Клинический случай совместного проживания

Это был тот Новый Год, когда ему, кажется, было шестнадцать. Тот самый возраст, когда уже не мальчик, но ещё и не подросток, и уж тем более совсем не мужчина — какое-то неловкое, промежуточное существо. Они вдвоём с отцом накрыли стол в их старом доме. Ничего особенного: салат из варёной свёклы с чесноком, который Артемий натёр сам, пока отец профессионально быстрыми движениями нарезал отварную говядину. Соленья из осенних запасов; чай из трав, удушающе пахнущих степью даже в этот зимний вечер. Ёлку принёс отец. Украшали вместе: старыми стеклянными шарами и потускневшей мишурой. Артемий в самый последний момент водрузил на верхушку картонную звезду, обклеенную фольгой. Отец посмотрел на неё, ничего не сказал, лишь кивнул — значит, одобрил. Сидели на продавленном диване, застеленном тёплым колючим одеялом, тарелки на коленях. По маленькому чёрно-белому «Рекорду» шла новогодняя передача. Смех, блёстки, песни — какой-то далёкий, нереальный мир, словно с другой планеты. Тишина в комнате была наполнена свистом ветра в щелях и тихим потрескиванием дров в буржуйке. Рамы подрагивали от каждого порыва. Здесь же, в их комнате, пахло хвоей, варёной картошкой и «звёздочкой», которой отец всегда мазал виски от усталости. Артемий чувствовал этот запах с детства; он был такой же частью отца, как его широкие ладони и суровый взгляд. — Ну, — сказал отец глуховато, когда они доели и поставили тарелки на стол. Их разговор иссяк ещё час назад. Но вечная тишина между ними была привычной. Не тягостной. Почти уютной. Он крякнул, приподнялся с дивана и достал из кармана своих неизменных рабочих брюк потёртый бумажник, вынул две хрустящие трёхрублёвки — целое состояние для подростка. Разгладил и положил Артемию на колено. — Сходи к своим. Погуляй. Нечего со стариком сидеть в такую ночь. Его рука, широкая, с короткими, сильными пальцами, привыкшими готовить тинктуры и накладывать шины, похлопала Артемия по коленке. — К реке только не ходите, — добавил он, уже отворачиваясь к телевизору, — Прошлую зиму-то помнишь? Артемий кивнул, хотя отец не видел. Помнил. Их река, грязная и тёмная даже летом, зимой становилась совсем коварной. Лёд нарастал неровно, пузырями и наплывами, с торчащими из него мусором и ветками. А под этой обманчивой коркой, в кромешной тьме, тянуло с бешеной силой ледяное, неумолимое течение. Горхон душил тех, кто ему приглянулся… …Прошлой зимой Горхон забрал ребёнка. Девчушку, которую искали всем их небольшим городком. А нашли только весной, когда лёд пошёл трещинами. Артемий помнил, как отец вернулся тогда с того берега, сел на табурет у двери и долго, молча, растирал свои широкие ладони тряпкой, смоченной в спирту, хотя они не были грязны. Растирал до красноты, с каким-то ожесточённым, сосредоточенным упорством. — Я недолго, — сказал Артемий в пустоту, отряхиваясь от жутких воспоминаний, — Спасибо. Отец лишь махнул рукой — мол, иди уже. — И ещё… — сказал отец снова и замолчал, будто ища нужные, не сентиментальные слова, — Голова чтоб на месте была. Завтра с самого утра помогать мне идёшь. — Понял, — кивнул Артемий, поднимаясь. Через несколько минут Артемий, уже одетый в свою самую тёплую куртку, стоял у двери. Шапку скомкал в руке. Фигура отца у телевизора на диване, широкая, в потёртом свитере, казалась частью этой маленькой комнаты, её несущей конструкцией. Этот миг казался вырезанным из времени. Отец у телевизора, он у двери. Он помнил эту новогоднюю ночь, будто она была вчера. Лицо его отца, грубоватое, с глубокими складками от переносицы к уголкам рта, с тяжёлым серым взглядом, начинало расплываться в его памяти со временем. Оно уходило, как уходят детали сновидения наутро, оставляя лишь общее ощущение. А вот затылок — нет. Это он помнил лучше всего. Потому что видел чаще всего его именно так — сидящего у стола над толстыми книгами, склонившегося над ступкой, срезающим травы старым ножичком. Затылок отца, коротко стриженный, с сединой у висков. С крепкой шеей на широких плечах. Артемий тогда хотел сказать ему что-то. Но сейчас уже сам не помнил, что. Он так и не сказал. Просто постоял, сжимая шапку в кулаке, глядя в этот знакомый затылок, будто ожидая, что тот сам обернётся и всё поймёт без слов. Но затылок оставался неподвижным, погружённым в мерцание экрана, где уже шёл концерт с участием Пугачевой. Он просто вышел, бережно прикрыв за собой дверь. Скрип петли был громким в тишине предбанника. Что-то безвозвратное уходило вместе с ним в тот вечер, утекало сквозь пальцы, как песок. А он, дурак, так и не нашёл слов, чтобы это остановить, назвать, поблагодарить или попрощаться. Хотя, наверное, он и сейчас бы не придумал, что сказать. Мороз впивался в щёки ледяными иглами, но после духоты дома он был почти приятен. Артемий вышел на пустынную, заснеженную улицу. Фонари горели тускло, на городок опускались редкие снежинки. Он нахлобучил шапку и быстрым шагом, поднимая ботинками облачка пушистого снега, направился к дому Форели. Её не было. В окне горел свет, мелькали тени. Втроём они ждали, забившись за угол соседнего дома. Гриф уже топтался на месте, чуткий и напряжённый, как сторожевой пёс. Его рюкзак отчётливо и соблазнительно позвякивал стеклом о стекло. — Откуда? — только