Всего лишь интрижка.

Командировка в Натлане закончилась так, как Кабукимоно совершенно не мог ожидать, особенно в отношении такого человека, как Иль Дотторе. Казалось бы — последняя скотина, все задачи у него отнял, не дал нормально выслужиться, лучше куклы понимая, как работает система, в которой они работают. Всю дорогу вел себя как язвительная гадина, имеющая комплекс бога похуже, чем у Куникудзуси, у которого он хотя бы обоснован. Весь такой страшный, ужасный и противный… Взял и помог ему не только составить отчёт о командировке, но и подсказал, как приукрасить свои заслуги, на себя взяв исключительно роль помощника и переводчика. Не объясняя этого или вообще своих мотивов, не то чтобы упрекая, просто… Сделал так, со стороны, потому что ему захотелось и он считает это справедливым?.. У Кабукимоно в связи с таким поведением союзника, естественно, возникли подозрения. За три с лишним года совместной работы он точно понял, что Доктор человек алчный и хитрый, у него всегда есть скрытые мотивы и требования взамен на его услуги. А сейчас он практически самостоятельно выяснил примерное направление ведения расследования и дал дельные подсказки о том, как можно развить это направление в складные гипотезы. За такое кукла, казалось бы, должна заплатить серьезную цену, но в итоге Второй так ничего и не потребовал. Что очень, очень странно и совершенно не в характере Предвестника, отчего Кабукимоно постепенно начинала настигать паранойя. Иль Дотторе же таким образом выполнял тот план, который придумал для своей стратегии поведения с куклой. Ему нужно, чтобы он оставался в организации, а чтобы будущий Шестой Предвестник оставался полезен Фатуи, нужны весомые аргументы в его пользу. А обстоятельства как раз сложились максимально удобно — они в команде, подчинённые работают исключительно как охрана, документы они с куклой напишут сами, значит можно хитрить. Он, как рабочая единица, в силу опыта и интеллекта более эффективен, чем все ещё частично наивный Кабукимоно, к тому же слегка глупенький и по-детски агрессивный. Делаем вывод: пока кукла набирается опыта и обижается на него, за счёт этой обиды и комплексов в будущем будет сильнее стараться. А на короткой дистанции Доктор быстро добудет много информации, оставляя его подле себя в Фатуи. Логично? Абсолютно, даже слегка жестоко-расчетливо на «скромный» взгляд Зандика. Он изначально ехал с ним, чтобы манипулировать и контролировать куклу и в итоге получил ровно то, на что рассчитывал. Для начальства он молодец, что является практически наставником претендента на роль Предвестника, молодец, потому что изучает его и действительно работает над заданием от руководства, постоянно обучаясь и развиваясь в нужной для этого сфере. Для куклы хороший, потому что иногда, но бросает ему косточки поддержки и своего обильного внимания, действительно помогает ему, а не бесконечно болтает, оттягивая какие-то события и отмазываясь, болтает он просто так, в свое удовольствие. И болтовня эта наверняка тоже считывается как внимание, как то, что он считает Кабукимоно хорошим собеседником, а для таких людей, как он, с травмой брошенности, это очень важно. В общем да, скрытые мотивы у Иль Дотторе не просто были, они есть и по сей день и активно придумываются все в большем количестве, постепенно воплощаясь в реальность. Просто они не вредят кукле и даже не пугают ее, потому что тот не в курсе, какие они именно, о чем знать и не стоит. А в связи с тем, что Кабукимоно в глазах Пьеро и Царицы выглядит, как тот, кто вполне хорошо справляется на своем испытательном сроке, после командировки ему выдали бо́льшие полномочия. В том числе назначили и более значимые задачи и дали выбор в том, что конкретно он будет делать. А тот, уже понимая, что предпринимать и в каком направлении двигаться активно занялся работой, что в силу частых столкновений с бездной стала опаснее. Столкновения с монстрами стали постоянной и нормальной практикой, поскольку чтобы разведать все необходимые данные нужны, собственно, те, кто их поведает. А маги, вестники и чтецы бездны противники сильные и опасные, из-за чего травмы также стали привычным делом. Первое время Кабукимоно даже не думал самостоятельно