Тихо-тихо в сердце

      Цинсюань стоял перед белой дверью, не решаясь открыть ее. Рука, привычно взлетевшая вверх, застыла в воздухе прямо над блестящей на свету дверной ручкой. Ладонь мелко дрожала — тихим, ни на что не похожим трепетом. От недоедания тело иногда сводило тошнотой и одолевала слабость, но руки не тряслись никогда.       Чем больше он смотрел на это легкое, едва заметное движение, тем яснее понимал: причина не в слабости организма. В привыкшей к тяжести и пустоте груди поднималось куда более странное и оттого пугающее чувство. Щекочущее, навязчивое, раздражающее фактом своего существования волнение.       Почему это с ним происходит? Это же обычный прием, один из множества. Он был здесь уже дважды и бессчетное количество раз в других похожих кабинетах. Сколько бы брат ни тратил на счета из клиник, все медицинские помещения выглядят одинаково: стерильные белые стены, обязательные окна, холодная кушетка у стены, врач в кресле и стул для посетителя.       Эта клиника была самой дорогой из всех, что они посещали, но радикальных отличий Цинсюань не видел. Разве что жесткий гостевой стул заменили на дизайнерское кресло с высокой спинкой и мягкой обивкой. И заморочились с дверными ручками — изящными, слегка изогнутыми, за одну из которых он сейчас почему-то не мог заставить себя ухватиться.       Подобные визиты давно стали бесполезной рутиной. Впрочем, во всей его жизни не было никакой пользы, что уж говорить о жалких попытках череды врачей наставить его на путь истинный. Присутствовать на скучных допросах — самое настоящее мучение, вынужденная уступка брату.       Но именно в эту минуту перспектива провести час за белой дверью не казалась угнетающей. Даже появилась маленькая искорка интереса: что этот странный доктор выкинет на этот раз? Будет снова иронизировать над его манерой речи или попытается пробить стену апатии?       Злая довольная улыбка растянула губы в стороны. Самоуверенный пижон. Думал, легко справится? Даже сквозь густой туман апатии, накрывшей его после истерики, Цинсюань улавливал, как доктор беспокойно елозил в своем кресле в прошлый раз. Так ему и надо. Больше не будет разбрасываться своими пафосными фразами.       «Кто, как не ты, ведешь себя с истинно драматическим пафосом», — тут же заключил внутренний критик.       Цинсюань, теперь уже злясь на самого себя, решительно открыл дверь и вошел в кабинет.       Звук получился слишком резким, и злоба вмиг сменилась приливом стыдливой неловкости, словно он ворвался в родительскую спальню в самый неподходящий момент. В детстве такого не случалось, но он был уверен, что чувствовал бы именно это: непреодолимое желание захлопнуть дверь, исчезнуть и больше никогда не переступать порог этой клиники.       Тело инстинктивно дернулось назад, вот только для реализации спасительного плана Цинсюань опоздал всего на секунду.       Доктор поднял голову от рецептурных бланков и медленно, словно издеваясь, повернулся к нему. Не говоря ни слова, он лишь указал рукой на кресло для пациентов. Вот же ж… В голове застряло крепкое ругательство, но подобрать нужное слово так и не вышло. Этот человек снова видел его насквозь и выбрал единственно верную тактику, которая действовала на него одновременно парализующе и успокаивающе.       Начни доктор с громких приветствий или фальшиво-радостных интонаций — побег был бы неминуем. Но тот просто ждал, пока Цинсюань, уткнув взгляд в пол, доплетется до своего места и рухнет в кресло.       В воздухе кабинета витал какой-то приятный легкий запах — бархатный, древесный, с небольшой остротой и легкой сладостью. Попытка разобрать его на составляющие на мгновение отвлекла от сковывающей его неловкости. Но наслаждение длилось недолго.       Доктор совсем не походил на человека, который стал бы пользоваться парфюмом на работе. Скорее, то был шлейф духов от предыдущего пациента. И это напоминание, что он здесь не по своей воле, отрезвило словно меткая пощечина.       — Дайте мне еще пару минут, Цинсюань, и начнем, — голос доктора был немного отстраненным, пока его пальцы ритмично отстукивали что-то по клавиатуре. Он делал пометки, не поднимая глаз от экрана. Возможно, не успел закончить прошлый прием. — Вы ведь не против?       