Тихо-тихо в сердце

      Цинсюань еле разлепил сомкнутые веки. Процесс был мучительным, медленным, будто они были сделаны не из кожи и мышц, а из свинца. Голова ужасно трещала после долгого сна — не свежая боль недосыпа, а тупая, густая боль, будто мозг был засыпан песком.       Он провел ладонью по лицу, кожа оказалась на удивление холодной и влажной. Но глаза всё равно предательски слипались, тяжелея с каждой секундой, будто он и правда проспал всего пару часов, а не провалился в бездну на двенадцать. Меньше он спал очень редко.       Рука, тяжелая и непослушная, высунулась из-под одеяла. Воздух в комнате показался ледяным, и он инстинктивно дернулся, но не стал снова укрываться. Какая разница. Пальцы, на ощупь скользя по шероховатой поверхности тумбочки, нашли холодный стеклянный прямоугольник телефона. Нужно узнать, сколько времени.       Туман в голове медленно рассеивался, оставляя после себя лишь один навязчивый, тревожный импульс: наверняка он опять проспал работу. Он приподнял телефон, экран ослепил его неприятным светом, заставив зажмуриться, а цифры «11:47» впились в сетчатку.       Одиннадцать... почти полдень.       И тут же, как удар хлыстом, пришло осознание — острое, ясное и от этого еще более болезненное. Стоп… какая работа? Его же уволили две недели назад.       Снова. Несмотря на протекцию брата, его железные гарантии и неоднократные «он исправится». Систематические прогулы, когда он просто не мог заставить себя подняться с кровати, и невыполненные задачи, на которые у него не оставалось ни сил, ни внимания, сделали свое дело. Сделали его инвалидом в мире функционирующих людей.       В этот раз брат ничего ему не сказал. Никаких криков, упреков, ледяных нотаций. Только упорное, давящее молчание за ужином и избегающий, но от этого еще более суровый взгляд, который говорил громче любых слов. Он видел в этом взгляде не злость, а нечто худшее — усталость. Усталость от него и его неспособности исправить свои недостатки.       Цинсюань — абсолютное разочарование.       Напоминание о том вечере отозвалось как физический удар под дых. Воздух вышел из легких со свистом. Он отбросил телефон, и тот глухо шлепнулся на одеяло. Теперь не только голова — всё тело пронзила тяжесть, пригвождающая намертво к матрасу. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как стены комнаты медленно, но верно сдвигаются, сжимая его в тиски собственной никчемности.       Собственно, именно так он и сказал этому странному доктору пару дней назад. Или прошло уже больше? Время текло, как густой, застывающий сироп, растягивая мгновения в часы, а дни — в неопределенную бесконечность.       «Мне не за что цепляться в этой жизни».       Фраза прозвучала настолько банально, что ему стало стыдно, как только она вылетела из его рта. Будто он украл ее из недавно прочитанного плохого романа. Но это была правда, выжженная и сухая, как безмолвная пустыня. Доктор не стал возражать. Он лишь записал что-то, и его взгляд продолжал казаться лишенным осуждения — в этом и была вся странность. Впрочем, неважно. Сейчас тот кабинет казался другим измерением, зазеркальем, куда его насильно притащил брат.       Живот заурчал от голода — низкий, протяжный звук, нарушающий тишину комнаты. Это было навязчивое, физическое напоминание о том, что тело — предатель. Оно требовало топлива для жизни, в которой он не видел смысла. Цинсюань научился его игнорировать, заглушать этот голос, как заглушал все остальные. Чтобы поесть, нужно подняться с кровати.       А этот процесс казался теперь титаническим подвигом, состоящим из сотни мелких, невыполнимых шагов:       1. Отбросить одеяло, которое хоть как-то защищало от холода мира.       2. Повернуться на бок, почувствовав, как заныла спина от долгой неподвижности.       3. Поставить ноги на пол — и это уже было актом огромного мужества. Пусть брат и позаботился о том, чтобы они всегда были теплыми.       4. Заставить мышцы напрячься и поднять тело.       А сил на такой подвиг у него не было: ни физических, ни, что важнее, ментальных. Не было той искры, того «хочу», которое заставляет людей двигаться.       