обращаться к Доктору, поскольку с лёгким травмами мог справиться самостоятельно. Царапины и даже средней глубины порезы заживают на нем быстро, синяки уж тем более, но, как и у любого военного, кем он по сути сейчас и является, наступают моменты на грани. И именно в такой момент, когда он, как командир, итак раненый был вынужден эвакуировать свой отряд из западни, единственной здравой мыслью осталось обратиться к тому, кто сможет его лечить. Нет, не так, даже не лечить, а из собственной выгоды оставить его в живых и привести в норму. Единственный, кого он знает достаточно близко, чтобы без лишних проблем показать свою слабую сторону и без угрызений совести обратиться за помощью. На дворе первый час ночи, а Иль Дотторе, как положено нормальному человеку, живущему по графику, не может уснуть и сидит над очередной платой, вынутой из культиватора. Он проводит длительное исследование, которое заключается в том, чтобы точно понять, все автоматоны являются машинами одной серии или они абсолютно индивидуальны. Для этого с помощью системы адаптеров он подключает цепи хаоса к ядрам или устройствам, проверяя, будут ли они работать с родными запчастями и посторонними, иногда его личными самоделками. Это, также, стало просто хобби, результаты которого получаются неоднозначными и непредсказуемыми, а значит интересными, а если ему интересно — смысл в этом есть. Для проверки наличия тока в частях культиваторов он использует амперметр, ещё и периодически подключает устройства к электричеству. Хотя отдельно от корпуса и его механизмов, проводящих энергию машины, это не особо правильные действия и при помещении в другого автоматона, особенно поврежденного, ничего не будет работать, многоступенчатые действия тоже увлекают, даже если результатов не дают. Зандика вообще успокаивают монотонные, долгие и мелкие, требующие всего внимания действия, он потому и настолько болен наукой — она редко непредсказуема, а когда является таковой только больше завораживает. При его тяжелых девиациях и изменениях в мозгу он мог бы уже сто лет как спиться или сторчаться, но судьба решила иначе и он просто в час ночи ковыряется в железках. С другой стороны, он, увлекаясь химией, знает как делать наркотики и иногда думает о них. Но у него итак достаточно помутненное сознание, а потому ещё и упарываться кажется ему лишним, слышал, от таких развлечений можно остаться психическим инвалидом, а это пугает его. И сегодня культиватор слегка расстраивает, поскольку при подключении к «неродным» для него запчастям перестает реагировать и проводить хоть какую-нибудь силу. Печально, что такая скукотень попалась именно в момент крайней нужды, когда Доктор не может заставить себя спать. Но ничего страшного, попробует в очередной раз разобраться, что изображено и описано на цепи хаоса. За годы изучения этого вопроса у него получилось выяснить, что практически всегда печать на них разная и отличается, теоретически, одним-двумя символами, возможно означающим версию или время создания. А также у культиваторов есть серии, в которых информация на плате повторяется. Проблема лишь в том, что можно только гадать, что конкретно там написано, поскольку язык программирования неизвестен и не описан нигде, а с некоторых пор у Второго Предвестника есть отличный доступ к информации. Но найти ее так и не удалось, что безумно мучает Зандика, в том числе потому, что некоторых автоматонов программировать он может, как и самостоятельно собрать устройство. Оно, правда, теряет свойство к полному «самосознанию» и его «поведение» заранее заложено в коде, но это хоть что-то, верно? И это, что еще важнее, можно использовать как оружие, а значит очки в области его службы в Фатуи потихоньку продолжают расти. Иль Дотторе аж практически подскакивает на месте, слыша, как в дверь лаборатории не стучат, а долбятся. Имеет привычку сильно уходить в свои мысли и бубнить себе под нос, когда занимается чем-то, а потому изолируется от реальности, поэтому и испугался. Пару секунд злобно смотрит на свои запчасти, потом на дверь, снова на устройства, после чего быстро отключает провода от сети механизмов и направляется к входной двери. — Что?! — озлобленно выкрикивает, ибо его