и спросил Артемий, кивнув на источник звука. — От верблюда, — буркнул Гриф, но глаза его смеялись в темноте, отражая отсвет из окна. Он подкинул рюкзак, снова позвякивая, — Говорят, в Средней Азии они в одном горбе воду носят, а в другом — что покрепче… Он стоял, засунув руки в карманы своей кожаной куртки, и слегка покачивался на носках от переизбытка энергии. Шапка его была сдвинута набекрень. Стах же, как всегда, упрямо щеголял без неё. Его большие, оттопыренные уши давно превратились в багровые раковины, а отросшие светлые волосы торчали ледяным ёжиком. Он то и дело переминался с ноги на ногу, похлопывая себя по бокам в тонкой куртке. Гриф зыркнул на него, наблюдая за тем, как тот прячет багровые уши в поднятый воротник, и не упустил возможности подшутить. — Красота требует жертв, да? А то вдруг кто-то не заметит, какой ты крутой без шапки-ушанки. Стах огрызнулся на него, сжимаясь от холода. — Заткнёшься ты или нет? Гриф гоготнул, скосив глаза на его уши. — Я же волнуюсь. Они у тебя уже свекольного цвета. Того и гляди, скоро начнут светиться. Будешь по дворам ходить — людям новогоднее настроение создавать. — Сам ходи, у тебя рожа ещё та, — проворчал Стах, почти беззлобно, — Козёл. На себя посмотри. Как клоун в этой куртке. — Это по моде, лопух, — Гриф поправил сдвинутую набекрень шапку ещё более небрежно. Артемий, наблюдавший за ними, против воли, улыбался. Выглядело это глупо и до боли знакомо. — По какой ещё такой моде? — По моей, — не растерявшись, ответил Гриф и улыбнулся, сверкнув отсутствующим зубом, — Мне хотя бы тепло. Ромео недоделанный. Ждёшь, когда царевна из терема выйдет да жалостливым взглядом согреет? Артемий, слушая это, тихо фыркнул, глядя в снег. Было смешно, хотя и жалко Стаха. Он понимал, что Гриф не злится, а просто не может удержаться от того, чтобы не потыкать палкой в самое больное место. Таким странным образом он всегда, можно сказать, проявлял дружеские чувства. Как хорошо, что Артемий сейчас не был их мишенью. — Да заткнись ты нахрен, или врежу! — рявкнул Стах, сжимая красные кулаки, — Я просто… забыл! — Ишь ты, какой грозный, — Гриф даже бровью не повёл, только шире ухмыльнулся, — Ладно, ладно, остынь. Шучу я. Шу-чу. Артемий, чувствуя, что внимание переключается на него, только вздохнул с немой просьбой, сохраняя нейтралитет. — Всё, я надеюсь? — Да всё, всё. Мы просто культурно беседуем, — Гриф снова повернулся к Стаху, который, опустив кулаки, теперь просто мрачно ковырял носком сапога снег, — Ладно, извини. Я ж по-доброму. Не обижайся, лопоухий. — Иди ты, — буркнул Стах, но уже без прежнего жара. Он понимал, что выглядел глупо, а злиться на Грифа было всё равно что злиться на погоду. Бесполезно. Взгляд Грифа снова скользнул мимо Артемия к тёмному крыльцу Лариного дома. Они топтались в ожидание шалости, которая вот-вот должна была начаться. Через несколько долгих минут Форель выскочила на крыльцо, закутанная, как капустный кочан. Тёплое пальто, варежки, шарф, намотанный до самых глаз. Видны были только переносица да огромные голубые глаза, как всегда обеспокоенные. — Ну, что встали, — нервно прошептала она, оглядываясь на окна своего дома, — Пошли, пока не начали искать! Они двинулись к окраине, где за заснеженным пустырем начиналась степь. К вагончику. Идти пришлось долго, против колючего ветра, проваливаясь в снежные заносы. Стах, отогревшись от ходьбы, шёл теперь вприпрыжку рядом с Ларой, вслушиваясь в её рассказ, и старался не смотреть в сторону Артемия, который брёл сзади молча. Но один быстрый, колючий взгляд Артемий всё же поймал — злой, ревнивый, брошенный исподтишка. Он внутренне вздохнул. Это сейчас ему было смешно, а тогда — ужасно раздражало, потому что вся эта рубинская любовная эпопея рушила их сплочённую банду. Артемий обогнал их, чтобы этого не видеть. — Ты опять? — отчитывала Лара, спотыкаясь о скрытую снегом кочку, — Так и знала, что украл! — Не украл, а взял, — фыркнул Гриф, но в голосе его звучала усмешка, — У нас в стране, между прочим, что? Правильно — коммунизм! Всё общее. Значит, и спирт — тоже общий. Я просто… перераспределил ресурсы в пользу трудового коллектива. В лице нас. Артемий, шедший первым и протаптывавший тяжёлыми ботинками тропу в глубоком снегу, обернулся. — Коллектив, может, и не просил такого перераспределения, — сказал он спокойно, без упрёка, — А вот если Сабуров придёт уточнить, чья это была идея, объясняться будешь ты. Он снова повернулся и пошёл, оставляя за собой ровную, утоптанную колею. — А я и объяснюсь! — оживился Гриф, пробираясь следом, — Скажу: товарищ милиционер, вы же за народ! А мы — народ. Самый что ни на есть молодой и перспективный… Дверь с сорванной задвижкой отворилась со скрежетом. Артемий чиркнул спичкой, осветив на мгновение заиндевевшие стены, потом достал огарок свечи, воткнул его в старую консервную банку. Жёлтый, неровный огонёк заколебался, раздвигая тьму. Пили, разбавляя спирт кислым ягодным морсом. Спирт обжигал горло, и по жилам разливалось смутное, весёлое тепло. Гриф, уже развеселённый, размахивал руками, рассказывая, как он ловко спёр бутылки, пока продавщица разговаривала с завхозом. Форель, сняв шарф и варежки, посмеивалась, закрывая ладонью рот, а её глаза блестели в свете свечки. Сидели