Поэтому он будет продолжать лежать. Лежать в немом противостоянии с собственным организмом. Он будет терпеть, как аскет, доводя себя до предела: пока живот не прилипнет к позвоночнику и не превратится из урчащего неудобства в тупую фоновую боль, или пока позыв помочиться не станет настолько неотложным, что будет угрожать спустить прямо в штаны.       Даже эта перспектива казалась ему сейчас менее унизительной, чем необходимость совершить путешествие до туалета. Потому что в этом лежании, в этом отказе от борьбы, была своя извращенная победа. Победа над ожиданиями мира, который требовал от него быть человеком, в то время как он сам себя чувствовал всего лишь куском плоти, медленно и бесцельно разлагающимся на матрасе.       Сон накатил тяжелой, черной волной, унеся его обратно в легкую дрему. Где-то в глубине, под порогом расслабленности, копошилось что-то темное и липкое. Он не видел образов, не слышал звуков, просто чувствовал, как падает в пропасть.       Собственный оборванный, хриплый крик вырвал его на поверхность из этой бездны. Цинсюань резко проснулся, будто его выдернули из болота за трос, привязанный к солнечному сплетению. Тело рефлекторно вздрогнуло, он сел на кровати резким, дерганым движением, лишенным и намека на грацию, и схватился за сердце.       Пульс отчаянно выбивал сигнал тревоги, отдаваясь глухим стуком в висках и жаром в голове и шее. По спине пробежали мурашки, а на лбу выступили капли пота. И вдруг тишину комнаты нарушил его хриплый после сна, неуместный смех.       — И чего ты испугался? Упустил такую прекрасную возможность умереть во сне, — Цинсюань с размаху упал обратно на теплую постель. Его одинокий голос отскочил от стен и вернулся к нему приступом неясной тревоги. — Всё, как ты и хотел, — мирно и без боли.       В ответ на эти мысли его накрыла волна жалости к себе и тихой, едва слышной даже для него обиды на брата. Ей не дозволялось казать дальше курносого носа. На смену искренней эмоции тут же приходил голос долга, который заглушал немой плач рациональными убеждениями: он должен быть благодарен за то, что его всё еще терпят.       — Плакса, — брезгливо заключил внутренний голос.       И Цинсюань охотно согласился с ним. Он мог бы еще долго упражняться в подборе уничижительных слов, коими он был не против себя назвать. Вот только в памяти, помимо его воли, снова появилось лицо того доктора и его легкая, едва заметная улыбка.       «Вы достаточно поэтичны для человека, который хочет проститься с жизнью».       Разве можно такое говорить пациентам? Вздор какой-то. Воспоминание снова вызвало приступ неясной злобы, но на сей раз она сменилась праведным негодованием, и именно оно придало ему сил. Да и банальное желание давно подталкивало наконец встать с кровати. Его мочевому пузырю очень надо было опорожниться — еще одно досадное недоразумение, которому придется подчиниться. Спорить с физиологией бесполезно, надо вставать и идти в туалет.       Цинсюань лениво откинул одеяло и, полежав еще несколько секунд, осторожно опустил ноги на пол. Живот уже болел от долго сдерживаемого позыва, и теперь приходилось торопиться. Мягкие тапки остались на полу возле кровати, и Цинсюань босиком пошлепал в туалет.       После ему пришлось кое-как умыться и почистить зубы. Сегодня никуда не надо было идти и заниматься гигиеной совсем не хотелось, но самый минимум он еще мог выдержать.       Брат оставил ему на столе сытный завтрак из четырех блюд, но Цинсюань взял лишь глубокую тарелку с жидкой рисовой кашей и забрался с ногами на мягкий кухонный стул. Есть особо не хотелось, но домашние штаны и так еле держались на его бедрах. А излишняя худоба — очередной поход к врачу, который нужно избежать любой ценой. И так брат заставил его в очередной раз обратиться к мозгоправу. Абсолютно бесполезное занятие. В его мозгах не́чего исправлять. В них всё давно сгнило.       Очередное навязчивое воспоминание о приеме заставило его жевать быстрее. Он и сам не понимал до конца, почему этот странный доктор так его разозлил. В начале он показался ему... нормальным, даже чем-то отличающимся от своих предшественников. Не стал переубеждать его с порога, не смотрел на него как на изгоя — лишь принял как данность его отказ бороться за жизнь.       Но затем его слова вдруг стали настойчиво пробираться под кожу. Цинсюань невольно поежился. В его воображении слова превратились в противных жучков и, словно пробравшись в его вены, поползли по ним в разные стороны.       