ситуацию и представил её наоборот. Более того, она ничуть не злится, когда я делаю пару шагов вперёд к их оборудованному, маленькому косметическому салону. Свободное пространство между Нилом и Элисон заполнено разными тюбиками, рассыпавшимися из косметички Элисон, валяющимися по кровати цветастыми бутылочками и пилочкой для ногтей, завалявшейся где-то в другом конце матраса. Я аккуратно поднимаю глаза на Нила, стараясь не задерживать на нем взгляд и не уделять излишнее внимание его открытому лицу. Заколками Элисон, видимо, только на время маникюра убрала часть его волос назад, открывая вид на острые скулы и изящный изгиб шеи. Рене наблюдает за мной, скрестив руки на груди, и только когда она покидает комнату под нелепым предлогом наполнения своей свободной кружки еще некоторым количеством чая, я сажусь напротив, на свободную кровать. Не знаю, чья она из девушек, но надеюсь, хозяйка будет не против.       — Привет. Нил наконец-то здоровается со мной, и это немного тише, чем ожидалось. Не так буднично и радостно, но тепло и без грубости, отчего где-то внутри меня загорается надежда, что все не так уж и потеряно. И вот я сижу здесь, вытянув короткие ноги напротив чужой кровати, и почему-то не Рене, вернувшаяся с кухни, занятая теперь исключительно вязанием на пуфике, ни Элисон, которая заканчивает, видимо, самый шикарный маникюр за свою короткую карьеру маникюрщицы, не удивляет мое присутствие. Будто только я чувствую себя не на своем месте. Но здесь, усевшись на чужой кровати, и не получив никакого неодобрения или колкого взгляда, отчасти мне и правда спокойно. Единственное, что беспокоит, я так и не знаю, с чего начать разговор. «Нил, с чего ты решил сделать себе такой классный маникюр?» «А давно вы с Элисон вместе?» «А может быть, и мне тоже такое сделать?» И не будет ли проще сейчас после выслушать все эти незнакомые ответы, просто сигануть в окно?       — Эй, Аарон, — на помощь приходит Элисон, ее голос звучит шутливо, но юмор, пожалуй, именно и спасает самые неловкие ситуации. — Тебе тоже захотелось сменить имидж? Хотелось бы как-то грубо пошутить и прилепить к этому Ники, который, пожалуй, в нашей семье единственным можно было назвать фанатом всего этого, но ненужные, грубые и противные слова застряли в горле.       — Нет, — мне кажется, ответ на вопрос Элисон я так и не сказал вслух, а только промычал себе под нос, — я пришёл на самом деле, — я пытаюсь подобрать подходящее слово, но не выходит ничего больше, кроме правды, — за Нилом. Проходит пара секунд, прежде чем я набираюсь смелости поднять глаза, но Рене всё так же занята вязанием, а Элисон, если и считает мою просьбу слегка необычной, то никак не подаёт виду. Нил же кажется единственным, на лице кого я замечаю что-то не то. Впрочем, он быстро скрывает это и прячет глаза в своём новом маникюре.       — Что же, если в этом нет ничего срочного, то сначала предпочту закончить, — говорит Элисон, и, нанося Нилу новую партию лака на ноготь, начинает дуть. — Что ты думаешь, Нил?       — Я только за, если Аарон подождёт. Я молчу некоторое время, впиваясь в его лицо глазами, будто стараясь уловить какую-то микроэмоцию, которая бы мне сказала, если бы что-то было не так.       — Аарон?       — Я подожду. И я правда жду. Одно время я просто молча сижу, не зная, чем себя занять, и Рене, замечая мою заминку, предлагает мне присоединиться к ней. Присоединиться к ней. Вязать. Что за дурость? «Я и вязание» так же нелепо, как «я и покраска ногтей». Разве в детстве мальчикам не говорят, что это чисто женское…       — А теперь продеваешь петли спицей, и вот, — она показывает мне целый рядок аккуратно сделанных петель, — всё готово. Рене дала мне моток свободных ниток и пару спиц и всерьёз начала показывать самые простые стежки. Это было глупо и одновременно трудно, но это было намного лучше, чем просто молча сидеть и смотреть на Нила с Элисон. Так я втянулся в процесс, и пусть поначалу у меня ничего не получалось, я был искренне рад, когда получилось провязать один, даже самый простой и лёгкий ряд. Это было в какой-то степени интересно, и я понял, почему Рене была увлечена этим: монотонная работа, требующая какой-никакой концентрации, отвлекала от невероятного комка излишне надуманных убеждений, застрявшего в голове, и, между тем, позволяла мыслям плавно перетекать из одной части головного отдела в другую, не создавая излишней тревоги. Я поднял голову, чтобы найти Нила. Его не было там, где сидела Элисон. Я огляделся. Нил сидел слева от меня, раскачиваясь в кресле и ждал. Он наклонил голову и подпер подбородок рукой. Несколько прядей из его хвостика щекотали ресницы.       — Ты закончил? — спрашиваю я, хотя Нил должен быть тем, кто задаст этот вопрос первым.       — Да, — он кивает головой для убедительности и показывает пёстрые ногти. Элисон где-то тихо хихикает на заднем плане, — я ждал тебя. Я смотрю на спицы в своих руках и медленно выпускаю их, возвращая к Рене. Она спрашивает, захочу ли я когда-нибудь прийти, чтобы провязать еще хоть бы ряд, и я неопределенно пожимаю плечами. В какой-то степени можно было понять, почему Нила так тянуло в эту комнату: тут за таким времяпровождением можно было бы забыть о каких-нибудь грустных и тяжелых вещах, и это, по крайней мере, было лучше, чем сидеть в одной комнате с Кевином, пересматривать какой-то непонятный по счету матч, только чтобы сделать статистику забитых голов в сезоне, и слушать, как он придумывает новые ругательства, относящиеся к тем, кто бегает как безногое создание и подает, как безрукое создание. Мы с Нилом идем в сторону крыши, излюбленное место Эндрю, где сейчас, я уверен, Эндрю быть не должно. Я внимательно контролирую все входы и выходы, будто сейчас кто-то может пойти за нами следом и помешать нашему разговору. Упустить идеальный момент очень легко. Причем я понимаю, что таких моментов практически не бывает. Я смотрю на последний лестничный пролет, который осталось преодолеть до крыши. Мне придется сказать это здесь и сейчас, или не сказать никогда.       — Я волнуюсь за тебя. Ну, вот. Сказал. И что? Какие от этого последствия? Судя по звуку шагов, Нил останавливается. Я оборачиваюсь лицом к нему и поднимаю голову. Оказывается, он всё ещё упорно смотрит на меня, будто ждёт ответа на что-то.       — Зачем? «Зачем?» Он спросил у меня «зачем»? Разве обычно люди не спрашивают «почему»? Почему за них кто-то волнуется — все так или иначе ищут именно причину. На «почему» у меня был готов ответ, но он спросил «зачем»? Что я должна сказать? Я трясу головой. Придётся говорить то, что первое приходит в голову. Без подготовки. Только бы не ляпнуть ничего неподходящего.       — «Зачем», что? — я сжимаю рукой перила.       — Зачем тебе за меня волноваться? Значит, всё настолько плохо? Что настолько сложно поверить, что я способен на что-то хорошее? Или дело в том, что он, в принципе, не может поверить, что за него кто-то может волноваться? Я вскидываю бровь. А точно ли мне одному надо ходить на терапию? Нет. Сейчас не время осуждать Нила за это.       — Я просто чувствую это, — пожимаю плечами. Надеюсь, мой ответ звучит достаточно искренне, чтобы заставить Нила задуматься. — И понятия не имею, что с этим делать.