на ящиках и старом, сломанном диване, притащенном когда-то неизвестно откуда. — Да вы просто завидуете моей предприимчивости! — заявлял Гриф, — Вот, Медведь, скажи — правильно я сделал? Во благо коллектива? — Ага. Коллектив пока не в восторге от перспективы посещать тебя на зоне, — парировал Артемий. — Ладно, — Гриф махнул ладонью, резко меняя тему, как делал всегда, — Господа и дама, чё летом делать будем? А? Я вот честно — понятия не имею. Не на стройку же, в самом деле. — У меня отец говорит, в санаторий путёвку можно взять, — сказала Форель, — Для семей военнослужащих. Но я не хочу. Скучно там. — Вы гляньте, скучно ей, — Гриф закинул ногу на ногу. Он обвёл взглядом всех и упёрся в Артемия, который молча сидел, прислонившись спиной к холодной стенке, с полуулыбкой слушая их. Стах тоже молчал. На вопрос он просто пожал плечами, но Артемий итак знал — скорее всего, снова пойдёт к его отцу за работой. — Ну а ты, Медведь? Артемий на мгновение замялся. Всё внутри сопротивлялось, чтобы нарушить эту лёгкую, праздничную атмосферу. Но спросили прямо, а врать друзьям он не привык. — Батя хочет, чтобы я в медучилище съездил летом. В Нижний. Посмотрел, — выговорил он, стараясь, чтобы это прозвучало как нечто незначительное, — Говорит, присмотреться надо, если после армии туда поступать. Не то, чтобы ему не хотелось. Хотелось, конечно. Но мысль о том, что это может быть их последнее беззаботное лето и последний беззаботный Новый год — немного угнетала. Даже Гриф перестал жестикулировать. — В Нижний? — переспросила Форель, — Это же далеко. На автобусе часа три, наверное. — Четыре, — автоматически поправил Артемий. Стах, который всё это время молча смотрел на свои валенки, поднял голову. Гриф первым нарушил тишину. Он не стал строить весёлые гримасы, а просто прищурился, глядя на Артемия. — Отстой, — протянул он. Потом пожал плечом, — Ну… это ж не на Луну. Ничего. Поедешь-то когда? — Не знаю. Наверное, в августе. — Ну, до августа ещё дожить надо, — Гриф качнул головой, как всегда беззаботный, и глотнул прямо из горлышка, не обращая внимания на гримасу Лары, — Хватит киснуть! Новый год, блин… Дальше Артемий не помнил. Вроде, потом они затянули какую-то песню. Артемий откинулся на спинку дивана, слушая этот разноголосый пьяный хор. Глядел на их лица, освещённые дрожащим пламенем. Мысль об отъезде никуда не делась, она затаилась где-то на дне, холодным камешком. Но пока они были вместе, август и Нижний казались далёким, далёким будущим. Воспоминание растворилось. Артемий, засучив рукава рубахи, методично крошил варёную картошку в большую эмалированную миску. Из соседней комнаты, через тонкую фанерную перегородку, доносились звуки классической музыки. Данковский пришёл в себя. Не кашлял уже дня три. Сначала заперся у себя, никого не пускал. Потом отошёл, даже начал выплывать на кухню и скомканно поблагодарил Артемия за лекарство. Лёд между ними, наконец, тронулся. Чему Артемий был очень рад. Рядом, у стола, кряхтя, орудовала ножом Евдокия Кузьминична, облачённая в фартук. — И режь помельче, Артемий Исидорович, помельче, — наставляла она, не глядя. Понизила голос до шёпота, — А то как у Даниила Осиповича — он всё крупно, наскоро. Учёный человек, а в быту иногда дитя малое. Артемий кивнул, улыбнувшись краешком губы. Это было на него похоже. — Тёть Дусь, оливье как будем? С варёной колбасой? — спросил он, чтобы вытеснить из головы образ другого новогоднего стола, накрытого в комнатке с пахнущим «звёздочкой» отцом. — Точно, — оживилась Евдокия Кузьминична, — Да, с колбасой. Нынче хоть её достать можно, слава те Господи. Раньше-то на докторскую очередь с ночи занимали. В дверь позвонили. Настойчиво и не по-взрослому: три коротких, быстрых нажатия. — Это, наверное, мальчишка твой, — улыбнулась Евдокия Кузьминична и погнала его полотенцем, — Беги, открой. Я тут сама управлюсь. Артемий вытер руки о полотенце и пошёл в коридор. Открыл с тёплым предчувствием. На пороге ожидаемо стоял Спичка в той же смешной шапке с помпоном. Из-за его спины, неожидаемо, чуть придерживаясь за рукав его куртки, выглядывала хмурая Мишка. Пушистые, непослушные волосы торчали в разные стороны, будто их никогда не касалась расчёска. Из-под чёрной лохматой чёлки на Артемия смотрели внимательные глаза. — Ну, привет, — сказал Спичка. Важный, как всегда, — Мы к тебе. Артемий усмехнулся и распахнул дверь, пропуская их внутрь. — Замёрзли, что ли? Носы красные. — Нормально, — Спичка глянул вниз на сестру и подёргал свой рукав, тихо обращаясь к ней, — Ну, чё ты? Боишься? — Не боюсь, — буркнула Мишка и утёрла нос рукавом пальтишка, не сводя с Артемия своих тёмных, оценивающих глаз. Ну как можно было перед ними устоять? — Здравствуй, малыш, — тихо сказал Артемий, опускаясь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Он не протягивал руку, не пытался прикоснуться. Просто был рядом, большой и, как он надеялся, нестрашный, — Спасибо, что пришла. Спичка-то мой старый знакомый, а ты — гость особый. Девочка ничего не ответила, но её хватка на рукаве Спички чуть ослабла. Мальчуган, ободрённый этим, полез в свой рюкзак. — Мы не просто так, — заявил он, расстегивая молнию. Из рюкзака потянулся сладкий, терпкий, праздничный запах, — На. Держи. Он вытащил