Клинический случай совместного проживания

Артемий, сжимая в руке шуршащий полиэтиленовый пакет, пригнулся перед знакомым входом в подвал. Бетонные стены встретили его новыми надписями и рисунками Двоедушников. Некоторые из них были выцарапаны гвоздём или чем-то острым. В силуэтах Артемий различал животных, дома и сплетающиеся между собой буквы. Каждый раз он чувствовал себя так, будто вторгается в причудливый детский мир в кишках этого каменного города; будто он не должен был быть здесь… но он давно не навещал Ноткина и, наконец, пришёл с поклоном. Он толкнул скрипучую, обитую ржавым железом дверь, и тёплый воздух, пропахший дешёвой докторской колбасой, обволок его с головы до ног. После питерского колючего ветра здесь было почти душно. У горячих труб грелась кучка ребятни. Ноткин сидел на ящике, вытянув ногу в грязном ботинке. В пальцах его правой руки, загрубевших и чумазых, была зажата тонкая ниточка, а на конце её было привязано небольшое пёрышко, выпавшее, должно быть, из старой подушки. На пёрышко охотился рыжий полосатый кот. В свете лампы было отчётливо видно все следы его уличных баталий. Левое ухо было безжалостно обкоцано и края старой раны, бледно-розовые, были щедро замазаны зелёнкой. Хвост, что метался по ящику из стороны в сторону в напряжённой концентрации, лысел проплешинами от шрамов. Жёлтые, с узкими щелями зрачков, глаза неотрывно следили за пером, которое Ноткин то уводил в сторону, то подносил прямо к его носу. — Опа, — хрипло произнёс Ноткин, даже не посмотрев на Артемия, — А я уж думал, тебя гопнули где-нибудь на Лиговке или ты просто смылся. Пропал, как в воду канул… Артист, ну, давай, соберись! Артист сделал финальный рывок. В прыжке он успел сделать молниеносный взмах лапой. Секунда — и пёрышко было в его когтях. Совершив точный захват добычи, кот с победным мурлыканьем улёгся, истязая трофей. Только тогда Ноткин поднял взгляд. Артемий поставил пакет с продуктами рядом с ним на деревянный ящик. — Дел много образовалось, — Артемий расстегнул куртку. Здесь было слишком жарко после уличного холода, он мгновенно вспотел, — Спасибо за бар. Место нашёл. — А товарища? — Ноткин аккуратно отцепил нитку от перышка и сунул его в карман своей заношенной телогрейки. Кот, обманутый, возмущённо ткнулся мордой ему в руку, кусаясь. — Нет. Но информация полезная, — Артемий обвёл глазами детей, гревшихся в стороне. Они уже не реагировали на него настороженно, — Ноткин, у тебя обезболивающего нет? Нужен кетанов. — У нас тут не аптека, дядь Бурах. Мы сами глотаем что придётся, когда припечёт. Но кетанов… — он прищурился, — Нда. Кетанов — это серьёзно. Это не аспиринчик. Такое только у Пёсиголовцев водится. Где-то он это уже слышал. — Пёсиголовцы? — переспросил Артемий. Ноткин поморщил нос. — Конкуренты, — коротко бросил он. Неохотно продолжил, — Можно сказать, идеологические враги. Улицу делим. Без дела к ним не сунуться. За чем-то прийти — значит, попросить. А у нас просить не принято, только менять. Или брать с боем. Ноткин заглянул в пакет с продуктами и снова поднял глаза на Артемия. Артист, кусавший его ладонь, теперь зализывал место укуса. Артемий кивнул. — С боем не надо. На что меняются? — На что угодно, только не на деньги. У Хана свои понятия, — Ноткин склонил голову вбок и вздохнул, нахмурившись, — Только это уже не важно. Забудь. С нами они сейчас меняться не будут, ситуация не та. Артемий помрачнел. Он не хотел вновь влезать в эти уличные разборки, а выходило ровно наоборот. — Из-за того пацана, что у всех крал? — Да, — коротко отозвался Ноткин. Кот Артист спрыгнул на пол и важно зашагал к своей лежанке в углу, — Хан, дурак, взял его. После того как Лиза от нас сбежал. Думал, перевоспитает. Дал ему звание связного. А этот связной за месяц умудрился провернуть такое, что теперь у нас с ними холодная война. Артист, устроившись на тряпке, принялся вылизывать свой бок, громко