"Пожалуйста..."

6 ГЛАВА ЛЕТО 2025 Чёрная, мраморная плита утопает в серых тенях, мрачные тучи нависли над Сеулом, словно сама природа оплакивает погибшего. Даты на камне выгравированы крупными цифрами: «01.09.1997 — 25.07.2025» По ним холодными струйками стекает дождь, накрапывая мелкими каплями, омывая портрет, будто ласкает это красивое, молодое лицо, прощается с ним и просит у него прощения за то, что прожил так мало и ушёл в рассвете лет. Машины неторопливо съезжаются, останавливаясь на парковке близ кладбища. Люди в чёрных одеяниях потихоньку собираются возле могилы, где всех ожидает одиноко стоящий священник. Деревянный гроб цвета венге установлен на специальных подставках. Крышка накрепко закреплена, похороны пройдут в безликом прощании, тело усопшего не будет показано никому. Мин Юнги приехал с двумя медбратьями заранее, в медицинском чемоданчике лежат все нужные лекарства, он ожидает своего пациента и знает, что действие мощных успокоительных может скоро закончиться, тем более, что сам пациент на них очень слабо реагирует, это беспокоит его больше всего. Тэхёна привезут друзья прямо из больницы, Мин не готов отпускать его домой, кажется, что сердце Кима до сих пор бьётся только потому, что лекарства хоть и не надолго, но пускают по крови ослабевающий эффект, парализуют на непродолжительное время мозг и осознание трагедии преломляется, память, словно, проваливается в затуманенную дымку и парень хоть и неосознанно, но успевает перевести дух. Но проходит пара часов и глухая истерика накрывает с новой силой, отчего пациенты в соседних палатах сходят с ума от нечеловеческого крика, разлетающегося по больнице скрипучим, режущим слух эхом. Оставить Кима без присмотра он просто не может, даже если в недалёком будущем ему придётся отпустить парня домой. Домой, где он прожил со своим любимым человеком три с половиной года. Домой, где теперь он будет совершенно одинок и вытащить его из тьмы жестокой боли не сможет никто. Доктор оборачивается на шорох гравия от медленно крутящихся шин. Приехали. Хосок и Чимин выбираются из машины поочерёдно, чёрные костюмы шуршат в этой гнетущей тишине. Никто не произносит ни слова, лишь слышны задушенные всхлипы двух матерей. Семьи Чон и Ким прибыли на прощание самыми первыми. Тэхёна выволакивают из машины, его качает из стороны в сторону, укол успокоительного, поставленный в больнице перед поездкой вступил в свою силу, но действие его может в любую минуту закончиться. Сознание парня работает в реальном времени, он всё осознаёт, но сил на проявление эмоций у него пока нет. Хосок и Чимин поддерживают его с обеих сторон и мельком кивнув доктору в благодарность за его помощь, уводят Кима к месту трагического действия. Родители обнимают парня, стараются поддержать его, хоть и сами захлёбываются слезами, старательно сдерживают свои рвущиеся наружу болезненные эмоции, потому что смотреть на Тэхёна страшно. Бледное, осунувшееся лицо, острые скулы режут воздух, тёмные тени пролегли под глазами, веки поднимаются и опускаются с огромным трудом, парень не просто моргает, он на секунды закрывает опухшие глаза, волосы потеряли свой живой блеск и сухими паклями обрамляют худое лицо. Он весь, словно, прозрачный, кажется, коснись его и он рассыпется в пыль. Дыхание замедленное, взгляд почерневших карих заледеневший, там нет жизни, кажется, что это не глаза вовсе, а пустые глазницы. Длинные пальцы скрючены, будто он пытается схватиться за воздух, будто цепляется ими за прошлое, будто хочет остановить время и вернуть всё назад. Ладони дрожат и всё его тощее тело трясёт, теперь он в таком состоянии всегда, ежеминутно. Доктор обессиленно качает головой, такой отчаянной тоски он ещё в своей жизни не видел, а ведь на его практике были даже умершие детки и их убивающиеся в горе родители. Но Ким не убивается в горе, он умирает в нём, он мучается так, словно мечтает исчезнуть, испариться, уйти в след за своим человеком. Парнишке всего двадцать три, а он выглядит так, будто уже старик. Костюм на нём висит и галстук затянут слабо, потому что дыхание и так слышится через раз, кажется, что сердце этого парня уходит в энергосберегающий режим, само тело пытается спасти своего хозяина, но его попытки тщетны. Мелкие капли дождя касаются мертвенно бледной кожи, но парень этого