Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

Связь с «Вальхаллой» устанавливалась долго, казалось, сама система сопротивлялась тому, что сейчас должно произойти. Экран мигал, свет в комнате был тусклым, утро все еще смешивалось с остатками ночи, и воздух вокруг слегка дрожал от напряжения, как перед грозой. Реджина стояла прямо, ровно, внутри неё сошлись две силы — та, что мягкая и человеческая, и та, что рождалась только тогда, когда выбора больше нет. Она казалась спокойной, но это было то хрупкое спокойствие, под которым скрывается воля, доведённая до предела. Эмма стояла позади — близко, но не касаясь, потому что чувствовала: сейчас любое прикосновение может нарушить равновесие. Она видела, как у Реджины чуть дрожит кожа на шее — маленький, едва заметный знак того, что страх все же присутствует. Просто Миллс держит его так крепко, что он даже не пробует прорваться наружу. На экране наконец появилось изображение — чистое, ровное, лабораторное. И спустя секунду — лицо Виктора Лансберга. Вежливое, собранное, почти приветливое. Человек, который уверен, что контролирует ситуацию. Он чуть наклонил голову: — Реджина. Рад, что ты вышла на связь быстрее, чем я ожидал. Но она даже не дрогнула. Ни на слово, ни на интонацию. Она начала говорить сразу — без вступлений и без раскачки: — Твои сутки начинаются сейчас. И я хочу, чтобы ты послушал внимательно, Виктор. Он поднял брови едва заметно — он понял тон, понял, что это не просьба. Это условия. Голос Реджины был твёрдым, глубоким, почти ледяным — таким, каким он бывает у людей, которые договорились со своей болью. — Первое. Я возвращаюсь в Локсли. Я должна быть с семьёй. Ты не вмешиваешься, не угрожаешь. Я вылетаю прямо сейчас — и никаких препятствий в дороге. Он чуть приподнял подбородок, смотрел внимательно. — Второе. Ты возвращаешь тело Эллен. Немедленно. Сюда, в Миффлин. Чтобы её захоронили по-человечески, как она того заслужила. Я приеду к тебе только после этого. Никаких эмоций на лице Лансберга. Только лёгкое, почти незаметное напряжение в линии губ. — Третье. Ты отдаёшь нам Еву. Ты держал её много лет. Этого достаточно. Девочка должна жить на свободе, а не в лаборатории. Когда я приеду в «Вальхаллу» — Эмма заберёт ребёнка. И ты не прикасаешься к ней больше никогда. Голос Реджины стал тише, но от этого — ещё опаснее. — И четвёртое… — она задержала дыхание, — ты выпускаешь Ребекку. Лансберг чуть откинул голову назад — это условие было неожиданным. Он медленно выдохнул, и в его взгляде впервые мелькнуло что-то похожее на раздражение. На секунду лицо стало более живым — и опасным. Реджина смотрела на него, не отводя взгляда. — Выполняешь эти четыре условия — и я приезжаю к тебе. Делаю то, что тебе нужно. Работаю с тобой. Даю анализы, кровь, участие. Всё. Не выполняешь хоть один пункт — я никуда не приеду. Ты можешь начать войну, но её результат тебе неизвестен, и ты точно потеряешь всё, что ищешь. Он наклонил голову — почти с уважением. Потом медленно заговорил: — Ты умеешь говорить на языке силы, Реджина. Это всегда было отчаянно красивым в женщинах вашего рода. Эмма сжала кулаки, но Реджина осталась неподвижной. — Твои первые три условия я принимаю, — произнёс Лансберг ровно. — Ты вернёшься домой. Эллен я верну немедленно. Ева будет освобождена, когда ты приедешь. Без вреда, без дополнительных условий. Он замолчал на долю секунды. — Но Ребекку я не отпущу. Слова упали как камень. Эмма резко подалась вперёд, но Реджина подняла руку — жест, который остановил её. Лансберг продолжил: — Она слишком много знает. И слишком много прошла. Она — часть проекта, связка протоколов. И… часть твоей истории. Но не той, что нуждается в свободе. Она останется здесь. Со мной. До конца. Он сказал это мягко. Так мягко, что от этого стало ещё страшнее. Реджина вдохнула медленно, глубоко — старалась удержать внутри весь гнев и тревогу разом. — Если она погибнет из-за тебя… — её голос стал ледяным, — я разрушу всё, что ты