Розовая пыль - 2. Призраки прошлого.

В лаборатории горела только одна лампа — тёплая, ровная, мягкая, будто специально выбранная для того, чтобы свет не ранил глаза тех, кто сидит над надеждой, которая начинает таять. Реджина склонилась над столом, на лице застыла тихая сосредоточенность, с которой люди принимают неизбежное, но ещё пытаются удержать ускользающее. Вэйл перебирал распечатки, водил пальцем по графикам, по линиям, которые сегодня снова уходили вниз. В комнате почти не было звуков — только лёгкое потрескивание оборудования и дыхание трёх людей, которых связывали боль, наука и любовь. — Анализы готовы, — произнёс Вэйл наконец, тихо, но так, что было ясно: хороших новостей не будет. Он положил распечатку перед Реджиной, но она не сразу посмотрела, потому что уже знала ответ и просто ждала момента, когда нужно будет услышать его. — Мы использовали все допустимые комбинации, — продолжил он мягко, почти извиняясь, будто был виноват в законах химии и биологии. — Формула нестабильна. Нам не хватает основного элемента. Того, что, возможно, есть у Лансберга. Реджина медленно подняла взгляд. Он был глубоким, усталым: — То есть… — она произнесла это почти шёпотом, — мы не можем помочь? Вэйлу понадобилось несколько секунд, чтобы ответить. Он искал слова, которые не будут жестокими. — Мы можем удерживать состояние. Немного. Но не спасти, — сказал он тихо. — Третьего сегмента нет, и без него… это предел. Реджина едва заметно кивнула, почувствовала, как земля на мгновение ушла из-под ног. Внутри что-то болезненно сжалось. Она почти не моргала, чтобы слёзы не стали движением, которым придётся признать поражение. Несколько минут она сидела неподвижно, прислушивалась к себе, к своим решениям, к той тонкой внутренней линии, на которой держалось всё. — Он всю жизнь спасал других, — тихо сказала она, не поднимая головы. — Спасал меня. Жертвовал собой, не задумываясь ни на секунду… А я даже попытаться нормально не смогла... В её голосе не было истерики — только признание человека, который прошёл очень долгий путь, чтобы встретить свое поражение. — Ты боролась, — ответил Вэйл мягко. — Гораздо сильнее, чем могла. Но иногда даже самые настойчивые не могут выиграть у того, чего ещё не существует. Она покачала головой, отгоняла мысль, которая слишком больно зацепилась за сердце. — Если бы у нас было ещё хоть немного времени… Она не договорила. Но каждый в комнате понял, что подразумевалось. Один человек. Одно место. Один путь, которого она боялась больше смерти. Реджина впервые за ночь выпрямилась, медленно провела рукой по столу, будто стирала в воздухе то, что нельзя исправить. — Виктор… — сказала она тихо, очень спокойно, как человек, который внезапно перестал колебаться, — скажи честно. Если я приеду к нему… шанс будет? Вэйл опустил глаза. — Да. Он есть. У него есть всё, чего не хватает нам. Доступ к первичному материалу. К оборудованию. К архивам Коры. И, возможно, к сегменту, который она скрыла. Реджина долго смотрела в никуда. Казалось, что она разговаривает не с ними — а с теми линиями, что переплелись задолго до её рождения. Со всеми решениями Коры, Эллен, Голда. — Мы ещё можем искать варианты… — начал Вэйл, но она покачала головой. — Время ушло. Он уходит. И я не успею спасти его здесь. Но смогу там. Она подняла глаза — тёмные, глубокие, спокойные. — Я — его дочь, — сказала она тихо. — И я не дам ему умереть, если есть хоть один шанс удержать его в жизни. Даже если за этот шанс придётся платить тем, чего боюсь больше всего. Я пойду в «Вальхаллу» и сделаю то, что нужно. Как бы дорого это ни стоило. *** Не умереть, а уйти иногда намного страшнее. Реджина шла по коридору медленно, не обращая внимание на внутренний озноб и тяжесть ночи. Она держала в ладони маленькую ампулу. Прозрачную, почти невесомую. Смертельно важную. Тот самый маркер, яд-ключ. Тот, что «испортит» её кровь, как только чужие руки попытаются использовать её в лаборатории. Единственная защита от плена, от превращения в объект, в ресурс, в формулу. Она даже не смела думать о том, что будет, если это сработает слишком рано. Или слишком сильно. Но страх больше не жил в ней так, как прежде. Он