Тарелка с недоеденной кашей стукнула о стол, и Цинсюань поскорее налил себе воды. Мерзость. С каждым жадным глотком ощущение утихало, возвращая его к привычной апатии. И на несколько минут мысли испарились из головы. Лучшее, что могло с ним случиться, за целый день.       Новая ложка отправилась в рот, и пока Цинсюань вяло пережевывал пресный рис, его пальцы сами собой поглаживали какой-то гладкий предмет, лежащий рядом на столе. Холодок, пробивший сквозь тепло кожи, заставил наконец опустить взгляд. Нож. Интересно... Обычно брат прятал от него всё, что могло быть хоть как-то использовано в попытке суицида.       Но, похоже, и его гиперконтроль дал слабину. Неожиданное открытие развеселило Цинсюаня, и пару минут он глупо улыбался в пустоту. Но вскоре хрупкая улыбка распалась, мысли снова слиплись в безразличный ком, а апатия накрыла его стеклянным куполом, отсекая всё до последней искры.       Бездумно он доел кашу, вымыл тарелку. Пена была скользкой и холодной, но пальцы почти не чувствовали температуры. Он поставил тарелку на сушилку, и его рука сама потянулась к крану, чтобы сполоснуть раковину — пустая, заученная привычка, смысл которой давно испарился.       Потом он вытер руки о штаны — жест, за который брат его всегда ругал. Вот только сейчас это не имело значения.       Он застыл посреди кухни, уставившись в одну точку на кафельном полу. Мысли замедлились до полной остановки, превратившись в белый шум. Сознание было пустым, как выцветшее небо. Прошло десять секунд, двадцать... Вдруг в теле сработала какая-то пружина — внезапный, неосознанный импульс двинул его с места. Он пошел, не выбирая направления, просто чтобы прервать это оцепенение.       Бездумно обернулся на стол в поиске грязной посуды и обнаружил ее уже чистой, стоящей в метре от себя. Цинсюань замер, пытаясь поймать в памяти момент, когда он ее вымыл. Всплыло лишь смутное ощущение движения, пятно холодной воды и запах средства для мытья посуды — яркий, лимонный, сейчас уже почти выветрившийся. Само действие растворилось, как будто его и не было.       Подобное с ним иногда случалось и уже перестало удивлять.       Цинсюань шагнул вперед, всё еще пытаясь собрать в голове рассыпавшиеся картинки только что прожитых минут, — и вдруг ногу пронзила острая, сильная боль.       Пока он кружил на автопилоте по кухне, на пол свалился нож и острое лезвие рассекло его голую ступню. Цинсюаня удивило даже не то, что в его плоть вторгся посторонний предмет, а то, что он даже не слышал звука падения.       В его мире, погруженном в густую, ватную тишину, это было самым необъяснимым нарушением. Нож не может упасть беззвучно. Это против всех законов физики. Почему он этого не заметил? Почему единственным свидетельством падения стала теперь эта тупая, пульсирующая боль?       Цинсюань осторожно опустился на корточки. Рука сама потянулась к торчащему из ступни лезвию — не к рукояти, а к холодной, залитой его кровью стали. Острота вошла в обнимающую ее ладонь, но мозг регистрировал эту новую боль с пугающей отрешенностью. Цинсюань потянул в сторону, и лезвие, разрезая поверхность кожи, с противным причмокиванием вышло из раны.       И вот тогда, сквозь это алое пламя, стало пробираться что-то другое. Физическая боль, еще секунду назад всепоглощающая, начала сдаваться, а на ее место поднималась уже знакомая вязкая густота. Она тянулась из глубины грудной клетки, спешно расползалась в стороны, пока не заполнила его целиком.       Так странно... Тело будто стало невесомым, словно за одно мгновенье из человека он превратился в эфемерного духа.       Его руки, сжимающие нож, больше не его руки.       Его кровоточащая нога, больше не его нога.       Его тело больше не принадлежит ему.       Сознание Цинсюаня будто отделилось от него и зависло где-то под потолком. Оттуда было видно, как робкий солнечный луч из окна высвечивает пылинки, танцующие над согнутой спиной того, другого Цинсюаня. Того, что сидел на полу и с тупым удивлением смотрел на свою окровавленную ногу. «Интересно, ему больно? — промелькнула отстраненная мысль. — Наверное, да. Но до меня это не долетает».       «Чья это кровь?» — еще одна отстраненная мысль заставила его посмотреть на испачканное красным лезвие.       