построил. Даже если для этого придётся умереть вместе с тобой. Лансберг улыбнулся — тихо, почти печально. — Ты слишком ценна, чтобы я позволил тебе умереть. Твои 24 часа начались, Реджина. Я жду тебя в «Вальхалле». Экран погас. Он отключил связь резко, первый. И только после этого мир вернулся звуками — тяжёлым дыханием Эммы, сдавленным вдохом Вэйла, потрескиванием камина. Спустя долгие напряженные секунды молчания Реджина подняла глаза и тихо произнесла: — Возвращаемся в Локсли. Это было не облегчение. Это был приговор. И решение вернуться туда, где начинался её последний путь. Эмма почувствовала дрожь — то ли от страха, то ли от восхищения. Внутри неё вдруг появилась ясность: Реджина переписала договор с тьмой, но на правах равных. *** Дорога до Локсли была тихой, почти беззвучной — мир вокруг вдруг решил дать им несколько часов передышки. Самолёт летел ровно, мягко, и за окном тянулись серые полосы облаков — спокойные, ровные, и от этого становилось еще страшнее: такая тишина бывает предвестником самого ужасного урагана. Реджина сидела у окна — снова, как в ту ночь, когда они летели в Миффлин. Но в ней больше не было растерянности и боли, которая прожигала насквозь. Теперь её глаза были глубокими, сосредоточенными, полными внутреннего света, похожего на последний отблеск свечи перед тем, как она превращается в пламя. Эмма сидела рядом, боком, оберегая её. Не говоря ни слова. Но взглядом, дыханием, самой своей позой она держала Реджину, не позволяя провалиться в ту страшную решимость, что может увести человека слишком далеко — туда, откуда не всегда удаётся вернуться. Иногда они ловили взгляды друг друга — в них было всё: любовь, страх, понимание, которое не нуждается в словах. И ещё кое-что новое: знание, что путь, на который встала Реджина, будет предельно одиноким. *** Дом Локсли встретил их тишиной, смешанной с тревогой, нечеловеческой усталостью и надеждой, что всегда обнимает тех, кто возвращается после тяжкой ночи. Когда Реджина вошла в гостиную, ощущение дома заполнила её так же, как близость Коры, когда та касалась её детских плеч — тихо, мягко, привычно. Эмма шла рядом, чуть впереди, когда послышались шаги. Сначала — лёгкие, быстрые, радостные, потом — чуть более тяжёлые, торопливые, детские, живые. И сквозь коридор в холл ворвались три лучика света. Генри, с внимательным взглядом, который всегда был его особенным даром. И рядом с ним — два маленьких чуда: — Ма-ма! — Лили первой бросилась к Реджине, её маленькие ручки обвили ногу так крепко, будто она боялась, что мама снова исчезнет. Аврора подбежала через секунду, уткнулась лбом в её колени, прижимаясь всем телом, как делают маленькие дети, которые ещё не умеют говорить о страхе, но чувствуют взрослую тревогу кожей. Генри не бросился. Он подошёл — медленно, очень серьёзный, маленький мужчина: — Мам… всё хорошо? — спросил он тихо, почти взрослым голосом. Реджина не успела ответить — горло сжало, будто в нём застряли все её решения, весь страх и груз сделанного выбора. Эмма опустилась на одно колено рядом, мягко обняла девочек и прижала к себе. — Всё хорошо, — сказала она спокойно, очень уверенно, — мама устала. Но она дома. И мы все вместе. Генри шагнул ближе и просто обнял Реджину — медленно, осторожно, так, будто боялся сделать ей больно. Это прикосновение прорвало что-то внутри. Мир, который всю ночь держался на силе и решимости, вдруг стал мягким, хрупким, живым. Кровь застучала громче, дыхание стало тяжелее, а сердце — болезненно забилось в ее груди. Реджина опустилась на диван — девочки быстро устроились рядом, нежно прижимаясь, Генри сел ближе к Эмме, но так, чтобы видеть вторую маму. — Мы дома, — шептала Эмма, тихо, почти беззвучно, так, чтобы не слышали дети. — Остальное… потом. Но Реджина не ответила. Она просто закрыла глаза, сдерживая слёзы, всеми клеточками чувствуя полноту своего мира — здесь и сейчас, в ладошках Лили и Авроры, в серьёзном взгляде Генри, в безмолвной защите Эммы… И