Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Он прибыл к полудню, без охраны, без жестов, в обычном тёмном костюме, с неизменной тростью, но с тем самым отточенным контролем движений, который годами заменял ему броню. В гостиной не сел сразу, оглядел высокий каменный портал камина и лишь затем опустился в кресло напротив Реджины, положив ладони на подлокотники — не сцепленные, без демонстративного напряжения, но и без привычной расслабленной пластики. — Лейси звонила, — сказала Реджина вместо приветствия. — Она встревожена. Мы тоже. Он коротко кивнул, и в этом кивке было сразу несколько вещей: признание, что скрывать бессмысленно, и попытка удержать рамку разговора деловой. — Я скажу сразу, — произнёс он. — Без оговорок и без «позже». В Афганистане я был мёртв. Не «почти». Официально. Вэйл вернул меня. Эмма не шелохнулась; только перевела взгляд на Реджину — у них давным-давно выработался свой знак «слышу, фиксирую», — и снова посмотрела на Голда. — Не «Розовой пылью», — продолжил он. — Её диапазон недостаточен при... смерти. Он применил европейскую линию, которую в наших протоколах называли А-линией. Вы её знаете по тому, что теперь называют «Алый туман». У него была одна ампула полевого набора. Доступ — по закрытому каналу, не через Спенсера. Канал в свое время обеспечила Кора. Это был именно тот случай, для которого ампулу и выдали: либо сейчас, либо никогда. Реджина опустила глаза на подлокотник кресла, как будто проверяла, не дрогнула ли рука у человека, который впервые называет в одном предложении Вэйла, Кору, «Туман» и реанимационный контур. Рука не дрогнула. — После — восстановление шло быстро, — Голд говорил спокойно, без попыток оправдаться медициной. — Неприлично быстро. Я воспринял это как эффект препарата. Затем — ясность, высокая работоспособность, ощущение, что мысли опережают речь. И да, я решил, что контролирую процесс. Спустя несколько лет начались первые провалы в памяти, секундные вспышки гнева, которые я гасил механически, нарушения сна, странные эпизоды пространственной дезориентации. Разовые, на которые даже не стоило обращать внимание. То, о чём Лейси сказала вам утром. Списывал на стресс, на усталость, на большую нагрузку. А потом я понял, что не контролирую ничего. — Почему не сообщили нам раньше, Директор? — спросила Эмма без нажима. Это «почему» принадлежало к их рабочей школе: вопрос о времени всегда важнее вопроса о мотивации. — Потому что привычка «держать» крепче здравого смысла, — он позволил себе короткую, безрадостную улыбку. — И ещё потому, что я отлично знаю, как бюро обращается с объектами, по которым нет исчерпывающего протокола. Я не хотел стать «случаем А-линии». Я хотел остаться человеком, который принимает решения. И ошибся в расчёте времени. Теперь — говорю. Реджина откинулась на спинку стула, переплела пальцы, словно фиксируя новую диспозицию сил, и сказала мягко, но точно: — Разговоры об «объектах» оставьте для своих для отчётов, отец. - Реджина так редко произносила это слово в его адрес. — Здесь ты не статистика, но есть факт применения А-линии на ключевом лице. У нас есть симптоматика. И у нас есть Вэйл, — процедила сквозь зубы Миллс, который владеет исходниками. И еще у нас есть «Легион», который держит Ребекку, которая непонятно чем владеет, через ребёнка. Я намерена рассматривать всё это как единую систему, а не как набор отдельных проблем. Голд кивнул так, как кивают, когда снимают с себя последнюю попытку «управлять» разговором. — Можем ли мы доверять Вэйлу? Он столько лет скрывал от меня свое участие в «Легионе»? Теперь я узнаю, что у него был «Алый туман». Но Эмма месяц провела в коме, а он даже не попытался ее разбудить? — понизила голос Реджина. — Пытался, — выдохнул Голд. — На Эмме «Туман» не сработал. И причина этого до сих пор не ясна. — Он пристально смотрел на Эмму. — Возможно, потому что до этого ее не одну неделю держали на «Розовой пыли». И Реджина тоже внимательно сканировала лицо Свон, которая, казалось, никак не реагировала на новости. — Ты сейчас говоришь, что Эмма тоже инфицирована этой дрянью? И в любой момент… — Реджина запнулась. — Нам