чавкая. Артемий молчал и слушал. Хан — подумал он — должно быть, их предводитель. — Сначала бегал между нашими базами, слухи распускал. А сам в суматохе стягивал всё, что плохо лежало, — Ноткин встал, вытер нос рукавом и прошелся по тесному подвалу, забавно заложив руки за спину, как маленький старый командир, — А дальше ты и сам знаешь. Так что для них любой контакт сейчас, считай, подозрение. Некоторые особо одарённые до сих пор думают, что Лиза — это наш план был. Дураки. Артемию было не по себе. Слова взрослые, смертельно серьёзные, а произносят их пацаны, лица которых ещё не забыли детской округлости. И всё равно, мысль о Данковском и его истерике возле аптечного окошка не давала ему покоя. Разборки, значит, разборки. Таблетки всё равно были нужны. Он медленно выдохнул, снова ощутив знакомую тяжесть в плече. Если Двоедушники в опале, значит, его козырь в том, что он не свой ни для тех, ни для других. — Ладно, — голос Артемия прозвучал низко, устало, но без раздражения. Он поймал взгляд Ноткина, остановившегося у стены, — Этот Хан. И его… Пёсиголовцы. Расскажи о них, что ли, как они устроены. Ноткин нахмурился, оценивая. Ему явно не хотелось раскрывать детали о конкурентах, но видя интерес Артемия, он засомневался. Затем плюхнулся обратно на ящик, вытянув ноги. — Устроены… Как секта, блин, — он фыркнул, — Понимаешь, дядь Бурах, у Пёсиголовцев свой порядок. У них не банда, почти что… культ. Мы для них — сборище выскочек. А они типа избранные. Сидят на своём чердаке и сверху-вниз на нас смотрят. — И они там… чего? Сидят, законы пишут? — спросил Артемий, силясь представить. — Мечтают, — буркнул Ноткин. Артемий почувствовал знакомую волну аллергии на шерсть, которая просыпалась в нём каждый раз, когда он долго находился в помещении с животными. Всё-таки хорошо, что Евдокия Кузьминична держит кошку Соньку, в основном, в своей комнате… — И где мечтают, предположения есть? — На Петроградке. В старом доходном доме, возле заводских корпусов. На чердаке. Артемий медленно поднял бровь. — И ты даже место знаешь? Ноткин зыркнул на него и хитро улыбнулся. — А чего удивляешься? Мы ж не войну на уничтожение ведём. Территорию делим — да. Спорим — да. А так… — он качнул ногой, шаркнув ботинком по полу, не закончив мысль. Улыбка его пропала так же быстро, как и появилась. Задумался. — Понятно, — Артемий в уме прикинул, сколько интересного он уже узнал за эти дни. Чего предпочёл бы не знать, честно говоря. Но отступать было некуда, — И как туда попасть? Если я решу сходить. Как нейтральная сторона. — С твоей-то рожей? — Ноткин фыркнул и склонил голову на бок, — Попытаться можешь. Только это, конечно, сложно будет. У них сторожевые на каждом углу и числом их больше. — И как мимо? — А не надо мимо. Надо, чтобы тебя встретили. Проводили, — Ноткин пожал плечами, — Повезёт — внушишь доверие. Не повезёт — придётся ждать. Но если припрёт, можешь им пароль сказать. «Агатовая яма». Артемий представил себе эту картину: он сидит на лавочке в незнакомом дворе, под прицелом десятков невидимых глаз, ждёт, когда к нему подойдут подростки и начнут допрос. Ощущение было, мягко говоря, неприятным. Но куда было деваться? Да и Ноткин ему уже был не чужой. Может, это был шанс узнать что-то ещё про того подлеца Лизу. Пока он думал, Ноткин порылся в кармане, вытащил смятый листок из школьной тетради в клетку. На обратной стороне было что-то неразборчиво нарисовано. Он оторвал угол, достал из кармана куртки карандаш и коряво вывел на чистой стороне точный адрес. Артемий взял бумажку, пробежался глазами, сложил в несколько раз. Мальчишка вздохнул. — Хан не дурак. Но скучный он, дядь Бурах. Страшно скучный. Идти к нему — как на партсобрание. Слушать про светлое завтра, когда сегодня есть нечего. Так что готовься, — Ноткин улыбнулся, — И пароль не забудь, да? Он произносил слова, которые должны бы звучать из уст усатого партийного