что именно этот мир она должна защищать любой ценой. Даже самой страшной. Кора смогла сделать это, и у неё получится. Реджина сама укладывала детей спать. Долго читала их любимую сказку про Принцессу, которая сбежала от Злой Королевы через деревянный шкаф. Девочки терли глаза и просили Реджину не уходить. Она осталась в детской, даже когда девочки и Генри уснули, продолжала стоять одна у окна, вглядываясь в темноту густого сада. Она трогала стекло пальцами — медленно скользила по холодной поверхности и шептала едва слышно: — У меня меньше суток. И я должна прожить их правильно. Эмма всё это время тихо стояла за дверью, слушала каждое её слово, но не входила. Она не хотела вторгаться в её пространство, позволяя Реджине быть в уединении с детьми и собой на пути, на который нельзя ступать вдвоём. И всё, что она може — ждать рядом. *** В Локсли утро наступило тихо, с особенным шотландским холодным дыханием ветра. Дом понемногу заполнялся звуками — Мэри-Маргарет и Давид занимались завтраком. Генри что-то рисовал у камина, а Лили и Аврора сидели на ковре, склонив головы друг к другу, и копались в коробке с игрушками. Эмма и Реджина стояли рядом друг с другом, но каждая в своём внутреннем шторме — наблюдали за детьми. Из Миффлина пришло первое сообщение: «Тело прибыло в усыпальницу. Мы начали подготовку к захоронению». Реджина застыла, и Эмма увидела, как её плечи чуть дрогнули. Вэйлу отправили фотографии — чтобы он мог удостовериться, что всё сделано достойно. Реджина не смотрела. Она только закрыла глаза и тихо прошептала: — Она дома. Наконец-то. Эмма подошла еще ближе и обняла её за плечи — медленно, осторожно. И только спустя несколько минут — может, дольше — дверь в Локсли тихо открылась, и один из людей Сидни вошёл внутрь. Он держал в руках маленький контейнер, документы, записи — свидетельство возвращения. Он передал всё Реджине. Её пальцы дрожали, но лицо оставалось спокойным. Так бывает, когда внутри уже нет ни сил, ни слёз. Дети почувствовали перемену. Лили первой подбежала к маме, прижалась к её бедру, подняла глаза: — Мам… ты грустишь? Реджина опустилась на корточки, обняла её за плечики. — Нет, солнышко. Просто… вспоминаю. Аврора подошла следом, а Генри сел рядом на пол, молча положил голову ей на колени. Это тронуло Эмму глубже, чем любые слова. Она смотрела на них — трёх детей, сгрудившихся вокруг Реджины — и понимала: им всем предстоит понять то, что не должны понимать дети. Лили подсунула ладонь под мамины пальцы и вдруг сказала — тихо, но уверенно: — Ты не одна, мамочка. Ты дома, и всё хорошо. Эмма почувствовала, как Реджина дрогнула едва заметно — не от боли, а от силы того, что иногда говорят дети. — Да… — прошептала она, — я дома. Позже, когда дети ушли в свою комнату с Мэри-Маргарет, и между ними снова наступила тишина, Эмма лишь сказала: — Я рядом. Если ты захочешь сказать хоть слово — я услышу. Реджина улыбнулась — едва заметно, как женщины, которая знает: путь впереди будет слишком трудным, чтобы рассчитывать на чудо. Но всё же — она позволила себе эти несколько секунд спокойствия. Потому что тело Эллен было дома. Потому что семья была в порядке. Потому что у неё почти не оставалось времени. Она вдруг резко обняла Эмму, крепко прижалась и поцеловала — горячо, страстно, как не делала уже много дней, — и, наконец, окончательно почувствовала, что она дома, что она счастлива. И теперь — именно отсюда, с этого места она готова отправиться в «Вальхаллу». Здесь она простится. Именно сюда Эмма привезет Еву, когда Лансберг отдаст девочку. Реджина крепко зажмурила глаза — на секунду позволив себе забыться, раствориться, стать просто любимой женщиной, а не последним носителем генетической линии, не ключом и не жертвой выбора. Просто матерью. Человеком. Женой. Реджиной Миллс. Но эта секунда закончилась. Она разорвала объятия, отстранилась и снова выпрямилась. Потому что время заканчивалось. А впереди было то, что никто, кроме неё, пройти не сможет.