нужен Вэйл, срочно! — почти выкрикнула Миллс. Сейчас он видел на ее лице ту самую маску злости, как тогда на крыше офиса «MILLSINVEST», где Реджина узнала, что Эмма — подосланный Голдом агент. Но в этот раз Роберт Голд принял решение идти до конца, чем бы это ни закончилось. — Это еще не все, Реджина, — выдохнул он. — Что еще вы с Вэйлом натворили? Только не смей говорить мне, что Генри… — Иначе что, Реджина? Я должен был дать внуку умереть? Эмма аккуратно подошла и встала на расстоянии, но между ними, понимая, что взрыв может произойти в любой момент. — Нет, Реджина, за Генри можешь не переживать. — Он увидел, как она облегченно выдохнула и прикрыла глаза. — «Туман» пришлось ввести тебе. Ты умерла при родах, кровопотеря была критической. Тебя не спасли. Ты сказала спасать Генри, а не тебя. Но я принял другое решение. Реджина смотрела на него широко раскрытыми глазами и не могла произнести ни слова. Эмма лишь тихо прошептала: — Спасибо, Директор. — А теперь раз уж ты начал, рассказывай все, абсолютно все, что ты знаешь про эту «воскресающую» дрянь. У нас уже армия «живых мертвецов» вокруг. И хватит тайн, недомолвок, нет времени тянуть эту историю дальше — могут пострадать дети. И какое отношение ко всему этому имела мама, тоже не смей скрывать, — Реджина начинала терять контроль. Нужна была пауза, и Свон переключилась в рабочий режим. — Хорошо, — вклинилась Эмма, выдерживая спокойный, деловой тон, — давайте по порядку. Первое — медицинский блок. Мы не верим в чудеса и чудодейственные уколы. Мы должны понять, что именно произошло с вами, мистер Голд, чего ждать мне и Реджине, какие у нас есть точки входа для стабилизации. Значит так: вызываем Вэйла не как «спасителя», а как человека, который разрабатывал эти препараты — он знает, какие компоненты и в каких концентрациях использовались. Ему даём полный доступ к обследованию: МРТ, подробные анализы крови на следы метаболитов — тех самых соединений, которые входят в состав А-линии, и постоянный мониторинг поведения — чтобы понять, какие именно психические и нейрофизиологические признаки проявляются и как они меняются со временем. Голд кивнул. — И если А-линия давала «мягкую посадку» второй ампулой, — продолжила Эмма, — это значит, что в лабораторной коробке у Вэйла есть информация о том, как загасить острые реакции — условно говоря, «второй элемент» схемы, который смягчает последствия первой. Нам нужно: Первое — Убедиться, что эта «вторая ампула» действительно вводилась; Второе — Понять точную дозировку и способ введения; Третье — Выяснить, можно ли воспроизвести этот эффект корректно в стационарных условиях, не рискуя дать новую порцию разрушений. Голд слушал ровно, но с напряжением. — Вводилась, — ответил он коротко. — Но дозу он занизил. Это был полевой набор, а не стационарная терапия. По сути — не то, что делают в нормальной клинике. Он надеялся на длинное «окно» — период времени, когда состояние остаётся стабильным и можно провести дополнительные вмешательства. Похоже, это окно закрылось раньше, чем ожидалось. — И ещё: дополнительная информация по «Алому туману». Люди от него сходят с ума, превращаются в монстров только при условии, если после использования не вводится стабилизатор, который смягчает последствия. И значит, людям, которых ты, Эмма, видела на снимках в моём кабинете, стабилизатор не вводили. Мы можем это расценивать как диверсию, акт террора. Но почему, для чего, кто и с какой целью экспериментирует — мы пока не выяснили. Эмма слегка наклонила голову. — Ключевой момент, — сказала она. — Если Вэйл действительно вводил мало и рассчитывал, что «организм сам дотянет», то сейчас нам нужно две вещи одновременно: точная диагностика — чтобы понять, какие компоненты всё ещё действуют, где риск — и протокол стабилизации, который либо восстановит баланс, либо удержит ситуацию до более глубокого вмешательства. И всё это — под контролем Вэйла и в условиях, где можно безопасно корректировать дозировку, наблюдая за реакцией. Не забывайте, с момента введения препарата прошло очень много времени, значит, стабилизатор сработал хорошо, но надо понять, почему