функционера в пиджаке, а не из уст мальчишки, греющегося у трубы в подвале. Артемию было от этого и смешно, и грустно. — Ну, спасибо, командир, — сказал Артемий со слабой улыбкой. — Ладно, — отмахнулся Ноткин, но уголок его рта дёрнулся, — Еду-то раздавать будем, что ли? А то народ голодает, пока мы тут политику обсуждаем. После Двоедушников Артемий решил наведаться в уже печально знакомый бар. Пятничный вечер в «Разбитом сердце» был явлением особым. Кончилась рабочая неделя, звучала негромкая, блатная музыка из колонок, перемежаемая звоном стопок и грубым смехом. Андрей Стаматин, завладевший на вечер стойкой, был в своей стихии — громок, щедр на крепкие рукопожатия и похабные шутки, разливая алкоголь. Его брат, Пётр, сидел в самом тёмном углу, как обычно, уже пьяный и полусонный. Рядом с ним на барном стуле примостилась Ангел. В этот вечер её костюм был особенно нелеп и оттого приковывал взгляд: огромная, винтажная лисья шуба поверх какого-то короткого блестящего платья. Из-под подола шубы торчали худющие ноги в остроносых сапогах. Она была похожа на беглую актрису из провинциального театра, одевшуюся на бутафорском складе. Или на девчонку, которая в тайне примеряет мамину одежду перед зеркалом, когда та уходит на работу. Её голос, пронзительный и громкий, легко перекрывал музыку, пока она недовольно щёлкала ногтями по стойке. Артемий невольно стал свидетелем ещё одной драмы. — Андрюша, милый, это просто какой-то total fail, — она нахмурила тонкие брови, — У нас что, даже шампанского нет? Андрей, прислонившись к полке с бутылками, разразился хриплым, искренним смехом. По всему видимому, он смотрел на Анну не как на женщину, а как на забавную, крикливую птицу в ярком оперении. Что, в общем-то, было неудивительно. — Шампанского? — он вытер губы ладонью, на которых блестели капли разлитой водки, — Аня, ты в каком кино живёшь? Ты ж его не станешь пить, оно сладкое, как сироп. Кого дурить собралась? Тебе не шампанское надо, тебе понты раздуть. На. Он с лязгом поставил перед ней новый гранёный стакан с коньяком. — Вот твоё «шампанское». Принимай, королева. Ангел скривила губы. Спящий рядом Пётр что-то неразборчиво пробормотал. Она скосила на него глаза, стукнув по стакану ногтем. — Фу. Хоть бы льда добавил. Пока Андрей с глубоким вздохом выполнял каприз, к Анне бесцеремонно подвалили двое. С широкими спинами, в спортивных костюмах — с понятной целью. Артемий внутренне напрягся, не желая становится свидетелем очередной сцены. Пальцы сами по себе слегка сжались в кулаки в карманах куртки. Он этого с юношества не терпел. Не терпел запах перегара и сальный блеск во взгляде у подобных типов. Особенно когда этот взгляд был направлен на женщин. — Тю, какая краля… Слушай, потанцуешь с нами, а? Артемий уже мысленно прикидывал траекторию, как встать между ними и девушкой, не спровоцировав при этом драку на весь бар. Но ему даже не пришлось сдвинуться с места. Ангел, ничуть не испуганная, резво развернулась к ним на стуле. — А вы кто такие, чтобы я для вас танцевала? Лузеры конченые! — её слова вдруг посыпались, как отточенные лезвия, — Вы себя в зеркале вообще видели? Идите релаксить куда-нибудь в угол. У меня сегодня no communication. Бандиты опешили. Артемий тоже. Такого сочетания непонятных слов и откровенного презрения они явно не ожидали. Андрей же, наблюдая эту сцену, снова захихикал, опершись о стойку. — Ну ты даёшь, — рявкнул он, подмигивая ей, — Смотри, не распугай всю мою целевую аудиторию. Они у меня, хоть и уроды, но платят исправно. Ты, как никак, бесплатное шоу. Лучше телевизора. Она наконец повернулась к нему, и на её тонких губах играла гаденькая, довольная улыбка. — Ну, типа, — протянула она, делая глоток, — А вы, Андрюша — лоу-левел энтертейнер. Без меня ваш заведение — просто помойка с алкоголем. Так что скажите спасибо. — О, привет! — Андрей вдруг заметил его, и Артемий подошёл ближе. Ангел