из глубины сетчатый мешочек, в котором сиротливо прижимались друг к другу пять мандаринов. Спичка всучил авоську Артемию, стараясь смотреть куда-то поверх его плеча. Артемий знал, откуда эти деньги. С тех пор как он начал понемногу подкармливать пацана, давая ему на еду и мелочь, воровство Спички сошло на нет. Что его несказанно радовало. — Спасибо, — сказал Артемий, поднимаясь, и голос его на мгновение стал глуше, — Вы это очень кстати. У Евдокии Кузьминичны салаты, а у нас с вами теперь и мандарины. Полноценный новогодний стол. Из кухни, прерывая классическую какофонию Данковского, как раз донёсся голос Евдокии Кузьминичны, на этот раз особенно радушный. — Артемий Исидорович! Да не стойте вы там в проходе! Веди гостей, замёрзли поди! Он шагнул в сторону кухни, и Спичка с Мишкой, теперь уже увереннее, двинулись за ним. Девочка шла, прижимаясь боком к брату, но её взгляд уже не метался по сторонам в поисках угроз, а с любопытством скользил по коридору, ведущему к свету, теплу и празднику, который был теперь и немножко её. На кухне пахло так, что у самого чёрствого человека засосало бы под ложечкой: жареным луком, варёной свёклой, ещё чем-то вкусным и праздничным. Евдокия Кузьминична, увидев гостей, ахнула от восторга, особенно приметив Мишку. — Ох, деточка, да ты какая же пушистая! Идём, идём, садись вот тут, на табуреточку, я тебе конфетку дам! — она засуетилась, усаживая Мишку, которая покорно забралась на указанное место. На вопрос «Как тебя зовут-то, золотце?» она буркнула: «Мишка». На «А сколько годиков?» — показала растопыренные пять пальцев. Больше не говорила ничего, просто кивала и мотала головой на вопросы. Евдокия Кузьминична, довольная, вдруг вспомнила. — Ой, я же Нине Семёновне соль не отдала! Артемий Исидорович, присмотришь? Сидите тут, детки, я мигом! — и, скинув фартук, засеменила в коридор. Зная её и Нину Семёновну, тёть Дусю можно было не ждать меньше, чем через час. Болтушки. — Справимся-справимся. Внимание детей теперь полностью переключилось на Артемия, который снова встал к столу — продолжать нарезать яйца для салата. Его большие, уверенные руки двигались размеренно, яичный белок крошился ровными кубиками. Спичка, пристроившись рядом, наблюдал за этим как за священнодействием. Мишка, измазавшись в шоколадной конфете, тоже смотрела, не мигая. Спичка окончательно расслабился. Он подошёл поближе к Артемию. — А можно я? — кивнул он на нож и оставшееся яйцо. — Мой руки, — сказал Артемий, отодвигаясь, чтобы дать ему место. Через некоторое время музыка стала громче — дверь отворилась, потом глуше — дверь снова захлопнулась. В проёме кухни возник Даниил Осипович. Он был в своём выцветшем бархатном халате, накинутом на брюки и свитер. Волосы, ещё влажные после умывания, были зачёсаны назад, открывая высокий, нервный лоб. Выглядел он бледным, но уже не больным. В руке он держал пустую чашку, явно направляясь к чайнику. Его появление было тихим, но дети заметили его мгновенно. Спичка тут же выпрямился, как по команде, кивнув. — Здрасьте. — Здравствуй, — сказал Данковский. Его проницательный взгляд скользнул с мальчика на маленькую фигурку на табуретке, — Что, Бурах, перешли на эксплуатацию несовершеннолетних? Мишка замерла, переставая жевать. Она неотрывно следила за ним, как за редким и непонятным явлением. Артемий, не отрываясь от нарезки, произнёс с улыбкой. — Это не эксплуатация, это трудовое воспитание. Даниил Осипович, это Мишка. Сестра Спички. Миш, это Даниил Осипович. Наш сосед. Только, чур, не задавай ему сложных вопросов, а то он всю ночь лекцию читать будет. Данковский перевёл взгляд на девочку. И на секунду что-то в его строгом, отстранённом выражении смягчилось на долю секунды. — Очень смешно, — отозвался он, вздохнув и пройдя к чайнику. Артемий уловил от него лёгкий запах одеколона. Неужели прихорашивался? — Детский труд, пусть и под благородной вывеской воспитания, противоречит всем конвенциям. Но я, пожалуй, не буду доносить в международный трибунал. При условии, что салат не будет состоять исключительно из яичной скорлупы. Данковский выразительно скосил глаза на Спичку, наливая в чашку кипяток. Спичка похлопал глазами. — А чё я-то? Данковский, небрежно размешивая сахар ложечкой, поднял на него тяжёлый взгляд. — Вы, юноша, находитесь в зоне повышенного риска, как непосредственный исполнитель. Артемий фыркнул, продолжая резать. Ему нравилось это лёгкое, почти семейное подтрунивание. — Верховный главнокомандующий делегирует полномочия и доверяет своему бойцу, — парировал он. — Слепо и безрассудно, — вздохнул Данковский. Его взгляд упал на Мишку, которая, дождавшись паузы в разговоре взрослых, сунула в рот вторую конфету из запасов тёть Дуси. Лицо учёного исказила гримаса искреннего, почти профессионального возмущения, — Бурах, вы что, вообще не смотрите, что потребляют ваши подопечные? У вас тут ребёнок наелся шоколада до полноценного приёма пищи. Мишка, услышав строгий тон, замерла с конфетой во рту. Артемий положил нож, окончательно сдавшись под напором смеха, который подкатывал к горлу. — Один раз-то, думаю, можно. Новый год, всё-таки. Данковский вздохнул ещё глубже, с видом человека, отчаявшегося достучаться до разума варваров. — Новый год — не повод для пищевого безумия. Но