ужасно злит, когда настолько бесцеремонно отвлекают от дел, открывает дверь, провернув внутренний замок. И перед ним открывается следующая картина: на пороге стоит два человека, солдат Фатуи и Кабукимоно, первый держит второго под бок, на его одежде видны бурые пятна, а также рваные фрагменты. Доктор невольно открывает глаза шире от удивления, пялится на полуночных гостей и то, что оба тяжело дышат, кукла при таком освещении, то есть слабом и белом, выглядит еще бледнее, чем обычно. Открывает дверь шире, отходит в сторону, чтобы пропустить раненых. — Что случилось? — даже слегка растерялся, к нему, обычно, не приходят в таких обстоятельствах, в том числе в силу дурной славы. — Господин Второй, простите ради Архонтов, Кукла-сэнсэй, — Куникудзуси требует от подчинённых называть его таким образом, подчеркивая свое инадзумское происхождение и то, что в обстоятельствах Снежной это звучит глупо, его не волнует. — Сказал, что только вы сможете помочь, я ни в коем случае, — и кукла перебивает его в совершенно грубом тоне. — Молчать, — хрипло и практически рыкнув на мужчину командует, переводит взгляд на Дотторе. — Вали отсюда и разберись с отрядом, дальше я сам, — опирается о край ближайшего стола, пихает от себя подчинённого, Доктор наблюдает за этим с изумлением. — Но вы… — начинает солдат, но на него снова рявкнули. — Заткнись, пошел вон, — видно, что ему прямо плохо, щурится и хмурится явно от боли. Подчиненный быстренько склоняет голову, чтобы соблюсти минимальные приличия перед Предвестником и быстрым шагом выходит из лаборатории, ее владелец провожает его взглядом. — У меня несколько больших ран, сделай что-нибудь, — в менее командующем тоне обращается к Зандику, тот снова оценивающе оглядывает его. — Умоляй. Тогда подумаю, — слабо улыбается, но дверь захлопывает, сразу после прихватив Кабукимоно под руку, чтобы провести в соседнее помещение, где у него есть оборудование для наложения швов. А нечего так общаться с персоналом, сам виноват, стриггерил на подколы. — Что случилось? — повторяет первый вопрос. — И почему пришел ко мне, ещё и в ночи? А если бы я спал? — Блять, Дотторе, — на выдохе бессильно возмущается, в силу возможностей хромает примерно с той же скоростью, что и Второй, который, между прочим, намеренно идет медленно. — Сейчас вообще не до шуток, мне очень больно, — голос дрожит, подтверждая это. — Отвечай, — и снова его слова не совпадают с действиями, поскольку в разговоре откровенно издевается над раненым, но вполне аккуратно отпускает его, чтобы открыть дверь в операционную и поставить ее на ограничитель, оставляя открытой. — Был на задании, в пещере оказалось несколько метачурлов, эвакуация прошла неудачно и много кто получил серьезные травмы, я в том числе, — его в это время также бережно провели к металлическому, как хихикает Доктор, разделочному столу и дали взяться за руки для опоры, чтобы сел на него, в процессе прокряхтев от боли. — Оголяй места ранений, — бросает между делом, отходит от пациента, чтобы собрать необходимые для наложения швов предметы. — Так, а я тут причем? — продолжает допрос. — Я не живой человек, ты лучше знаешь, что со мной делать, другим врачам я не доверяю, — приходится приложить усилия, чтобы не пищать от боли, пока снимает верхнюю одежду. — Я, так-то, не врач, — кто бы мог подумать, что кукла жутко взбесится от саркастического замечания? Правильно, все. — У тебя титул буквально «Доктор», какой к чертовой матери не врач?! — ему в ответ дурно усмехаются, Кабукимоно сдавленно стонет, при движениях корпусом испытывая сильные боли. — Иронично вышло, согласись? — шутит ли он, чтобы частично успокоить пострадавшего и в том числе себя? Очень вероятно. Ставит почкообразную плошку на стол рядом с куклой, параллельно осматривая его и видя крупные рваные и оскольчатые раны на торсе, такие же на спине и частично на руках. — Был гео метачурл? — если ему не изменяет память, только от гео элемента можно получить такие ранения. От такого, обычно, простые люди не выживают, кстати. — Да, не только, — отвечает запыханно из-за того, что приходится терпеть боль. — Вколи мне что-нибудь быстрее, мне кажется я снова сознание теряю, — странно чувствует себя от