брезгливо поморщилась, но не сдвинулась с места. Андрей облокотился на стойку локтями, — Твой человечек вот-вот будет. Выпьешь? Артемий кивнул, не отрывая глаз от входа. — Пожалуй. Артемий уже пытался мысленно отключиться от пронзительного, как бормашина, голоса Анны Ангел у него в правом ухе. Садиться рядом было идеей сомнительной. Стаматиных, однако, это не волновало — один валялся в отключке, второй уже привык к гомону и шуму и сам был его олицетворением. Дверь бара открылась в очередной раз за этот вечер. Музыка не стихла, смех не оборвался, но несколько голов у стойки непроизвольно повернулись, чтобы скользнуть взглядом и так же быстро отвести его в сторону. Кажется, это был тот, кто был нужен Артемию. Он присмотрелся. И — точно, там, на шее, чуть выше ворота свитера, виднелась синяя татуировка в виде якоря. В груди свернулся неприятный ком. Нужно было действовать. Брага, не глядя по сторонам, направился к своему угловому столику. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но в походке не было расслабленности. — ...Господи, ну что за люди! — трескотня Ангел уже начала утомлять Артемия. Кажется, она прожужжала ему все уши; говорила она быстро, нервно поправляя полы своей нелепой шубы, — Смотрят, как на кусок мяса. И ведь думают, что я тут для того, чтобы на них глазки строить. Придурки. Я артистка, я скоро отсюда вырвусь, и тогда… — Извини, — сказал Артемий глухо, следя глазами за вошедшим. Анна на секунду смолкла, удивлённая, — Мне нужно. Артемий отошёл от стойки, слыша, как Ангел лишь махнула на него ладонью и полностью переключила своё внимание на пятно на своём платье, громко матерясь. Брага тяжело опустился на стул у своего, видимо, постоянного столика в углу, спиной к стене. Официант тут же, без зова, принёс ему графин водки и чистую, непочатую закуску — селёдку с луком, солёные огурцы. Брага молча кивнул, налил. Выпил одну, закусил. Только после этого его взгляд, тяжёлый и мутный, как донный ил, медленно поплыл по залу и на секунду зацепился за Артемия. Артемий выдержал эту проверку, не дрогнув. Потом, не спеша, отвернул свою куртку, показывая, что безоружен. Он ненавидел всю эту показуху, но было бы глупо отступать на половине пути. Артемий твёрдо направился к столику в углу. Один из спутников Браги, тот, что стоял у туалета, сделал едва заметное движение, готовый перехватить. Но Брага, не отрывая глаз от Артемия, отрицательно качнул головой. Артемий отодвинул стул. Сел. Какое-то время они молчали. Тишина за их столом стала осязаемой, отличной от общего гомона бара. Брага медленно доел кусок селёдки, вытер пальцы о бумажную салфетку. Его мутные глаза изучали крупные, трудовые руки Артемия. — Смелый, — наконец произнёс Брага. Голос у него был неожиданно тихим, — Или тупой. Обычно ко мне так не садятся. Брага налил себе ещё водки. Не предложил Артемию. — Нужно тебе что-то? — Да, — сказал Артемий, — Есть один вопрос. — Вопросы, — процедил Брага, — Дорогое удовольствие. Зависит от того, кто спрашивает. — Я спрашиваю. Артемий Бурах, бывший военфельдшер. Брага хмыкнул про себя, наливая себе водки. Один сопровождающий, что стоял у туалета, переложил вес с ноги на ногу. Другой, тот что был рядом, медленно провел ладонью по подбородку, не сводя с Артемия плоского, рыбьего взгляда. Красный кожаный диванчик, на котором сидел Брага, был старым, дорогим когда-то, но теперь потертым до блеска на сиденье и спинке. Со стороны барной стойки снова донеслись визгливые ругательства Анны Ангел. Этот звук, казалось, вернул Брагу в реальность. Он наконец поднял глаза. Взгляд его был тяжёл и неподвижен, как у старой псины. — Бывший военфельдшер, — повторил он без интонации. — Сороковая армия. Медсанбат 860-го мотострелкового полка. Под Кандагаром, — сказал Артемий, не сгибаясь под этим допытывающим взглядом. — Кандагар, — Брага оценивающе промычал, — Горячая точка. Тяжело было? — По-разному. — И