***

Мы сидим на крыше уже полчаса, но Нил так и не начал слезливый рассказ про свою безрадостную жизнь, наполненную горестями и трудностями на его пути. Я, конечно, до ужаса утрирую, но я ждал этого разговора до зуда в пальцах, и теперь просто чтобы обуздать себя, не смогу обойтись без пары подколов, как бы это ни было подло. Если бы Нила ранило нечто подобное, то как бы он мог справиться со мной в прежние времена?       — Надо же, это очень информативно, — в итоге ехидно выдаю я, только для того, чтобы не слышать дальше его молчаливое дыхание под своим носом.       — Аарон, немного тишины, — будто не этим я был занят последние пару минут, смотря на только что распустившуюся и колыхающую зелёную листву на деревьях где-то вдали, — я пытаюсь собраться с мыслями. Много же там, по всей видимости, всего, раз приходится так долго собираться. Стоит дать ему ещё время или поторопить? Я пихаю его локтем под рёбра, а он хлопает меня ладонью по затылку. Градус напряжения сразу падает, и это хорошо. Несмотря на тёплую весеннюю погоду, на крыше всё ещё прохладно, и я не хотел бы примёрзнуть к бетону пятой точкой, ожидая озарения, которое могло бы посетить Нила только к закату.       — С чего мне начать? — никогда не думал, что кому-то потребуется помощь, чтобы просто рассказать о том, что его беспокоит. Мне нужно представить Нилу Джостену пошаговый план, или просто пригрозить, что скину его с крыши? Да, уж ни один из вариантов не подходит.       — С того, что ты посчитаешь нужным, — в итоге я произношу что-то среднее между «да начни уж с чего-нибудь» и «давай, уже поживее».       — Ну, — парень, сидящий возле меня, пододвигается ближе ко мне, будто даже птицы могут быть лишними свидетелями, и заводит выбившуюся прядь за ухо, — Нил Джостен — не совсем моё настоящее имя. — Я с шумом втягиваю воздух, но надеюсь, Нил этого не заметил. — И день рождения у меня не в марте, а в январе. Я сказал так, чтобы не возникло проблем с документами. Они-то у меня не настоящие. Кажется, зря я поспешил так резко выдыхать. Оказывается, что ещё немного кислорода всё же могло мне понадобиться.       — Продолжай, — прошу я и вижу, как он колеблется.       — Ты уверен, что всё ещё хочешь быть моим другом, даже после этого? — спрашивает парень, чьё имя, оказывается, я не знаю, и прикусывает нижнюю губу.       — Да, Нил… — никакого ответа в голову, кроме этого и смиренного согласия хранить его тайны, мне не приходит. — Или не Нил, — я из-за всех сил улыбаюсь, — я же не знаю твоего настоящего имени. — Он прыскает в ладонь. Хорошо, эта эмоциональная разрядка была не лишней.       — Меня зовут Абрам, — Он говорит чётко, без запинки, и я сразу представляю, как такое имя звучит у меня на языке. Плавно, тягуче, — Натаниэль Абрам Веснински.       — Двойное имя, мило, — отмечаю я.       — А ты что скажешь, Аарон Майкл Миньярд? Я вспыхиваю. Вообще-то мы пришли на крышу, чтобы препарировать тайны Нила, а не вещи из моей биографии, о которых я хотел бы умолчать. Пожалуй, спрашивать, как он это узнал, даже не стоит. Парню не в первый раз приходилось тащить меня в полусознательном состоянии, и мало ли что лишнее я мог сболтнуть.       — Я скажу, что готов продолжить слушать дальше, — я напоминаю Нилу, для чего мы здесь собрались.       — Моя мама сбежала со мной из дома, когда мне не было и семи. С тех пор мы с ней путешествовали по разным странам, скрываясь от него, — я смотрю на Нила, непонимающе выгнув бровь. — Моего отца, я имею в виду. Что же, очевидно, что не было ничего хорошего в том, чтобы заставить бежать на край света женщину с ребенком. Следующий вопрос, который я задаю, вполне можно предугадать.       — Твой отец плохой человек? — Нил морщится, но кивает. — А что по поводу матери?       — Она была строга со мной, — кратко отвечает Нил, хотя я чувствую, что за этим есть что-то еще, — но справедлива. Она многое сделала, чтобы я был в безопасности, — хотя это и звучит благодарно из уст парня, мне кажется, за этим скрывается что-то еще.       — Была?       — Уже нет. Я чувствую себя ужасно от всего того, что мне «посчастливилось» сказать в прошлом. От всех шуток, от нелепых предположений касательно прошлой жизни Джостена. Какой же я всё-таки идиот. Прообраз того, что где-то далеко, прямо на задворках моего сознания, остался образ того, что Нил просто разбалованный выродок, который сбежал из своей семьи по какой-то наивной детской прихоти, с треском разбился. Да и был ли он вообще хоть каплей похож на одну из версий, которые могли существовать? Нил скорее был похож на парня, который был взрослее не по годам, который, несмотря на свой язык, был осторожен, а ещё тем человеком, который был невероятно предан близким людям. За это он, пожалуй, больше всего...       — Мне жаль, — срываюсь я, в попытке угомонить что-то бушующее внутри себя. Он мотает головой. Я и забыл, что Нил не тот, кто нуждается в жалости. Конечно. — А другие родственники? Есть кто-то ещё? Не знаю, зачем я спрашиваю об этом, ведь по сути это мало что меняло, раз Нил оказался здесь, без семьи. У Ники, к примеру, была семья, но что она была, что её не было — всё имело один исход. Пожалуй, чему можно было и научиться на нашем примере, так это то, что семья — это зачастую не те люди, которые приходят тебе по бумагам. О боже, как же слащаво это звучало из моих уст, и как же нормально могло звучать от кого-то другого. Это не было моей ситуацией. Моей семьёй были Эндрю, Ники. Они были моей семьёй не только по бумагам, но и на самом деле. Пусть иногда я и знал, что мне не хватает чего-то ещё. Чего-то, ради чего я вообще когда-то начал отношения с Кейтлин.       — У меня есть дядя, — Нил вырывает меня из глупых воспоминаний.       — Ты часто с ним видишься?       — По правде говоря, никогда раньше не видел. До недавнего времени, — какой-то сдавленный смешок исходит из его рта, и это кажется мне почему-то чем-то болезненным, — он даже не знает, как я выгляжу. Я почему-то в этом уверен. Нил говорит это с какой-то грустью в голосе, и пусть он не нуждается ни в моей поддержке, ни в жалости, тяжело не поддаться этому и не пожелать его утешить.       — Но что касается твоего отца, — мне хочется дать ему хоть какую-то надежду на что-то хорошее, — он же не может тебя до сих пор преследовать, когда твоя мать умерла, а ты вырос?       — Я бы не был так уверен в этом, Аарон. — я вижу, как нервирует его эта тема, и вспоминаю начало января и его вечные кошмары, мне хочется схватить себя за горло. В то время я был груб с ним как никогда, не только не сочувствуя, но и не догадываясь, как ему было тяжело.       — Ты его боишься?       — Я не знаю, — парень пожимает плечами, но делает это так неловко и дергано, что я начинаю задумываться, не увидел ли он просто этот жест где-то еще и пытается его скопировать. — Люди боятся смерти?       — Нил, я...       — Нет, ничего, — он мотает головой, будто для него это все давно ушло, и я вижу, как он не хочет к этому возвращаться, — всё в прошлом. Я говорю об этом лишь потому, что ты попросил. Я чувствую себя подавленным. С одной стороны, я и правда был виноват в том, что всколыхнул в нем не самые приятные воспоминания, а с другой — я был бесконечно благодарен, что он со мной этим поделился. Пусть и в очень общих, расплывчатых чертах.       Нил определённо не заслужил ничего из этого, не заслужил нести на себе что-то такое тяжёлое, как жизнь в бегах. Для него, как и для всех членов нашей команды, хотелось бы только чего-то хорошего, будто за их нелегкие судьбы хоть раз были положены какие-то награды.       — Ты же знаешь, что Лисы не дадут тебя в обиду, — напоминаю я, чувствуя, что сейчас он как никто другой нуждается в напоминании. — Никто не даст тебя обидеть, да и ты сам не позволишь этого. Ты… столько хороших слово подходит к имени «Нил», но ещё ни одно не было придумано к имени «Абрам». Как этого нелепо много в моей голове, и я поражаюсь тому, как я этому озадачен. Ты просто сильнее этого, Нил. И я знаю, что ты с этим справишься. Я так и не нахожу себе сил, чтобы закончить фразу, чтобы довести её до конца. Скорее всего, после я буду об этом очень сильно и долго жалеть. Моё молчание Нил воспринимает как должное. Он постепенно выравнивает дыхание, смотря только прямо перед собой на макушки деревьев и проплывающие мимо облака. Удивительно, но ни у одного из нас с собой не найдётся и сигареты. Я ещё некоторое время наблюдаю за тем, как ветер сбивает его волосы и колышет их на ветру. Может, если он повернётся, если он даст мне шанс закончить начатое, я смогу ему сказать то, что так хотел? Но это не происходит. Я встаю и первым покидаю крышу. Возможно, Нилу нужно время, чтобы побыть одному. Как будто признание, сказанное вслух, пугало его сильнее, чем сама правда.