ладно. — Вы куда-то собираетесь? — Простите? — Ну, — Артемий пожал плечом и посмотрел на Даниила Осиповича, — Просто вид у вас парадный. Я и подумал, что вы в свет. Данковский на секунду застыл, словно пойманный на чём-то неприличном. Он бросил на него быстрый, оценивающий взгляд, как бы проверяя, не смеётся ли он над ним. Увидев лишь спокойное понимание, немного расслабился. Затем он снова фыркнул, но на сей раз с лёгким, едва заметным смущением, автоматическим движением помешивая уже давно растворившийся сахар в чашке. — Мой выход в свет ограничивается коридором до кафедры и аудиториями в университете. Нет, никуда не собираюсь, — он сделал небольшой жест рукой, — Как вы выразились. Новый год, всё-таки. Артемий кивнул, не сводя с него глаз. Он ловил себя на странном, тёплом чувстве, которое разливалось где-то под сердцем. От Данковского действительно приятно пахло — резковатый, но чистый запах одеколона смешивался с тонким ароматом мыла. — Правильно, — просто сказал Артемий. Дети затихли, наблюдая за ними. Спичка замер с ножом в руке, его умные глаза перебегали с Артемия на Данковского и обратно. Заметив это, Артемий по-отечески потрепал его по голове. — Ну? Закончил? — Ща, — буркнул Спичка, встряхнувшись, и с удвоенным рвением принялся за дело. В это время на кухню, скрипя половицами и принося с собой запах чужих пирогов, вернулась Евдокия Кузьминична. Хлопнула входная дверь. — Ну, вот и я! Ой, Даниил Осипович, голубчик, — она сразу же обратилась к Данковскому, сияя от умиления, — Ишь ты, вышел к людям-то! Красавец. Совсем здоровый вид! Так и надо, так и надо, не киснуть в одиночку в такую ночь. Данковский, застигнутый этим напором материнской заботы, слегка отпрянул, но быстро взял себя в руки, лишь вежливо кивнув. — Спасибо, Евдокия Кузьминична, — он отпил горячий чай, от которого ещё поднимался горячий прозрачный пар, — Я уже лучше себя чувствую. Кухня наполнилась гомоном и суетой. Артемий пересёкся с Даниилом Осиповичем взглядами. Ну правда же. Красавец. Стол, накрытый в комнате Евдокии Кузьминичны, был нешироким, но казался ломящимся от яств. Под шум и блёстки телевизора, где уже традиционно транслировали предновогодние шоу, стояли тарелки с селёдкой под шубой, аккуратным оливье, нарезанным колбасой и сыром; варёной картошкой. Рядом, в сетчатом мешочке, лежали мандарины. Ёлка, которую Артемий приволок с ёлочного базара буквально только что (потому что не мог оставить детей без праздника), надёжно стояла в углу. Она была неказистой, с проплешинами, но пахла так, что сразу напомнило детство — хвоей и морозом. Украшали её чем попало: в основном, старыми стеклянными шарами Евдокии Кузьминичны. Получалось бедно, но очень душевно и пёстро. И именно эту пёстрость теперь методично приводил в порядок Даниил Осипович. Он медленно расхаживал вокруг ёлки, будто осматривал экспонат в музее. — Тут асимметрия, — бормотал он себе под нос, поправляя игрушку, висящую слишком низко на одной ветке, — Вы бы хоть смотрели, прежде чем лепить… Артемий, уже сидевший между Спичкой и Мишкой, наблюдал за ним с тихой усмешкой. Дети, уже успевшие перепробовать всё, что было на столе, тоже с интересом следили, как Данковский улучшает их ёлку. Мишка даже привстала на коленях на стуле, чтобы лучше видеть. — Жёлтый шарик выше, — вдруг сипло подсказала она. Данковский обернулся, удивлённо подняв бровь. — Вы абсолютно правы, — согласился он после секундного размышления и перевесил жёлтый шарик на другую ветку. — Даниил Осипович, да бросьте вы уже, — смеялась Евдокия Кузьминична, наливая всем лимонад, — Красиво же! Идите к нам за стол. Данковский, смерив ёлку последним критическим взглядом и найдя её более-менее удовлетворительной, кивнул и занял своё место. Он сел напротив Артемия. Телевизор бубнил всё громче, уже показывали кадры со Спасской башней. Тиканье часов стало гулким, натянутым. И наконец зазвучали куранты. Все замерли. Артемий видел, как Евдокия Кузьминична крепко зажмурилась, беззвучно шепча что-то. Спичка, раздув щёки, сжал кулаки и уставился в потолок, будто желание надо было запустить туда, как ракету. Мишка, не отрываясь, смотрела на горящую свечу в центре стола, её тёмные глаза отражали огонёк. Данковский сидел прямо, его взгляд был опущен в бокал с лимонадом. Последний удар отзвучал. «С Новым годом!» — рявкнул диктор из телевизора, и в комнате повисла мгновенная, счастливая тишина, которую тут же нарушили все сразу. — С новым счастьем, детки мои, с новым годом! — всплеснула руками Евдокия Кузьминична. — С новым годом, — твёрдо сказал Артемий, подняв бокал. К нему молча присоединился Данковский. Дети чокнулись с ними своими стаканами и выдули лимонад за несколько мгновений. Потом начались подарки. Евдокия Кузьминична, уже сияя в новой, тёплой шерстяной шали нежных лиловых оттенков, которую Артемий принёс ей утром («Ой, Артем Исидорович, да как же вы догадались, спасибо!»), достала из шкафа два аккуратных свёртка. Сладкие подарки. — Это вам, мои хорошие, — сказала она, вручая Спичке и Мишке по пакету с пряниками и конфетами. — Но помните договорённость — после ужина, — подметил Артемий и сам наклонился под стул. Он достал оттуда две невзрачные коробки, тщательно завёрнутые в обёрточную бумагу с новогодними зайцами. Он