что ты от меня хочешь? — Брага осушил стопку, принялся за другую закуску, — По поводу товара? — Нет. Я ищу человека, — сказал Артемий, опуская формальности, — Старого друга. Затерялся в вашем городе. Один из стоящих сзади Браги, тот, что помоложе, негромко фыркнул. Его напарник ответил ему усмешкой. Даже сам Брага позволил себе лёгкую, одностороннюю улыбку, которая тут же растаяла на его лице, как дым. — Трогательно, — произнёс он беззвучно, почти губами, — При чём тут я? Я не справочное бюро. — Понимаю. Но я подозреваю, что вы его знаете. — Неужели? Артемий мысленно перекатил на языке знакомое имя. — Григорий Филин. Знаешь такого? Хихиканье за спиной Браги оборвалось на полуслове. Оба его человека замерли, уставившись в спину своего шефа. Тот поднял бровь. — Григорий Филин, — сипло повторил Брага. Он отставил стопку, сложил пальцы домиком, — Есть такой. Скажи, Артемий Бурах из медсанбата, этот твой старый друг… Он ждёт тебя? Вы договорились о встрече? Артемий понял подтекст. Он не стал врать. — Не ждёт. Даже не знает, что я здесь. Я должен его найти. Чтобы поговорить. Брага не сдержался и неприятно улыбнулся, обнажая жёлтые кривые зубы. — Поговорить. Знаешь, сколько таких же, как ты, умников приходило ко мне «просто поговорить»? — он отпил, не сводя с Артемия взгляда, — Все они уже отговорились. Навсегда. Так что давай-ка, фельдшер, закончим этот диалог. Поднимайся и иди своей дорогой. Его люди у двери и у стойки чуть сместили центр тяжести, готовые исполнить невысказанную волю шефа. Но Артемий не двинулся с места. Если он думал, что Артемий просто так готов сдаться — он глубоко ошибался. — Я не уйду, — просто сказал он, — Пока не получу ответ. Брага перестал улыбаться. — Ты либо тупой, либо глухой, — наконец процедил он, — Ладно. Так сильно надо? Хорошо. Я передам Грифу, что его ищет старый друг. Двое за его спиной вновь переглянулись между собой. Брага продолжил. — И если он захочет тебя увидеть — тебе дадут знать. Если нет… значит, у него на это нет ни времени, ни желания. И этот наш разговорчик станет твоей последней ошибкой. Понял? — Понял, — кивнул Артемий. Его голос был ровным, конечно, он не боялся. Надеялся только, что балбес Гриф не забыл его имя и фамилию, — Передай, что его спрашивает Медведь. — Обязательно. И запомни, — Брага наклонился вперёд, — Если ты хоть в чём-то мне соврал… если у тебя есть хоть капля другого интереса, кроме этого твоего «поговорить»… Тебе придётся очень, очень несладко. — Конечно, — Артемий поднялся из-за стола. Наконец-то его дело начало двигаться с мёртвой точки. Но внутри всё равно скручивалось неприятное ощущение. Артемий вышел из бара в колючую, влажную питерскую ночь. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не смог рассеять тяжёлую, скребущую изнутри мысль. Захочет ли? Конечно, захочет. Отрезал он сам себе, стискивая зубы. Они же были братьями, не по крови, конечно, а по духу. Гриф не мог забыть. Не мог забыть ни его, ни Лару с её упрямым взглядом, ни Стаха, вечно с ним спорившего. Они были одним целым. И Артемий упрямо отказывался верить в то, что судьба могла их разлучить. Но где-то в глубине его подсознания, холодной и неуютной, жило сомнение. Он верил. Он должен был верить. Потому что если он забыл — значит, забыты они все. И тогда Артемию здесь, в этом каменном муравейнике, нечего было искать. Оставалось только собрать чемодан и вернуться к реке, к молчаливому урочищу своей памяти. Но прежде чем уйти, он должен был услышать ответ. Перед глазами вдруг нарисовалось лицо Даниила Осиповича. Артемий остановился у закрытой аптеки. Её тёмная витрина отразила его большую фигуру в рабочих штанах. Мысль об уезде, промелькнувшая секунду назад, наткнулась на новое, неожиданное препятствие. Артемий вздохнул, и пар от его дыхания растаял в холодном воздухе. Сначала нужно было добыть Данковскому кетанов. И разобрать, наконец, его книги в коридоре.