того, что его не только не жалеют, Дотторе ещё и совершенно не испытывает ни паники, ни каких-либо других признаков шока, еще и подшучивает над ним. Реакция разительно отличается от того, что буквально десять минут назад показывали подчиненные… — «Снова»? — хотя это, в принципе, не удивительно, для обычного человека раны не совместимы с жизнью, истек бы кровью или болевой синдром вызвал бы травматический шок и все, пиши пропало. А этот сидит, ещё что-то отвечать успевает. — Ммм… У меня здесь нет подходящего обезболивающего… — задумчиво сообщает, размышляя о том, что нужно делать все быстро, но его товарищ при этом сильно мучается и это серьезная проблема. Опускает руки к брюкам, щелкает пряжкой ремня. — Ну так найди! — уже истерично выкрикивает, тут же видит странное движение Второго. — Что ты за хернёй занимаешься, иди бери какой-нибудь обезбол, мудак! — чуть ли не плаксиво ругается, а Доктор протягивает ремень Кабукимоно. — Зажим между зубами, — пока кукла в ступоре смотрит на него, хлопая ресницами от такого заявления, закатывает рукава. — Наложение хирургических швов имеет ограничения, а еще может привести к осложнениям, как я понимаю, раны ты получил часа четыре-пять назад, на холоде кровообращение замедлилось, если я сейчас не обработаю тебя и не извлеку инородные тела, могут начаться осложнения в виде расхождений краев раны или остаточных полостей, воспалений и инфекций, если ты вообще можешь инфецироваться и вырабатывать гной, — не надевает перчатки, просто открывает банку с перекисью и льет ее в ладонь, далее растирая жидкость между обеими. Вывод о времени получения ран делает из нынешнего времени суток и того, что кровь остановилась давно, оставшись прилипшим налетом и сгустками на теле, а также одежда сильно испачкана в жидкости. — Ты также травмировал повреждения движениями, нужно было иммобилизовать тебя и оказать первую помощь, вызвав подмогу, но, я так понял, вы все там дегенераты, — не думает о том, что кукла и его отряд могли быть в критическом положении без возможности выбраться из области получения ранений, смачивает кусок марли перекисью. — Я постараюсь сделать все максимально быстро, твоя единственная задача — не мешать мне, — поднимает взгляд от ран Куникудзуси на его лицо. — Понял? — Ремень мне твой нахрена? — поскольку понимает, что выбора у него нет, сам ведь пришел сюда, единственное, что может сделать — перетерпеть. Итак несколько часов терпел, нужно всего лишь сделать последний рывок… — Чтобы зубы себе не переломал, — начинает аккуратно протирать места вокруг ран, чтобы убрать запекшуюся кровь и грязь. Кукла трясущимися руками подносит сложенный вдвое ремень к лицу, зажимает его между зубами. — Готов? — тот сильно напрягается, жмурится и кивает. Иль Дотторе знает, что необходимо не только наложить швы, но и обеспечить правильное заживление тканей. Правда, понятия не имеет, обязательно ли это для марионетки, но уже решил, что будет работать по базовым стандартам медицины, хоть и пренебрегая стерильностью. Сперва он очистил рану антисептическим раствором, чтобы удалить грязь и микробы, которые могли вызвать инфекцию, если она вообще возможна. Движения «врача» четкие и уверенные, он понимает, что нужно делать все быстро и с холодной головой, хоть никто и не умрет, все закончится хорошо, но от этого знания его старательно отвлекает пациент. Это сухое описание, «очистил рану», в реальности означает, что Второй с нажимом и несколько раз прошёлся мокрой и оттого холодной марлей по каждому разрыву тканей. А это значит, что при каждом таком прикосновении Кабукимоно испытывал мучительно сильную и противную боль. То, как неровная ткань плотно, с отличным сцеплением прикасается и елозит по подкожному жиру, неровным краям ран, только раздражая их, соприкасаясь кажется прямо с оголенными нервами. Кукла не в состоянии сдерживаться хрипло и сдавленно стонет от боли, постоянно вздрагивает и не контролируя это дрожит, сокращается. Уже на этом моменте слюна, также неконтролируемая в выделении, пенится у уголков губ и постепенно подтекает к подбородку из-за учащенного и резкого, поверхностного дыхания. Слезы вырабатываются не от желания плакать, а от мощных нервных импульсов