И тут звенящую тишину разрезал целый ворох ярких, резких вспышек:       — Воткни его!       — Режь!       — Ударь!       Цинсюань не понимал, это кричали его мысли, или чьи-то голоса, принадлежащие неизвестным людям.       — Ты думаешь, брат будет плакать? — продолжил другой ядовитый голос. — Он вздохнет с облегчением! Ты обуза для него. Наконец-то он будет свободен от тебя.       — Покончи с этим, ты ведь так этого хотел, — чей-то шепот раздался почти рядом, и Цинсюань дернулся, с удивлением отмечая, что совсем не чувствует руки.       Вместо этого на него накатила волна такой сильной душевной боли, что, казалось, еще немного — и его грудь разорвет на куски. В нем не осталось ничего живого, кроме боли от ощущения своей беспомощности, негодности ни на что.       Он ведь и свое собственное разочарование.       Тяжелая ноша, которая не была по силам никому — ни его брату, ни самому себе. Жалкий нахлебник, ничтожество, социальный инвалид. Не человек, а одно сплошное неудачное событие.       От его бессмысленного существования нет никакой пользы: только мусор, грязь и сплошные проблемы для брата.       Как хорошо, что родители ушли. Они не застали его позор. Не увидели, во что превратился их сын — в это жалкое, судорожно цепляющееся сейчас за жизнь ничто. Хотя разве он когда-либо был им нормальным сыном? Даже ребенком он чувствовал себя чужим в этой семье.       Мама так хотела дочку.       Ждала маленькую принцессу, которая будет носить милые платьица и лепетать невинные глупости сладким детским голосом, а получила... что? Его. Неправильную версию желанного ребенка. Даже ему самому было невыносимо тошно от себя. Хотелось вырвать из груди сердце, чтобы оно наконец перестало биться.       Горло сдавил ком. Лучше бы ему... лучше бы его вовсе не было. Эта мысль отозвалась в нем физической, распирающей болью в груди, тошнотворной и такой знакомой.       — Зачем? — прошептал он в тишину, обращаясь к давно ушедшей матери. — Зачем? Я ведь не просил... Не хотел...       Почему нельзя просто... закончить? Почему он, не имея права голоса при рождении, не может его иметь сейчас? Взять и выключить этот бесконечный спектакль, где он с самого начала играл не свою роль.       Через воспаленное сознание прорвалась другая, знакомая ему картина.       Холодная тишина квартиры. Пустой блистер от таблеток, валяющийся где-то на периферии его зрения. И он, бессильно корчащийся от боли рядом. Он хотел просто лечь и уснуть навсегда, потому выпил целую горсть вместо одной. Но следом пришел не сон, а невозможная, выворачивающая наизнанку физическая боль.       Желудок скрутило с такой силой, будто его внутренности вывернули наружу. Его постоянно рвало, а сердце отбивало настолько бешеный ритм, что он начал задыхаться. Тело свело судорогой, выгибая дугой, от которой хрустели кости. Какое-то время он и правда не мог сделать вдох, давясь собственным языком, лишь беспомощно открывал рот, как выкинутая на берег рыба.       Несмотря на физическое страдание, в этот момент он ясно осознавал свое желание, пришедшее с таким чудовищным, издевательским опозданием.       Он не хотел умирать вот так.       Не таким образом, не через сильную боль. Он и так страдал всю свою жизнь. Неужели и смерть будет настолько несправедлива к нему, что заставит его так мучиться напоследок?       Когда он уже почти потерял сознание, он ощутил чьи-то руки — сильные, крепко схватившие его за плечи, — а затем знакомый голос, который затухал с каждой секундой, растворяясь в горячем хаосе головной боли и бреда.       Тогда брат успел. Врач потом сказал им обоим, что еще немного, — и спасти его не удалось. Вместе с досадой на неудачную попытку, из-за которой он так сильно мучился зря, на какое-то время пришла и благодарность. Так умирать он больше не хотел. Слишком больно. Этот опыт он усвоил, и теперь тщательно продумывал способ, которым хочет закончить жизнь.       Но внезапно его снова охватило то же желание, что и тогда: нужно закончить всё прямо здесь и сейчас. Может, если перерезать горло, он не будет так сильно мучиться? Или нужно воткнуть прямо в артерию?       