перестает работать в какой-то момент. И когда приедет Вэйл, вы нам все расскажете, Директор? — Эмма вопросительно посмотрела на Голда, а затем перевела взгляд на глубоко дышащую Реджину. — Тем более — Вэйла сюда, немедленно, — прошипела Реджина. — Пусть едет в Локсли. Здесь мы создадим условия: тишина, доступ к охраняемой сети, наши люди. И — никакой огласки. — Я предупрежу Лейси, — сказал Голд. — Остальное — ваше. — Дальше, — продолжила Эмма. — Оперативный блок. Ребекка. Фотография из «Гранд-Рум». Девочка Ева. Мы исходим из того, что ребёнок — рычаг, а не цель. Лансберг использует Еву для управления матерью. Значит, там есть «окно доступа» через персонал клиники или частные маршруты охраны. Нам нужны: поставщики медицинских расходников, транспортные коридоры, доноры фондов, через которые «Вальхалла» закрывает кассовые разрывы. Сидни соберёт сетку, но начнём с того, что уже есть. — И третье, — сказала Реджина, повернув к Голду спокойный, прямой взгляд. — Договорённости. В этом доме — никаких тайн. Ни о состоянии, ни о данных, ни о контактах. Если ты чувствуешь приступ — говоришь. Если у тебя новый симптом — ты говоришь. Если считаешь нужным скрыть — помни, что скрыть означает подвергнуть риску всех. Он выдержал её взгляд и ответил просто: — Согласен. Эмма, Реджина, ваше окно тоже скоро может закрыться. Особенно это касается Эммы, она единственная, на ком действие А-линии было сильно нестандартным. Это «согласен» не звучало как жест вежливости. Оно стоило ему контроля, который он годами считал своим главным инструментом. — Где размещение? — спросила Эмма. — В доме или рядом? — Рядом, — сказал Голд после короткой паузы. — Локсли уже все приготовил — его гостевой дом на северном холме. Недалеко. Так будет правильнее для детей. И спокойнее для Лейси, когда она приедет. Я хочу, чтобы она видела, что это не «санитарная зона», а рабочее решение. И Робин умеет видеть тех, кого не видно нам. — И ещё, — добавил Голд, уже иначе расставляя акценты. — Чтобы не оставалось недосказанности: да, Кора открыла Вэйлу канал к европейскому контуру. Да, она знала, в какие двери стучит. Нет, я не обсуждал с ней эти двери. Я пытался её оттуда вытащить, но это отдельный разговор и отдельное время. Сейчас — не о прошлом. Сейчас — о том, чтобы никто из нас больше не стал «случаем А-линии». — Согласна, — сказала Реджина. — Прошлое подождёт, но не исчезнет. Мы вернёмся к нему, когда закончим с настоящим. Эмма поднялась, и движением ладони обозначила следующую стадию — не «конец разговора», а «переход к действию». — Тогда план на ближайшие сутки, — перечислила она ровно. — Вызов Вэйла в Локсли, подготовка базы обследования, извлечение и систематизация всего, что у нас по «Гранд-Рум», запрос закрытых каналов по «Вальхалле», сетка поставщиков и транспорта, работа по евролиниям «Легиона». — Предупредите Лейси, — напомнил Голд, поднимаясь. — Скажите, что я… — он всё-таки поискал слово и нашёл единственно корректное, — в надёжном месте. — Она и так это знает, — ответила Реджина. — Ей нужно услышать, что ты готов работать не один. Он кивнул. И впервые за весь разговор в его лице проступило то самое человеческое, за которое его, при всех его методах, уважали в этой комнате: способность признать, что «я сам» — больше не стратегия, а ошибка. *** Когда дверь за ним закрылась, Эмма на секунду прислонилась плечом к наличнику. Реджина уже набирала Сидни, коротко, по делу, без лишних подробностей. Дом жил своим обычным днём, где-то в глубине смеялся Генри, и это привычное бытовое звучание странным образом удерживало новые обстоятельства в правильной плоскости: они не в бункере, не в подвале, не в больнице. Они — дома. И именно отсюда они собирались идти дальше. А еще Эмма слишком хорошо знала Реджину, она видела эту огненную вспышку в темных зрачках после беседы с Робином и признания Голда. Виктор Вэйл сейчас занимал ее, воспаленный информацией разум. Для нее он — самое главное связующее звено во всей этой «пыльно-туманной» истории. Реджина сделает все, чтобы вытрусить из доктора информацию, и Сидни точно не будет с ним таким «нежным», как Голд и ФБР.