Цинсюань непроизвольно вздрогнул, поймав на себе внезапный, оценивающий взгляд поверх очков, и молча кивнул. Вот... дерьмо. Слово наконец оформилось, но Цинсюань почувствовал себя от этого только хуже. Он машинально поджал губы — усвоенный с подросткового возраста рефлекс. Брат мог шлепнуть его по губам за «плохие» слова. Доктор, конечно, не мог слышать его мысли, но Цинсюань всё равно торопливо отвел взгляд в сторону.       — Как ваши дела?       Звук клацанья по клавишам наконец прекратился, и в наступившей тишине Цинсюань невольно поднял голову, услышав звучание чужого голоса. Их взгляды снова встретились. Смысл вопроса дошел до него не сразу, с задержкой, словно пробираясь через вату, и тут же взорвался внутренним негодованием. Неужели и так непонятно, как у него дела? Как было отвратительно, так и осталось.       Что вообще доктор ожидал услышать, задавая этот абсурдный, механический вопрос? Похоже, выражение его лица говорило само за себя, потому что в спокойном, выжидательном взгляде отразилось понимание, слегка подернутое неожиданной, почти шаловливой искоркой.       — Не стесняйтесь, говорите, что думаете.       Легкая улыбка на ровных розовых губах стала последней каплей, переполнившей чашу его и без того хрупкого терпения.       — А как вы думаете? — зашипел Цинсюань, впиваясь в него взглядом. — Живу и радуюсь жизни!       — Что ж, это прекрасно, — доктор беззвучно усмехнулся, плавно разворачиваясь к монитору. И снова раздался стук клавиш, который теперь резал слух откровенной насмешкой, как порыв колючего ветра. — Значит, можем завершить нашу терапию.       — Буду только рад, — бросил Цинсюань, резко отворачиваясь к окну. Он не понимал, откуда в нем взялось столько ярости, и это непонимание злило его еще больше.       Хоть все эти тупые вопросы о самочувствии и бесили, Цинсюань понимал: они часть протокола. Врач, особенно такой методичный, обязан их задавать. Но что-то в этой внезапно вспыхивающей иронии одновременно бесило и цепляло. Будто он не мог оставить выпад без немедленного контрудара. Злился, но каждый раз невольно втягивался в разговор, показывая больше, чем планировал. А после неминуемо злился уже на себя.       «Все свои чувства держи при себе».       Этому правилу он научился еще в детстве, и менять ничего не собирался. Но этот противный, проницательный докторишка нагло и точно вмешивался в его план, вытаскивая наружу то, что должно было оставаться в темноте. Вот и сейчас он оценивающе посмотрел на него и едва заметно покачал головой. Цинсюань не мог разобрать, что скрывалось за этим жестом, и к злобе примешалась острая, унизительная досада.       — К сожалению, мы не можем сейчас прекратить. Нам еще есть, над чем поработать.       — Пациент имеет право прекратить лечение по своей воле в любой момент, — бросил Цинсюань, стараясь, чтобы вызов в его голосе прожег в сопернике дыру. Но напоролся на очередной внимательный, непробиваемо-спокойный взгляд.       — А вы хотите?       — Нет, — Цинсюань вынужденно признал свое поражение в этом раунде. — Не хочу.       «Тогда брат меня заживо съест», — язвительно дополнил внутренний голос. И тут же, прорвавшись сквозь тоску, раздался второй, куда более живой:       — Тогда давайте начнем. В прошлый раз вы упомянули о новой попытке. Но я не стал углубляться, чтобы не ухудшать ваше состояние. Сегодня вы готовы об этом поговорить?       — Да. Но говорить тут особо не о чем. Я так ничего с собой и не сделал, — досада вспыхнула с новой силой, но Цинсюань понимал: темы не избежать. Врач обязан ее поднять. Так было и раньше.       — Но вы хотели.       — Хотел.       — Почему?       Он не ответил. Вместо этого Цинсюань повернул голову и с нескрываемым раздражением уставился на терапевта, которого он не выбирал. Его выбрал брат. «Почему бы ему самому к нему не походить? — пронеслось в голове. — Им было бы о чем поговорить. И тем, наверное, на целую жизнь хватило».       — Я уже всё сказал. Откройте свои записи и посмотрите, что вы там писали обо мне. Запущенный случай, не поддается лечению. Нет смысла пытаться, — он снова отвернулся, не желая участвовать в этом абсурдном разговоре.       — Смысл пытаться есть даже тогда, когда его не видно, Цинсюань.       Его имя, произнесенное низким, проникновенным тоном отозвалось колющей болью под ребрами. Он не понимал, чего хотелось больше: так и сидеть, уставившись в угол кабинета, чтобы не видеть лживую, купленную на деньги брата маску сочувствия, или всё же повернуться и наговорить гадостей в ответ.       Но тело его внезапно сдало. Горло предательски перехватило, нос защекотало от подступающих слез, а спина сама собой согнулась под тяжестью рвущейся наружу боли. Всё, что он мог сделать, — это задержать дыхание, чтобы не расплакаться прямо сейчас.       — Понимаю ваше недовольство из-за моих глупых вопросов, но я не могу буквально залезть к вам в голову, Цинсюань. Мне нужно понимать ход ваших мыслей. Иначе я не смогу помочь.       — А по-моему у вас и так отлично получается читать меня как книгу... — Цинсюань устало опустил лицо в ладони. Прошло всего пять минут, а он был опустошен и разобран по частям, не в силах противостоять ровному проникающему голосу, который методично снимал слой за слоем. Что же будет дальше?       — Я рад, что вы видите прогресс в наших встречах...       — Нет, — Цинсюань резко перебил ироничную реплику, тонко уловив в ней очередную дразнящую ноту. — Не вижу.       — Давайте это исправим, — тон доктора снова приобрел строгость, и Цинсюань невольно выпрямил спину, как ученик перед требовательным учителем.       Буквально через мгновение она снова согнулась под давлением внезапно прозвучавшей в голосе искренней, почти физически ощутимой эмпатии. Чем больше доктор говорил этим теплым, обволакивающим тоном, тем сильнее она окутывала тело плотным, тесным коконом:       — Всё же расскажите мне о причинах. Хотя бы о том, что давит на вас сильнее именно сейчас. Можно не всё сразу, сколько сочтете возможным.       Цинсюань молчал и сопротивлялся до последнего. Он не смог бы солгать сейчас, а потому чувствовал себя ловко загнанным в угол. Зубы сжались в последнем отчаянном порыве не открываться, не показывать свое израненное нутро, но слова всё равно прорвались несдержанным, сбивчивым потоком.       — Я слишком устал от постоянной боли. Иногда ее становится так много, что, кажется, она разорвет меня изнутри. А если она на какое-то время отступает, на ее месте разрастается пожирающая меня пустота. И я не знаю, что хуже. Это не прекращается. Никогда. День за днем я существую в этом аду. Ложусь спать, зачем-то просыпаюсь, изнываю весь день от безделия и ощущения собственной гнилой никчемности и снова ложусь. Сон не приносит мне облегчения, ничто не приносит, мне не становится лучше. Всё бессмысленно. И мое существование, и эти встречи, и упрямые попытки брата меня вылечить. Моя жизнь скорее принадлежит ему, а не мне, и я ничего не могу изменить. Я хочу сделать хоть что-то по своему желанию. Пусть даже это будет смерть.       — Цинсюань.       Его имя прозвучало снова без осуждения, но с каким-то оглушающим, почти невыносимым спокойствием, и это после всего, что он только что вывалил. Будто он рассказал о прогулке в парке, а не о боли, подтачивающей желание продолжать дышать. И всё же этот ровный, четкий голос с силой выдернул его из болота привычного самоуничижения.       Цинсюань медленно, апатично перевел взгляд на говорящего и почему-то проследил, как доктор снимает очки и аккуратно кладет их на стол.       — Если бы вы увидели пациента с пневмонией, который так устал от кашля, что хочет умереть. Что бы вы ему сказали?       — Что надо продолжать лечиться, — ответил он автоматически. Интуиция шептала о скрытом подвохе, о том, что он попался именно на ту удочку, какую и хотели. Но слова уже сорвались. — Кашель вылечить проще, чем исправить такого, как я. К чему вы это говорите?       — Ваша безнадежность — это симптом депрессии, как и кашель при пневмонии. Ощущение, что всё бессмысленно, — это голос болезни, а не приговор вашей личности. Вам не везло лишь в том, что долго не могли подобрать правильное лечение. Словно пациента с воспалением легких пичкали таблетками от простуды. Поэтому болезнь затянулась и высосала из вас все силы. Но сама по себе ваша безнадежность меня не пугает. Это нормально для человека в депрессии. Знаете, что было бы страшнее? Увидеть вас неестественно радостным всего через месяц терапии. Тошнота от таблеток всё еще беспокоит?       — Прошла.       Внезапный поворот к побочным эффектам от лекарств сработал как щелчок выключателя. Навязчивые, незнакомые чувства отступили, уступив место простому физическому факту.       Цинсюань опустил взгляд на собственные бледные, напряженно переплетенные пальцы. Они снова мелко дрожали, и ему пришлось сжать их в кулаки, чтобы скрыть это предательское волнение. Слова доктора не обещали счастья, но укладывались в голове с пугающей, почти обезоруживающей логикой.       — Выходит, я просто болен? — мысль неожиданно оформилась в слова и вылетела наружу раньше, чем он успел хорошо ее обдумать. — В смысле, самой обычной болезнью. Просто более сложной... так же, как и человек с пневмонией? Это... То есть... — он замолчал, пытаясь подобрать правильные слова. — Я всю жизнь думал, что депрессия — это мое личное поражение. Кто-то сильнее и может терпеть, справляться с проблемами, а я ломаюсь только от того, что мне сложно встать утром и пойти на работу. Я не могу заставить себя радоваться тому, чему радуются другие. Семье, любви, карьере. Не могу противостоять обстоятельствам и воле брата. А вы говорите, что это просто болезнь тела?       — Не совсем. На самом деле врачи до сих пор не могут точно объяснить механизмы возникновения депрессии. Что первично: изменения в мышлении или в нейрохимии и структуре мозга. Существует много гипотез, но их сложно доказать, не нарушая этических норм.       — И как вы тогда лечите?       — Используем методы, которые эмпирически доказали свою эффективность. Подбираем фармакотерапию для тела, чтобы помочь мозгу справиться с дисбалансом и...       — Если я буду пить ваши таблетки, всё пройдет? — Цинсюань не сдержался и резко, почти неосознанно подался вперед.       Откровенность доктора оглушила его. Он годами был уверен, что всё дело в его испорченном характере. А теперь выходит, что врачи, толком не зная, что делают, с видимой обманчивой уверенностью пичкали его бесполезными таблетками. Впервые за долгие-долгие месяцы в нем шевельнулась слабая, почти невероятная надежда. Вдруг в этот раз действительно можно что-то изменить, раз этот доктор говорит начистоту и не боится признать незнание всего? Может, и правда еще не всё потеряно?       — Вам станет легче. Но чтобы добавить в вашу палитру яркие цвета, нам придется аккуратно переучивать ваше мышление. Именно для этого вы и приходите сюда. А я не только выписываю рецепт, но и веду с вами этот диалог.       — Тогда всё потеряно, — Цинсюань сразу сник и тяжело откинулся на спинку кресла, отдаляясь от очередного обманщика. — Как я и говорил, мой мозг сгнил изнутри. Там ничего не исправить.       — Вы мне это не говорили.       — Разве?       В глубине души ему было всё равно, озвучивал он это или нет. Старая, выточенная до блеска привычка — прятать подлинную реакцию за видимостью участия, сработала безупречно. Спасибо брату за все те бесполезные разговоры о его состоянии, которые больше изматывали их обоих, чем помогали.       — Точно нет.       — Значит... просто думал, — Цинсюань прикрыл глаза и позволил фокусу размыться.       Больше ничего стоящего этот прием не сулил. Осталось просто высидеть положенное время. Он сдался, позволив плечам обвиснуть, а спине — выгнуться в дугу, наконец-то отдохнуть от напряжения прямой неестественной позы.       — Что мешает вам даже предположить, что впереди возможно что-то хорошее?       Напрасно он расслабился. Доктор словно только этого и ждал, чтобы вонзить в него очередной пронзительный вопрос. Снова пытается расковырять его, вынудить быть уязвимым перед лицом неизбежных новых ран. Но в этот раз Цинсюань точно избежит ловушки. Он тоже учится. Он будет защищаться от речей, пропитанных этим липким, фальшивым сочувствием. Он не клюнет снова на одну и ту же удочку.       — Вы только что сами сказали, что безнадежность — симптом моей болезни.       — Это так. Но я хочу услышать, что вы думаете об этом сами.       Цинсюань откровенно закатил глаза. Жаль, что в Китае нет эвтаназии. Он, как совершеннолетний гражданин, давно бы воспользовался самым безболезненным способом покинуть этот цирк. Но в Китае расстреливают только за особо тяжкие преступления, на которые у него не хватит ни духа, ни, что уж тут скрывать, сил. Остается терпеть эти изматывающие философские дискуссии.       — Даже если завтра станет легче... это ненадолго. Потом всё вернется. Так было всегда. Всё это «хорошее» — просто передышка между атаками. Не жизнь. Не та жизнь, которую стоит терпеть ради этих пяти минут покоя.       — Давайте представим, что эта мысль — «всё вернётся» — это не прогноз на будущее, а симптом самой болезни, как и кашель при пневмонии. Депрессия убеждает вас, что вы видите правду и болезнь никогда не уйдет. А что, если это не правда, а всего лишь мысль? Ее, словно облако, принесло ветром в небо вашего сознания, но одна тучка не обязательно притянет за собой ураган. Не пытайтесь бороться со своими мыслями, борьба никогда не лишит их силы. Вместо этого попробуйте научиться смотреть на них как на погоду за окном. Если вы сможете просто наблюдать за своими мыслями, не сливаясь с ними, вы увидите: они приходят и уходят, а вы — остаетесь.       В ответ на эти слова тело Цинсюаня еще больше осело. Не было сил ни язвить, ни спорить. Но и промолчать значило согласиться с таким упрощением его тяжелого состояния. Будто всё и правда так легко. Не думай о белом слоне, и он навсегда уйдет из твоих мыслей.       — Доктор, за последние десять лет мой брат водил меня уже к шести психиатрам. Мы испробовали все виды антидепрессантов, транквилизаторов... На это ушло целое состояние. И что? Депрессия не отступила ни на шаг. Я устал. Все врачи говорили мне: «Вы справитесь! Выше нос!». Но теперь я понимаю, что это не так. Все они... обманывали меня. Я пытался. Я правда пытался... но когда факты налицо, лучше честно признать поражение. Надо смириться с тем, что мне лучше умереть.       — Мне есть, что вам ответить и на это.       Доктор сделал паузу, и в его упрямом желании не переубедить, а договориться, на мгновение мелькнуло что-то человеческое, что неожиданно тронуло Цинсюаня. Он даже убрал показную вальяжность и сел ровно, приготовившись слушать. Вряд ли он услышит что-то, способное перевернуть его мир, но можно дать шанс тому, кто так старается. Он-то уж точно знал, каково это — стараться в пустоту.       — Исследования показывают, что в сердцевине депрессии есть очень коварный механизм. Это ощущение полной, беспросветной безнадежности. И я специально говорю «ощущение», потому что чаще всего оно нереалистично. Оно рождается из-за того, что болезнь сужает фокус до одной точки: «Всё кончено, выхода нет». Страдания кажутся невыносимыми и бесконечными, и из них остается лишь один «логичный» выход. Но это ошибка восприятия, а не реальность.       — Мои страдания не кажутся невыносимыми, они действительно невыносимы.       — Я не отрицаю ваших субъективных переживаний. Но я точно знаю, что из вашей ситуации есть несколько выходов. Не один. И мы постараемся найти тот, что подойдет именно вам. Договорились?       Цинсюаню тут же захотелось разозлиться: доктор вдруг заговорил с ним как с маленьким ребенком. Пока тот разговаривал с ним на равных, хотелось возражать, оспаривать его пустые слова о каких-то исследованиях. Какое ему дело до чужих статистик? Он — не они. Его случай — другой.       Но эта мягкая интонация, с которой взрослый успокаивает ребенка, внезапно выбила у него почву из-под ног. Именно она, а не логика, проломила его защиту. Теперь он жадно хватал воздух, пытаясь удержаться на поверхности. Нельзя погружаться в пучину чувств, там он точно утонет еще до того, как выйдет из кабинета. Держаться. Надо просто держаться.       