Руки тряслись, когда поднимались вверх. Ими двигало что-то другое, отдельное от его воли. Они сами чуть отвели нож в сторону, чтобы прицельно ударить в бок, и Цинсюань зажмурился от сильного, неконтролируемого страха. В ушах стоял оглушительный гул. Он застыл в этом напряженном жесте, готовый совершить последний решительный прыжок на ту сторону, где его ждало пустое небытие, наконец-то лишенное боли.       Вдруг он услышал чей-то всхлип. Сначала это был просто прерывистый вздох, и судорожный выдох, застрявший в горле. Потом — еще один. Он не сразу распознал в нем свой голос. Тело всё еще его не слушалось, живя своей собственной жизнью. Лишь только, когда нож с оглушительным звоном упал на пол, а Цинсюань бессильно свалился рядом с ним, физические ощущения снова начали возвращаться.       Всё тело затряслось в немом, беззвучном рыдании, прежде чем его наконец прорвало.       Слезы не текли, а хлестали из него, смешиваясь со слизью и слюной. Он давился, захлебывался собственными всхлипами, его рвало этим горьким, соленым отчаянием. Он бился головой о дверь кухонного шкафчика — не сильно, не чтобы причинить боль, а потому что не мог иначе выразить ту бурю, что крушила его изнутри.       Руки сами легли на колени, а тело всё клонилось и клонилось к полу, как трава придавленная к земле налетевшим ураганом.       Он выл — хрипло, безутешно, как раненый зверь в капкане. Звук всё более походил на нечеловеческий, рождающийся где-то в самой глубине, в том месте, где копилась вся боль за все эти годы. От своей слабости и этой вечной, непроглядной тьмы внутри, которая пожирала всё, к чему он прикасался.       Тяжело. Слишком тяжело носить это отчаянье в себе. Вставать с ним, ложиться. Заниматься обычными делами, которые делают других людей счастливыми. Чувствовать, что тебе это недоступно и никогда не будет. Ты прокаженный, не способный радоваться ничему. Что бы ни происходило — внутри лишь боль.       Сначала еле заметная, затем она всё чаще и куда более явно заявляет о себе, заставляя привыкнуть к ней. А потом, как сейчас, она бьет тебя наотмашь, заставляя кричать, чтобы хоть как-то избавиться от нее, выплюнуть наружу.       Невозможно. Ты и сам не заметишь, как она прорастет в тебе сильнее, чем раковая опухоль. Сожрет тебя целиком. Вот только от рака люди умирают. А от отчаянья — нет.       Он катался по полу, прижимая окровавленную ногу к груди, качался, как дитя, которого оставили одного в слишком большом и страшном мире. Временами истерика достигала такого пика, что он начинал задыхаться, судорожно ловя ртом воздух, и тогда тело на секунду замирало, прежде чем снова выбросить новую порцию рыданий.       Казалось, что это длится уже вечность. Но постепенно силы начали иссякать, а яростные волны горя сменились изможденной, тошнотворной пустотой.       Как очередное издевательство над его болью, физическая немощь тела заставила вернуться сознание к окружающей реальности. Нос заложило так, что он не мог нормально дышать и хватал ртом воздух. Нога саднила, и это тянущее, болезненное ощущение стало причиной новой волны жалости к себе, которая временно сменила самобичевание.       Всхлипывая и хромая, Цинсюань поплелся к ванной комнате, оставляя на полу кровавые следы. Его разум, только что ослепленный болью, теперь с холодной четкостью раздавал ему приказы.       Ногу — обработать. Все следы его неосторожности и истерики — устранить. Брат не должен знать о том, что сегодня произошло.       Его контроль настолько усилился, что он выдавал ему шнурки от кроссовок лишь перед выходом из дома. Не хватало только, чтобы в квартире поставили камеры слежения. Хотя... будет забавно, если они снимут, как он выходит в окно.       Цинсюань так сильно рассмеялся, что облился обеззараживающим раствором, которым поливал свою ступню. Этот смех не был похож на радость. Он отдавал чистой неприкрытой ненавистью к самому себе и злой иронией над контролем брата, допустившим сегодня серьезную ошибку.       Кое-как замотав свою ногу полотенцем для рук, он поплелся обратно в свою комнату. Надо было что-то включить. Что-то, что заполнило бы тишину квартиры и хотя бы на какое-то время отключило мысли в его голове.       Пока что они отступили под давлением накатившего опустошения, но он-то знал — это ненадолго. От истерики до новой порции самобичевания могло пройти всего полчаса.       Цинсюань автоматическим движением провел рукой по лицу. С момента пробуждения прошло совсем немного, а он уже смертельно устал.       