не предполагал, что Мишка, наконец, придёт к ним, но подарок купил всё равно, потому что в тайне надеялся. — Ну-ка, — сказал он, вручая одну коробку Мишке, — Это тебе, малыш. Мишка, разорвав бумагу с серьёзным видом, обнаружила внутри коробку цветных восковых мелков и альбом для рисования с толстыми, пустыми страницами. Она замерла, потрогав мелки, и её тёмные глаза загорелись немым восторгом. Потом она хмуро подняла глаза на Артемия, но ничего не сказала. — А это — тебе, — Артемий протянул коробку Спичке. Тот, стараясь сохранить важный вид, нетерпеливо развернул её быстрее. Под бумагой оказался советский кассетный плеер «Электроника». Не новый, конечно, видавший виды; корпус в мелких царапинах, но чистый и полностью исправный. Спичка замер. Его важность испарилась, уступив место полному, безмолвному изумлению. Он осторожно, будто боясь раздавить, взял плеер в руки, провёл пальцем по клавишам перемотки. Затих. — Это… мне? — выдавил он наконец, не веря своим глазам. — Тебе, — кивнул Артемий, — Музыку слушать. И на чистую кассету что-нибудь записывать, если захочешь. Батарейки уже внутри. Спичка молча кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Он сжал плеер в ладонях, а потом вдруг потянулся и обхватил Артемия за шею в неловком, порывистом объятии, пряча лицо в его плече. Артемий чуть склонил голову, и его пальцы, грубоватые и сильные, нежно, по-отечески, взъерошили короткие волосы на затылке Спички. Это он подстриг его недавно. — Да ладно тебе, — тихо сказал он, — Рад, что понравилось. Потом Спичка быстро отскочил обратно, как ни в чём не бывало — сгорая от смущения, но со сверкающими глазами. — Разумный выбор, — тихо прокомментировал Данковский с редкой, тёплой усмешкой в глазах, — Вы только сильно не увлекайтесь, юноша. В наушниках по улице ходить опасно. Спичка согласно кивнул. Мишка, тем временем, уже нарисовала в альбоме бумаге что-то, отдалённо напоминающее ёлку, и теперь показывала брату. Тот, не выпуская из рук плеера, кивал, обещая позже дать послушать. Евдокия Кузьминична утирала слёзы умиления краем новой шали. — Вот и славно, вот и ладненько… Всё будет хорошо, — она нежно сжала плечо Артемия, потом Даниила Осиповича и вздохнула, поднявшись из-за стола, — Пойду я к Нине Семёновне, она там одна. Не обидитесь? — Что вы, — Артемий улыбнулся и сжал её морщинистую ладонь в ответном жесте, — Ребятню если укладывать — бельё?.. — В шкафу, голубчик, в шкафу, — тёть Дуся плотнее замоталась в шаль, — Там и одеяло ещё, разберёшься. Телевизор ещё немного побулькал смехом и музыкой, но энергия детей уже иссякала, сменяясь сладкой, довольной усталостью. Мишка клевала носом, сидя на стуле и обняв свой альбом с мелками. Спичка хоть и пытался сохранять бодрость, но глаза его тоже слипались. — Ну что, команда, — сказал Артемий, вставая, — Пора на боковую. У меня гостевые апартаменты готовы. Он обернулся к Данковскому, который сидел, закинув ногу на ногу, с почти пустым стаканом в руке. — Вы уже? — просто спросил Артемий, кивнув в сторону коридора. — Нет, — ответил тот, оторвав взгляд от экрана. — Ладно, — кивнул Артемий. — Я скоро. Он увёл сонных детей в свою комнату, где приготовил раскладной диван. Сходил к шкафу Евдокии Кузьминичны, принёс чистое бельё, толстое ватное одеяло и подушки. Застелил. Мишка, не выпуская альбома, зарылась под одеяло, оставив на поверхности только взъерошенную чёрную макушку. Спичка аккуратно положил свой плеер с наушниками на табуретку рядом, словно укладывая спать живое существо, и тоже нырнул под одеяло. — Спасибо, дядь Артемий, — пробормотал он, глядя ему в лицо. — Не за что. Спите спокойно. Если что — я рядом, в соседней комнате. Он посидел так ещё несколько минут, слушая, как дыхание детей становится глубже и ровнее, сливаясь в один тихий, мирный хор. Потом погасил лампочку, оставив только слабый отсвет уличного фонаря за окном, и вышел, прикрыв дверь так, чтобы осталась щель света. Услышав его шаги, Даниил Осипович повернул голову. Теперь он сидел на небольшом диванчике, ближе к телевизору. Забрался под плед — видимо, замёрз. — Уснули? — спросил он тихо. — Моментально, — ответил Артемий, подходя к столу. Он взял бутылку портвейна и откупорил её лёгким движением. Налил в оба стакана. Сегодня было можно, — А вы чего один в темноте сидите? Данковский принял протянутый стакан, покрутил его в пальцах, наблюдая за игрой янтарной жидкости в свете телевизора. — Размышляю, — сказал он просто. Потом поднял глаза на Артемия, — Вы сегодня… хорошо всё устроили. Для мальчика с сестрой. Артемий сел рядом на диван, взял свой стакан. Отпил. — Они заслужили больше, чем это. Он помолчал, глядя в синий экран. Вчерашний день стоял перед глазами. Он так и не дождался никаких вестей от Грифа, несмотря на все свои осторожные расспросы через Ноткина и угрозы Браги. И тогда, с неприятным ощущением досады и в преддверие новогодних праздников, Артемий решил пустить в дело почти все свои скудные сбережения. — На самом деле, у меня и для вас кое-что есть, — он отставил стакан на стол. Данковский нахмурился, его брови сошлись в привычную, недоверчивую складку. — Для меня? — Да. Артемий потянулся к тому же пакету, который стоял под столом. Достал оттуда свёрток коричневой бумаги. Молча