Он поднял голову, готовый выстрелить язвительной фразой, но голос застрял в горле. Сквозь наполнившие глаза слезы он различал лишь необычного, теплого янтарного оттенка радужки. Мягкий взгляд был обращен к нему с таким пронзительным пониманием, что оно рушило его оборону быстрее, чем любая логика.       — Твоя безнадежность — всего лишь симптом депрессии. Постарайся запомнить это и возвращаться к этой мысли каждый раз, когда твой мозг будет пытаться убедить тебя в обратном. Депрессия звучит очень убедительно. Но твое чувство безнадежности доказывает лишь одно, что ты страдаешь от болезни. Это не предсказание твоего будущего. И уж точно не приговор твоей личности.       — Давайте больше не будем говорить об этом, — Цинсюань резко смахнул с лица предательские слезы. Не хватало еще разреветься прямо тут. Это он оставит на вечер, чтобы вдоволь наплакаться в подушку, пока новая порция ненависти к себе не приглушит всё остальное.       — Я задам вам еще один сложный вопрос. Обязательный. А дальше, обещаю, мы перейдем к скучным вопросам о самочувствии и домашним заданиям, которые вам придется принести в следующий раз.       — Я что, опять в школе? — Цинсюань попытался слабо улыбнуться, но его улыбка встретила твердый, непререкаемый кивок.       — Именно так, — доктор опустил взгляд на руки, беспорядочно раскладывающие и складывающие дужки очков. Он молчал, избегая зрительного контакта, словно подбирал слова с особой тщательностью.       Это было так неожиданно, что Цинсюань даже забыл о предстоящем вопросе. Неужели доктор, который всегда находил, что ответить на его сарказм, тоже может сомневаться? Немыслимо.       — Цинсюань, — очки с легким стуком вернулись на стол, и доктор развернулся к нему всем корпусом, будто делая этот разговор совершенно личным. — Есть ли в вашей жизни что-то, что могло бы удержать вас от новой попытки?       Голова сама собой дернулась в отрицательном жесте. Но следом Цинсюань почувствовал, как щеки наливаются горячим стыдом. Нет, никакого смысла как не было, так и нет. Что бы ему ни говорили. Но стоило лишь на секунду отпустить контроль, как то самое странное волнение, которое он ощущал еще у двери, накрыло его снова.       Что ж, теперь походы к врачу перестали быть чистым мучением. Этого было мало, чтобы придать жизни вкуса, но хватало, чтобы разбавить черную краску будней едва уловимым светлым тоном. Совсем чуть-чуть. Совсем капельку стало интереснее просыпаться именно в тот день, когда была назначена новая встреча в этом кабинете.       Ее итог всегда был непредсказуем, как и поведение врача, который словно балансировал на тонкому льду их беседы. Еще шаг — и он с головой уйдет в холодную воду. Но что-то помогало ему продолжать этот опасный путь.       — Может, брат... — Цинсюань отвернулся к окну, пряча лицо.       Он прекрасно понимал, что это не спасет его от проницательности доктора, который точно почувствует в его словах фальшь. Лишь бы не докопался до правды. Такого подарка он ему не сделает.       — Это хорошо, — твердый кивок подвел черту под пыткой, и доктор развернулся к столу. — А теперь проверим, как вы переносите антидепрессанты.       Вернувшись домой, Цинсюань тут же пошел в свою комнату и сел за назначенное ему домашнее задание. Он прекрасно понимал: если не сделает сейчас — не сделает никогда. Мысль насолить навязанному терапевту сладостно грела душу. Но этот коктейль из чужого, почти насильственного участия, вынужденной наготы перед чужим взглядом и этой неуловимой смены — от строгого наставника до мягкого собеседника — сводил его с ума. Он слышал, что так бывает у тревожных людей, и теперь ощущал на себе в полной мере.       Голова словно взрывалась в тщетных попытках понять, что происходит, и чтобы отвлечься, Цинсюань взял распечатанные доктором для него упражнения. Больше часа он корпел над ними, пытаясь хоть как-то справиться, пусть даже на «удовлетворительно».       Сколько бы доктор ни распинался, об эффективности КПТ, сама идея переписать вручную выверенные за годы депрессии убеждения вызывала в нем жесткое, почти физическое отторжение. Его буквально тошнило от приторно-оптимистичных примеров, которые должны были его «мотивировать» и «заставить думать».       