Легким, быстрым движением он открыл свой ноутбук, который берег больше всех окружавших его вещей. Модный гаджет стал подарком самому себе — он купил его на свою первую зарплату. Тогда он еще мог заставлять себя ходить на работу и хоть как-то изображать деятельность. До того неизбежного момента, когда новый руководитель обнаружил бы его никчемность.       Иконка YouTube была первой среди закрепленных вкладок. Цинсюань бездумно ткнул в тачпад. Перед ним раскрылась лента рекомендаций: подборки с котиками, бесконечные стримы, разговоры блогеров на острые темы, интервью с незнакомыми людьми — всё, что он фоном включал, чтобы заглушить внутренний голос.       Взгляд скользнул по списку, спешно пробежался по названиям — и резко, будто наткнувшись на невидимую преграду, откатился в самое начало.       «Что отличает нормального человека от психически нездорового? Обсудим наболевшую тему с известным психотерапевтом».       Имени в заголовке не значилось, но Цинсюань узнал его мгновенно. Узнал по тому же спокойному, почти отстраненному взгляду и той же уверенной, но не напряженной позе. Меняла его только одежда. В своем кабинете он носил простые повседневные брюки и объемную водолазку, мягко обрисовывавшую плечи. Для съемок же явно принарядился: строгий черный костюм-двойка, без галстука, и, что было неожиданно, черная же рубашка, небрежно расстегнутая на две пуговицы.       «Словно на собственные похороны собрался», — метнулась в голове едкая мысль. Палец сам потянулся к тачпаду и нажал на видео.       Голос ведущего прозвучал слишком громко и грубо, врезаясь в давящую тишину квартиры. Палец сам потянулся к кнопке громкости, чтобы убавить этот навязчивый звук. Он уже было приготовился невнимательно слушать их разговор как тихий привычный фон, как чужую, не трогающую его болтовню... Но стоило заговорить Хэ Сюаню, и палец замер над кнопкой.       Признавать этого не хотелось, но... этот спокойный тембр был обволакивающим, а интонации — ровными и ясными, как гладь озера. Цинсюань вспомнил, как в кабинете, под монотонный поток тех самых «скучных» вопросов, его начало неудержимо клонить в сон.       И даже не от скуки, а от странного ощущения, что можно на секунду ослабить хватку, перестать держать оборону. И тогда, вернувшись домой, он провалился в пустой сон без сновидений, который подарил ему несколько часов настоящего отдыха.       Очнулся он с ощущением, будто его мозг, наконец выключили. Увы, эффект оказался недолгим — уже на следующий день привычная тяжесть навалилась с прежней, удвоенной силой.       И сейчас, завороженный ровным течением этого голоса, он медленно опустился на кровать. Голова упала на подушку, будто сама по себе, а веки тяжело сомкнулись, налитые усталостью после недавних слез.       Сознание, выжженное дотла, отказывалось цепляться за смыслы. Цинсюань не понимал ни слова из того, что говорили с экрана. Он был просто сосудом, способным лишь воспринимать звук — бархатный тембр, ритмичные паузы, знакомые ироничные нотки, выдававшие в Хэ Сюане живого человека, а не безупречную медицинскую машину.       Но этого тихого вторжения чужого спокойствия в его хаос — было достаточно. Это и было нужно.       Убаюканный этим потоком, Цинсюань свернулся на кровати и уснул спустя всего двадцать минут от начала видео. В этот раз он чудесным образом снова избежал кошмарных сновидений и проспал спокойно почти пять часов.       Еще бы чуть-чуть, и последствия сегодняшней истерики не удалось бы скрыть от брата. Обычно он возвращался домой ровно в восемь вечера, и у Цинсюаня оставалось лишь сорок минут, чтобы навести порядок.       Чувствуя необъяснимый стыд, он перемотал на начало видео и снова включил его. Спокойный голос в этот раз помог ему сосредоточиться на своих действиях, а не мыслях, пока руки тщательно отмывали засохшие пятна крови, а нож вернулся на свое место — в отделение для приборов.       Когда Уду вернулся вечером с работы и обнаружил его там, Цинсюань сделал вид, что ничего не заметил: ни застывшей позы брата, ни его поспешных попыток снова спрятать от него злосчастный нож.       Он тупо смотрел на открытую вкладку с остановленным видео. И это безмолвие в его мыслях стало настоящим спасением, укрывшим от налетевшего сегодня шквального ветра.