боли, простреливающих аж до костей таким мерзким чувством, перекрывающим кислород, что едва ли парень в полной мере осознает, что происходит. После обработки раны Иль Дотторе взял из плошки подходящие швы — они должны быть прочными, чтобы выдержать натяжение кожи. Естественно, взял он их заранее и есть они, поскольку тут частенько бывают трупы. Он начал с того, что аккуратно захватил край раны с помощью пинцета и ввел иглу с ниткой в один из ее краев, быстро остановившись от сильного сокращения чужого тела. Чтобы завершить стежок пришлось потерпеть помеху в виде глубокого и частого дыхания пациента, Доктор взял ножницы, отрезал нитку, зажал инструмент в зубах, чтобы каждый раз не лезть в сторону и класть швы быстрее. Чувствует по рукам навязчивые и сильно ощутимые мурашки, поскольку как бы не старался игнорировать чужие страдания, он тоже человек, живой и чувствующий. Слышащий от другого человека стоны мучений, то, как он скулит от боли, периодически хнычет, как его трясет. И, что самое ужасное чувствует, что ему… Даже немного нравится то, что происходит. Что ему нравится то чувство адреналина, которое бурлит в крови, ему нравится чувствовать под своими руками живые сокращения мышц, видеть крупные и кривые рваные раны, нравится тактильное ощущение при прикосновениях к ним. Чувствует, что он на своем месте — это его обстановка и атмосфера, родная и приемлемая, когда он постоянно находится в состоянии стресса и от этого быстрее думает, качественнее делает. Около тридцати минут нити скользили через ткань, создавая аккуратные стежки. Зандик работал сосредоточенно, его рука не дрожит, несмотря на напряженную обстановку. Несмотря даже на его возбуждение от процесса и сопровождающих его мыслей, на неудобство в виде постоянного нахождения в полусогнутом положении, чтобы четче видеть, что делает. Уж явно похуже сейчас кукле, которая от всей боли и стресса, пережитого сегодня, практически вырубается и совершенно не соображает. Он сидит практически в состоянии транса, просто пытаясь, как его попросили, не мешать. Странное и очень смазанное состояние изнеможения, жуткой усталости, при которой контролировать себя буквально невозможно. Доктор, в это время, следил за тем, чтобы швы были равномерными и не слишком тугими. Слишком сильное натяжение может привести к нарушению кровообращения и замедлению заживления. Хотя снова непонятно, будет ли это работать на кукле, но проблема не в этом. Постепенно рана начала закрываться, а Кабукимоно все меньше реагировал на происходящее, что может очень плохо кончиться, хоть умереть он и не может. Дотторе периодически бросал на него взгляд, убеждаясь, что тот не теряет сознание и… Ну, в силу возможностей приемлемо реагирует на происходящее. Когда последняя рана была почти полностью зашита, Доктор сделал последний стежок и завязал узел. Он отступил на шаг назад и оценил свою работу: аккуратные швы, ровные линии, никаких признаков излишнего натяжения. Убедившись, что все сделано правильно, он обработал швы антисептиком и наложил стерильную повязку на место операции. Пришлось самостоятельно приподнимать руки Кабукимоно, ибо он его не слушал, но его можно понять, негативных эмоций такая мелочь не вызывала. Наоборот Зандик как-то чересчур накрутил себя и почувствовал легкую вину за то, что испытывает. Именно из-за этого успел застегнуть медицинский халат на пару пуговиц и не создавать специфических подозрений в свою сторону, а после наложения повязки они закончили и пришло время для решения новых проблем. Второй в моменте даже почувствовал облегчение — операция прошла успешно, он сделал все возможное для того, чтобы помочь своему пациенту. Правда он сейчас, мягко говоря, не в себе и что делать с этой перебинтованной тушей в два часа ночи непонятно. — Давай сюда, закончили, — берет насквозь мокрую от слюны кожу ремня и вынимает его изо рта Кабукимоно, тот аж сорвано выдыхает, поскольку мышцы челюсти затекли от постоянного напряжения. Слюна тонкими нитями тянется за аксессуаром, Доктор кладет его на стол, даже не пытаясь скрыть, что пристально смотрит в лицо куклы. Потное, мокрое от слез и слюны, бледное, будто фарфоровое. — Как ты? Встать сможешь? Дать воды? — у Куникудзуси