протянул его Даниилу Осиповичу. Тот смотрел на него пару мгновений. Потом взял свёрток с осторожностью, будто в нём могла быть заложена бомба. Уложил себе на колени. Его пальцы развернули бумагу беззвучно. И застыли, наткнувшись на что-то тёплое. Идя вчера через Гостиный двор, где в палатках толпился народ в предновогодней суете, Артемий увидел это пальто. Оно висело на вешалке среди потрёпанных курток. Тёмно-серое, из плотного добротного драпа, на тёплой подкладке, почти новое, лишь чуть потёртое на рукавах. Цена была, конечно, заоблачной. Но он вспомнил, как Данковский весь ноябрь и декабрь ходил в своём осеннем плащике, кутаясь в шарф и постоянно ёжась от пронизывающей питерской сырости. Вспомнил его бледное, осунувшееся лицо во время болезни. И купил. Потому что надоел он ему — кашлять. Лицо Данковского стало каменным, когда он вытащил пальто из бумаги. Красивые круглые пуговицы блеснули в тусклом свете. Затем по лицу Даниила Осиповича пробежала тень чего-то острого, почти обидного. Он поднял глаза на Артемия, и в них вспыхнул знакомый, защитный огонь высокомерия. — Это что такое, Бурах? — спросил он тихо, но каждый звук в его голосе был отточен, будто он был в ярости, — Милостыня? Я не какой-нибудь нищий, чтобы принимать… — Даниил Осипович, — перебил его Артемий безо всякого раздражения. Он знал, что так будет, поэтому подготовился заранее, — Заткнитесь на секунду по-человечески и послушайте. Данковский открыл рот в возмущении. Потом закрыл. — Вы мне надоели, — сказал Артемий спокойно, глядя прямо на него, — Вашими вечными соплями. Вы кашляли так, что стены сотрясались. И когда встал вопрос, что вам подарить на Новый год, я подумал: а чего бы я сам хотел? Перестать это слушать. Вот и весь подарок. Чтобы вы замолчали и не маячили перед глазами в этом своём промозглом плащике, как мокрая ворона. Больше я ничего придумать не смог. Конечно, это была ерунда. Просто циничный предлог. Но с характерным Даниилом Осиповичем нельзя было иначе — обидится ведь, на подарок-то. Птица гордая. Данковский молчал ещё несколько секунд, переваривая. Его высокомерная маска треснула, уступив место смущению и глубокой, неподдельной растерянности. Он опустил глаза на пальто. — Это… слишком, — выдохнул он тихо, — Слишком дорого. Я не могу это принять. Это не соразмерно… Я благодарен, но… Вы не должны были. Артемий заметил, как тот бессознательно погладил ладонью мягкую подкладку, и понял, что битва практически выиграна. С оравой детей было проще, чем с ним. — Должен, не должен — уже купил, — он повёл плечом, — И назад не понесу. Данковский фыркнул, но это был уже слабый, беззубый звук. Послал Артемию выразительный, не впечатлённый взгляд чёрных глаз. Взгляд этот, однако, не прожёг, а скорее скользнул, лишённый привычной колючей силы. Он снова уставился на пальто на своих коленях, будто пытался разгадать его загадку. — Это нелепо, — пробормотал он наконец с растерянной досадой, — Я не знаю, что с этим делать. — Носить, — логично заметил Артемий, — Или хоть сейчас примерьте, чтобы не отнекиваться, что мало. Даниил Осипович вздохнул, будто смиряясь с неизбежной, абсурдной процедурой. Он встал, сбросил плед с халатом и накинул пальто поверх свитера. Тяжёлая ткань легла на его плечи с облегающей точностью, придавая его стройной фигуре странное достоинство. Он застегнул одну пуговицу, поправил лацкан, и его пальцы, узловатые и нервные, задержались на гладкой поверхности драпа. Он подошёл к тёмному окну, вглядываясь в своё смутное отражение. Артемий наблюдал молча. Видел, как напряжение в спине Данковского понемногу спадает, как его плечи, привыкшие съёживаться от холода, слегка расправляются под тяжестью тёплой ткани. — Сидит, — констатировал Данковский, не оборачиваясь. — Сидит, — согласился Артемий. Данковский медленно повернулся. В свете телевизора Артемий заметил в его глазах, обычно таких острых и насмешливых, непривычную потерянность. — Я не знаю, что сказать, Бурах, — признался он. Он стоял у заснеженного окна в новом пальто, выглядевшем чуждым и слишком хорошим для этого убогого интерьера; и казался при этом удивительно беззащитным. Артемий, всё ещё сидевший на диване, кивнул, не торопясь с ответом. Он давал ему время собраться с мыслями. — И не нужно, — сказал он наконец, — Правда. Не нужно. Просто носите и всё. Данковский медленно кивнул, будто про себя. Он расстегнул пальто, снял его и, прежде чем сесть, бережно сложил, разгладив ладонями складки. Положил его на подлокотник дивана рядом с собой. Сам опустился обратно на место и натянул на колени плед. Артемий глянул на бутылку портвейна, почти полную. — А не выпить ли нам ещё? — предложил он, делая вид, что размышляет вслух, — А то спать всё равно не хочется. Бессонница, видимо. Он ждал привычного язвительного отказа, отговорки или просто молчаливого ухода в свою комнату. Но Данковский, глядя куда-то в пространство перед собой, тихо ответил. — Да, пожалуй. От бессонницы это вряд ли поможет, но… почему бы и нет. Артемий налил вина в оба стакана, протянул один Данковскому. Тот взял, их пальцы едва коснулись, и снова чокнулись — на этот раз без тоста, просто так. Это простое согласие и этот лёгкий, почти дружеский контакт вызвали в Артемии волну странного, глубокого