Доктор предложил ему вести дневник, где он должен был записывать «автоматическую мысль», а потом подбирать к ней «рациональный ответ». По началу он и правда старался, но теперь неуверенные каракули будто смеялись ему в лицо.       В ответ на его частую гостью — мысль о собственной негодности, методичка предлагала «рациональный» ответ:       «Это искажение. Я справляюсь с базовыми задачами, значит, я что-то да могу».       — Всё, что я делаю каждый день, — это дышу, идиот! — Цинсюань и сам не понимал, к кому обращена его злость: к себе или доктору. — Это не «справляюсь»!       Чистейшая чушь, издевательство над болью. Он чувствовал себя растоптанным в луже собственных слез, а к нему подходит сияющий идиот и говорит: «Просто встань и будь счастлив! Это так просто!».       Все эти «доказанные» исследования точно сфабрикованы, чтобы оправдать пустую трату денег. Иначе невозможно понять, как это могло хоть кого-то вылечить. Цинсюань исписал уже две страницы, силясь переписать свои ежедневные мысли «правильно», но каждая фраза глумилась над ним в ответ.       Цинсюань яростно перечеркнул всё, что с таким трудом выводил долгий час, и с не меньшей яростью накарябал внизу страницы:       Я ПРОСТО ХОЧУ УМЕРЕТЬ!!!       После этого стало на мгновение легче, и тетрадь, запорхав страницами как беззаботная бабочка, полетела на пол. А ведь всего пару часов назад он потратил на ее выбор добрые двадцать минут, отчаянно пытаясь найти хоть что-то, что его немного порадует. Он перерыл все блокноты, тетради и ежедневники, чтобы найти ту самую.              Выбор пал на тетрадку с обложкой в стиле Ван Гога, только вместо кипарисов в поле стояла смешная овечка, смотрящая прямо на него. Теперь он и сам чувствовал себя точно такой же глупой овцой. И стоило так стараться. Ради чего? Ради этой бесполезной пытки?       Цинсюань упал на кровать. Тело, привычное к этому движению, мягко отпружинило от матраса, а глаза устремились в до боли знакомый потолок. Его ежедневный пейзаж, не хуже картин Ван Гога. Кое-где штукатурка уже начала облетать, и стоило бы сказать брату, но лень. И так сойдет. Ради чего затевать ремонт?       Хотелось бы поспать, но какое-то противное, назойливое чувство не отпускало. Оно зудело с нарастающей силой, подползало из солнечного сплетения всё выше, грозясь оформиться в ослепительно ясную мысль. Наконец оно сформировалось и заставило Цинсюаня со стоном сесть на кровати.       Сначала одна нога тяжело свесилась с кровати, затем вторая. Теплый пол теперь не радовал заботой брата о его комфорте, а раздражал до скрежета зубов. Лучше бы они были нищими, неспособными оплатить отопление. Возможно, тогда холод заставил его не вылезать из-под одеяла до самой весны. А теперь приходилось тащиться к валяющейся раскрытой тетради, поднять ее и волочить обратно.       — Ненавижу тебя, Уду-гэ. Почему ты просто не дал мне умереть тогда? Зачем снова тащишь меня к врачам?       Жалобный, усталый голос затерялся в пустой квартире. Брат еще не вернулся с очередной очень важной встречи, из-за которой даже отправил его с водителем домой, а не отвез сам. И вернется только через час. Злой, как черт. Попадаться ему на глаза сейчас — смерти подобно.       Хотя... Может, и стоит пересилить свой страх перед его гневом. Вот будет умора, если он прикончит его своими же руками после стольких лет бесполезного лечения. Злобная усмешка тут же померкла, как только мысли соскользнули в опасную пучину воспоминаний о приеме.       — И этого докторишку ненавижу.       Несмотря на свои жалобы, Цинсюань прикрыл глаза и проделал несколько глубоких вдохов и выдохов, которым его научил один из бесполезных терапевтов. Ожидаемо, они не принесли ему и капли расслабления. Пришлось, стиснув зубы, заново выводить иероглифы на чистом листе бумаге.       Сколько бы он ни ныл, прийти на следующий прием без сделанного домашнего задания он не мог. Где-то в самой отдаленной части его души всё еще жил тот самый хороший мальчик, который надеялся купить чужую любовь своим примерным поведением.