сильно дрожат руки, когда поднимает одну из них, чтобы вытереть влагу с лица. — Я хочу убить тебя, — совершенно хриплым, практически сорванным голосом не отвечает ни на один вопрос, потому что после терпения адской боли в течение нескольких часов в голове исключительно туман и абсолютно жестокие мысли. — Хорошо, — кладет руки на плечи куклы, чувствует, что он как дрожал, так и дрожит все время, пока находится здесь. Такой он хрупкий, такой… — Я разведу тебе сильное обезболивающее, чтобы смог спать, побудь тут, договорились? — не сделал этого изначально, потому что лекарство не убрало бы боль и полное действие началось бы только по окончании процедуры. В ответ Доктору кивают, он отлучается от пациента в основную часть этажа лаборатории. Поскольку он фармацевт, наиболее востребованные лекарства у него есть и хранятся здесь, но врачом себя не считает, соответственно чего-то специфического в наличии нет. Но нимесил обеспечить очень даже может, чем и занимается. Разводит суспензию в воде из-под крана, кукле плевать на это, но она пригодна к питью, приносит стакан к Кабукимоно и дает ему. Тот, видимо, пытается хоть немного расслабиться и сгорбился, опираясь о край стола сидит на нем, все еще испытывая сильный тремор конечностей выпивает то, что дали. И какой же он сейчас жалкий и разбитый, измученный, уставший, как же это красиво. Вот она, та сломанная кукла, которой Иль Дотторе называл его в упреках, вот, что он имел ввиду. Обречённый жить вечно и страдать от этого, от постоянной боли и невозможности покинуть это тело, невозможности сопротивляться тому, что во что бы то ни стало останется жив. И как при его мировоззрении и самоощущении не смеяться с того, насколько комично складываются факты? Он считает себя неживым, хотя по факту наоборот не может умереть и именно это его проклятье, обрекающее на тяжелейшие последствия от таких травм, как случились сегодня. Он мог валяться в окровавленном снегу, как, возможно, агенты из его отряда, испуская пар от горячего тела, но сидит здесь. И непонятно, что из этого лучше, мирно умереть от травм, кровопотери и обморожения, или мучиться, пока тебя стараются подлатать с критическими ранениями. Но обвинять в чем-то Второго Предвестника сложно. Даже если хочется задушить его на месте, убить и изуродовать от жуткого приступа злости и обиды за причинение боли. Он повел себя крайне профессионально, если рассуждать здраво — быстро собрал анамнез, придумал, как уменьшить травматизм и осложнения и также быстро провел сложные манипуляции, то есть зашил несколько рваных ран. Дело только в том, что условия оказались практически кустарные, благо хоть на табуретку не посадил и инструменты на полу не разместил, имея в наличии минимальное оборудование. То, что он получает некоторое удовольствие от вида крови и чужих мучений — совершенно другой вопрос, его личный, о котором товарищ не знает и знать не будет. Да даже если когда-нибудь узнает, это не его дело, а Зандика, которому с этим жить и как-то справляться. Он ведь, пока что, никому не вредит, верно? — И что мне с тобой делать? — спрашивает сам у себя, не особо представляя, как ему поступать теперь. К нему, вроде как, явились с проблемой и доверием, а он, вроде как, выполнил свои обязательства и свободен, но выпроваживать человека в таком состоянии как-то совсем неприлично. Тем более у него есть личные интересы к кукле, как он может взять и отпустить его куда-то, истощенного и всего перешитого? — Я… — ладно, уже плевать на гордость, какой-то стыд, неловкость, он столько пережил за одни несчастные сутки, что эмоций практически не осталось. — Могу остаться у тебя сегодня?.. — он просто не выдержит оставаться один после такого. Дотторе является единственным человеком, с которым ему хоть немного комфортно находиться. Даже если не понимает его, чувствует отвращение к его характеру и поведению, даже если боится его. Просто… Ему ведь правда больше не к кому пойти. Не на кого положиться и не от кого больше получить хоть каплю заботы, а дальше выносить гнетущее чувство одиночества, ещё и в таких обстоятельствах и в таком состоянии, в каком он находится сейчас… Он просто наложит на себя руки, если опять останется один.