облегчения. Битва была выиграна. Данковский не отпирался, не пытался вернуть подарок со скандалом. И от этого в груди у Артемия стало тихо и спокойно, как после удачно проведённой сложной операции. Они сидели, потягивая сладкий портвейн, уставившись на экран телевизора, где теперь шла извечная «Ирония судьбы». Сначала просто молча смотрели, изредка отхлёбывая. — Дурацкая же ситуация, — лениво протянул Данковский минут через двадцать, кивнув на экран, где Женя, безбожно пьяный, входил в чужую, но до боли знакомую квартиру, — Типовые дома, типовые квартиры, типовые предметы интерьера… система настолько отлажена, что лишает человека последних ориентиров... — Вы про кино или про жизнь? — переспросил Артемий, не отводя глаз от фильма. — Не вижу разницы, — Данковский хмыкнул и снова отпил из стакана. Тяжело вздохнул, — Одинаковость — вот настоящая чума. Артемий наконец оторвал взгляд от кино и посмотрел на него. — Вы как-то мрачно думаете, — сказал он без упрёка, — Новый год, а вы про чуму. Это у вас всегда так? Данковский усмехнулся. — Не всегда. Только когда размышляю. А в «Иронии судьбы» есть, над чем подумать. Артемий хохотнул тихо, сдавленно. Это был хороший звук, который он давно не слышал от себя самого. Данковский, заметив это, тоже позволил себе короткую, почти неуловимую улыбку, скрытую в тени. — Это, вроде как, комедия. — Скорее, трагикомедия. Артемий вздохнул. — С трагикомедией я знаком. Это когда ты три месяца ищешь одного бандита, а находишь кучу беспризорников и соседа, который философствует под телевизор. Похоже? Данковский внезапно хохотнул, устроив локоть на гредушке дивана. Стакан в его пальцах покачнулся. — Неплохой сюжет. Можно ставить в театре, — его плечи наконец-то расслабились. Артемий, глядя на него, не мог скрыть ответной улыбки. Он поднял бутылку и налил ещё портвейна в оба стакана. — Пролог мне уже надоел, — признался он, подыгрывая их дурашливому разговору, — Хочется, чтоб второй акт был поспокойнее. — Во втором акте, по всем канонам, наступает кризис, — философски заметил Данковский. — Ещё хуже, чем сейчас? Ну его к чёрту. Данковский снова хохотнул, уронив голову на свой локоть, и Артемию вдруг стало так хорошо от того, что они просто, наконец, поговорили. Прямо физически хорошо. — Ducunt volentem fata, nolentem trahunt, — заключил Данковский задумчиво. Артемий, конечно, ничего не понял. — Тиимэл даа. Данковский снова взглянул на него, застигнутый врасплох незнакомым словом. Осознав комичность ситуации, он хитро сузил глаза. — И что это было, позвольте спросить? — Обмен любезностями, — флегматично ответил Артемий, улыбаясь, — Чтоб вы не думали, что вы один здесь можете фразочками разбрасываться, которые никто не понимает. Данковский в ответ не начал скандал — лишь растянулся в улыбке. Было тепло и спокойно. Артемий откинулся на спинку дивана и позволил взгляду побродить по комнате. В углу скромно стояла и благоухала их ёлка. При дневном свете её бедность была очевидна, но сейчас, в полумраке, она казалась волшебной. Старые шары Евдокии Кузьминичны ловили отсветы и отбрасывали на потолок дрожащие блики. Артемий потянулся к салатнице, доел остатки оливье. Фильм близился к финалу. Мелодия Таривердиева лилась из динамиков, наполняя комнату щемящей, знакомой каждому с детства грустью и надеждой. Глаза у обоих потяжелели, веки наливались свинцом усталости — от выпитого, от съеденного, от пережитого долгого дня и этой неожиданно лёгкой ночи. — Бурах, — тихо, почти невнятно, произнёс Данковский, когда на экране уже пошли титры. Он вытер ладонью лицо, — Идите ко мне. В комнату. Артемий, уже почти задремавший, вздрогнул и открыл глаза. — Что? — В вашей два бесёнка занимают разобранный диван, — Данковский говорил медленно, сонно, — На полу у вас места нет. Вы же не на кухне спать собрались? Берите матрас и приходите. — Ладно, — просто сказал Артемий, в последний момент отказавшись от неуместной сейчас шутки, — Спасибо. — Не за что. Это сугубо практично. Они молчали несколько минут. Потом, движимые неизбежностью сего действа, принялись убирать со стола. Данковский отнёс тарелки на кухню, Артемий поставил их в холодильник. Действия их были медленными, синхронными, без лишних слов. Погасили телевизор. Артемий зашёл в свою комнату, взял сваленные ранее на стул подушку и одеяло. В темноте на него взирали лишь чёрная макушка Мишки и пятка Спички. Он постоял секунду, слушая их ровное дыхание, потом вышел и тихо прикрыл дверь. Данковский, скинув халат, уже лежал на своей узкой кровати, отвернувшись к стене. — Свет, — буркнул он в подушку. Артемий щёлкнул выключателем. Комнату поглотила тьма, нарушаемая лишь узкой полоской света из-под двери. Он устроился на матрасе, потянулся, кости хрустнули. Только сейчас понял, как приятно устал за эти сутки. В темноте, постепенно привыкая к ней, Артемий стал различать очертания. На узкой кровати, высилась повёрнутая к нему спина Данковского. Поза его была скованной даже во сне — плечи чуть подтянуты к ушам. И затылок. Коротко стриженный, чёрный на фоне белой наволочки, с резкой, упрямой линией волос на шее. — Спокойной ночи, Даниил Осипович, — пробасил Артемий в пустоту, — С Новым годом вас. Пустота взяла паузу. Потом вздохнула и пробормотала. — И вас, Бурах. Спите.