стал частью плана, частью пути. Лаборатория в дальнем крыле светилась ровным, тёплым светом. Вэйл не ушёл. Он не мог уйти — не тогда, когда всё решалось в пределах малого пространства ампулы, внутри которого хранились одновременно её свобода и её гибель. Он сидел, опершись локтями о стол, и держал голову в руках. Когда услышал шаги, поднял глаза — красные, усталые, наполненные той болью, которую испытывают люди, вынужденные принять невозможный, не свой выбор. — Ты пришла, — сказал он тихо. Она кивнула, закрыла за собой дверь, будто боялась впустить сюда весь остальной мир. — Пора, — прошептала Реджина, её голос был мягким, казалось, она говорит о чём-то нежном, а не о яде, который может остановить её жизнь. На столе уже лежал шприц, подготовленный заранее. Всё стерильно, всё точно. Протокол, отточенный до идеала — и всё же руки Вэйла дрожали. Она подошла ближе, поставила ампулу рядом. — Прежде чем мы начнём… — он поднялся, — я хочу спросить тебя ещё раз. Ты уверена? Реджина посмотрела прямо в его глаза — спокойно, почти нежно. — Виктор, — сказала она мягко, — я уже давно не уверена ни в чём. Но знать — одно. А выбирать — другое. И я выбрала. Она присела на край металлического стола. Ткань платья легла мягкими складками, руки остались на коленях — спокойные, собранные. Только плечи выдавали усталость слишком долгого дня. — Ты боишься? — прошептал он. Она улыбнулась почти незаметно, так, как улыбаются люди, которые научились принимать даже страх. — Боюсь. Но жить со страхом — легче, чем жить с тем, что он случится. А я не позволю Лансбергу сделать это со мной. Вэйл кивнул. Он понял. И всё же внутри него что-то ломалось. Он медленно набрал раствор в шприц. Его движения осторожные, безупречные, как у человека, который знает цену каждой ошибке. Но когда пришло время подойти к ней, он замер — ноги не хотели слушаться. — Я сделаю всё правильно, — сказал он почти шёпотом. — Но… это может уничтожить твою регенерацию. Твои силы. Возможно — память. Или больше. — Я знаю, — тихо ответила Реджина. — Зато он не сможет меня сломать. Ни умом. Ни телом. Ни волей. Она подняла руку — не дрожащую, не слабую, а спокойную, твёрдую. — Вводи. Вэйл подошёл ближе. Он не мог смотреть ей в глаза. Руки были холодными, когда он взял её запястье; кожа — тёплая, живая, слишком живая, чтобы соединить её с тем, что может убить. Игла коснулась кожи. И в этот момент дверь едва слышно дрогнула. Кто-то стоял с другой стороны. Слушал. Дыхание за дверью дрогнуло — тихо, почти незаметно. Эмма. Реджина не обернулась. Она только слегка сжала пальцы. — Давай, Виктор. Игла вошла под кожу. Раствор втекал медленно. По венам прокатилась лёгкая дрожь — тёплая, потом холодная, потом снова тёплая. Пульс стал глубже, тяжелее. Она не отдёрнула руку. Даже не вздрогнула. Если в этот момент что-то и болело — то не тело. Когда всё было сделано, Вэйл выдохнул, убрал шприц, не глядя на инструмент и на нее, словно стыдясь того, что пришлось сделать. — Теперь… — он тяжело проглотил, — если он попытается использовать твою кровь… формула разрушится. Не сразу. Он это поймёт, но чуть позже. — А значит, — ответила она спокойно, — у меня будет только один путь. Прямой. Быстрый. До самого центра его лаборатории. И совсем немного времени. Её голос был ровным, почти мягким. Но в этой мягкости была сила. Она медленно поднялась со стола. Тонкий след от укола чуть покраснел. — Виктор, — тихо сказала она, — спасибо. — Нет, не говори это, я поступил плохо, неправильно, не как врач… — Ты дал мне выбор, — перебила она. — Это и есть правильное. Она вышла из лаборатории медленно. Тихо. Осторожно. За дверью не было никого. Но она чувствовала, что ещё несколько секунд назад там стояла Эмма. Она встретила Свон в гостиной, и не услышала ни одного вопроса. Эмма просто подошла и положила ладонь на её щеку — так мягко, что Реджине захотелось закрыть глаза. — Ты холодная, — прошептала Эмма. Реджина улыбнулась чуть-чуть. Так улыбаются перед тем, как сказать правду, которую придётся скрыть. — Просто устала, ночь длинная, — ответила она. Но Эмма ощутила и услышала совсем другое: она уже попрощалась. Только тебе об этом не сказала.