***

Кабукимоно тяжело просыпается и не сразу в полной мере осознает, что происходит и где он находится. Понимает только то, что у него болит все тело, голова и он чувствует жуткую слабость. Открывает глаза и понимает ещё и то, что теперь ничего не понимает. Во-первых, не его комната и кровать, он вообще понятия не имеет, где находится. Во-вторых, он чувствует, что кровать продавлена где-то рядом с ним и ощущает на себе взгляд. Не особо удивительно было то, что чуть повернув голову он видит того, к кому самостоятельно приперся вчера, страннее было то, что Зандик сидит смотрит на него. В домашней одежде, без маски, по плечи завернувшись в одеяло просто сидит полностью повернутый к нему и пялится. Выглядит практически как в ужастиках — лохматое чудище с красными глазами и острыми зубами, еще и в полутьме лампы у кровати. Хорошо, что у куклы нет сил на достойную реакцию и даже если он испугался, этого не видно. — Как думаешь, то, что ты постоянно оказываешься у меня в кровати, это какой-то знак? — он уже некоторое время размышляет о том, что стоило бы запереть куклу в лаборатории, а он сам постоянно попадает сюда, как удобно. — Я у тебя в кровати?.. — по планировке комната похожа на ту, в которой он находился после пересадки сердца, но вот ее содержание радикально отличается. — Почему ты не на работе?.. — обычно Док, в подобных обстоятельствах, придерживается рабочей атмосферы, а не сидит клубочком в одеяле. — Технически я на работе, ты же ей и являешься, — слабо улыбается, продолжая объяснять. — Да и я в лаборатории, значит и физически на рабочем месте, — его слова вызывают у Кабукимоно очередное непонимание. — В смысле в лаборатории? — спрашивает и слышит смешок от собеседника. — Ты же слушаешь меня? — в ответ слышит угуканье. — Тогда рассказываю: в процессе твоей транспортировки на нижний этаж я понял, что ты потерял очень много крови, — он тащил его на спине, потому что из-за тремора и истощения у куклы не получалось нормально идти, особенно по лестнице. — И в итоге в безопасной обстановке и как только сработало обезболивающее потерял сознание. Поскольку ранения крайней степени тяжести, я решил не заморачиваться и положить тебя к себе в комнату, чтобы иметь возможность следить за состоянием. Я не знаю, как быстро ты восстановишься после таких травм и не могу это контролировать, как при проведении операции, так что сижу дежурю, — у него ещё прошлой ночью появился совершенно явный страх, что кукла может впасть в кому, поэтому для избежания приступов тревожности принял самое удобное для него решение. — И я, поскольку лечил твои травмы, описал их и отправил рапорт о том, что в процессе выполнения задания ты был ранен, в течение дня у тебя будет открыт больничный. Разборки о том, что конкретно произошло, начнутся когда я сообщу, что ты в состоянии дать показания, — вообще его отдел, как Второго Предвестника, называется научно-медицинский, поэтому он очень даже может считаться лечащим врачом куклы, как бы не отпирался и не говорил, что врачом не является. — Спасибо, — вообще-то искренне рад, что с него снята часть обязанностей и руководство будет знать, что происходит и где он, всё-таки, в процессе задания пострадали и другие люди. — Я же… Не мешаю тебе? — ему не очень приятно от того, что пришел и добавил Доктору работы, да и в целом что слишком рассчитывает на него, потому что слишком доверяет. Чувство отвратное, поскольку такого доверия и вообще социальных связей давным давно не позволял себе. — Ну… — Кабукимоно со-вер-шен-но не мешает Зандику, ему наоборот очень нравится, что тот под рукой, да ещё и такой интересный, особенно был вчера, распоротый в нескольких местах. Да и смотреть за процессом восстановления после таких ранений за марионеткой очень занимательно, поэтому все прекрасно. — Я могу засчитать это, как один из экспериментов, которые ты был мне должен, — он ведь получил удовольствие от того, как наживую зашивал крупные рваные раны на нем, правильно? А значит все справедливо. — Поэтому нет, не мешаешь. Даже наоборот, — и всё-таки он, кажется, слегка влюблен. Или не слегка. Не в человека и его личность, нет. В феномен его существования и природы, скорее. — Я рад, что ты сейчас здесь.