даже не замечает, его затуманенного взора касаются очертания гроба и первый, сдавленный, тихий всхлип вырывается из лёгких. Голова вскидывается и на мгновение в потухших глазах вспыхивает огонёк осознанности. И он вырывается из крепких рук своих близких друзей, стонет и молит хрипом, чтобы его отпустили. Шатающейся походкой приближается к гробу, протягивает руки и снова стонет, слёзы снова градом бегут по блеклой коже, плачет тихо, будто давит в себе боль, держит её, будто борется с ней, чтобы суметь пережить этот день и смочь проводить любимого в последний путь. Последний путь… Но сердце не принимает правду, не может её принять. Оседает на колени медленно, утыкаясь лбом в тёмное дерево, дышит чаще и хрип из пересохшего горла вырывается свистом лающей собаки. — Гука… Мой Гука… Спи, родной… Спи… Доктор реагирует первым, когда слышит надрывный полушёпот. Он теперь уже за секунды осознаёт, когда наступит буря адского отчаяния. — Гука… Забери меня… Забери, родной… Вой. Раздаётся дикий, оглушающий вой, в котором жгучая боль сжирает парня изнутри, ломает зверски, не щадя. Ким вскакивает на дрожащие ноги и падает всем телом на гроб, кричит, выкрикивает всю невыносимую тоску, вырывает её из себя, словно заживо вытаскивает кровавые жилы, выдирает из груди бьющееся в обречённом унынии сердце. Доктор подходит сзади, но машет в отрицании головой друзьям, что уже срываются к Тэхёну. Одними губами говорит: «Не сейчас». И ждёт… Адская пытка, что коверкает парня изнутри, что изнахрачивает все его внутренности от произошедшей трагедии, что корёжит все его кости и перемалывает в дичайшей агонии боли, должна найти выход. Они и так долго сдерживали эту рвущую его в лоскуты муку, ей нужно выплеснуться, хотя бы ненадолго, хотя бы вот так, диким ором на всё кладбище. Душераздирающий вопль оглушает всех вокруг и от ужаса, притаившегося в этом ошеломительно громком крике волосы у корней всех присутствующих шевелятся, неумолимая скорбь, пропитанная горькой безысходностью, пронизывает до костей. Но помочь ему никто не сможет… Чонгука уже не вернуть. Ни сегодня, ни завтра, никогда… — Гука… Господи Боже… Пожалуйста… Прости меня… Пожалуйста, прости… Он молит снова Небеса, но уже теряет себя в новом нервном срыве, кричит всё громче и громче, вскидывает руки и обхватывает крышку гроба, прижимаясь к ней всем телом. — Господи… Гука… Пожалуйста… Тело трясёт и выгибает в мучительных спазмах, крик переходит на пронзительный ор. Целует без остановки крышку гроба, лихорадочно за неё хватаясь, слёзы ручьём льются на деревянную поверхность, что и так влажная от капель дождя. И связки не выдерживают ошалелого отчаяния и, словно, рвутся, как струны, рваный хрип и задушенный стон — это последний звук, что вырвался из пересохшего горла. Пора. И доктор машет своим коллегам, хватая парня сзади со спины, стаскивая его с крышки и утягивая за собой на сырую, прохладную землю. Тэхёна выгибает, но крика уже нет, он хаотично машет руками, отбиваясь, совершенно не соображая, что делает и без остановки заполошно выстанывает своё неизменное: «Пожалуйста…» Рукав закручивается мгновенно, медбратья держат парня по привычному уже крепко, но аккуратно, и доктор с навыками профессионала тут же вгоняет в почти незаметную вену огромную иглу, боковым зрением замечая, как все присутствующие прикрывают рты ладонями, сдерживая свой плач. То, что творится с парнем приводит всех в ужас, священник не может говорить, его всё равно бы никто не услышал. Но как только голова Кима откидывается назад, попадая в тёплые, заботливые руки своего врача, что сидит на мокрой земле и держит его мёртвой хваткой, Мин кивает служителю церкви, молчаливо давая отмашку. И священник, стирая с лица выступившие в сочувственном сожалении горячие слёзы, приступает к прощанию, медленно зачитывая вслух молитвы, с трудом переводя тяжёлое дыхание. Кима приподнимают, помогают встать, друзья уже забирают его из заботливых рук врача и обступают с обеих сторон, подпирая его обмякшее тело собою. Им больно до невозможности, слёзы бегут ручьями, параллельно с горькими слезами Тэхёна стекают по хмурым лицам. Безысходная скорбь накрыла кладбище. Последнее пристанище Чон Чонгука. Доктор поставил уколы успокоительного двум матерям и отошёл к машине. Его взору предстал молодой мужчина, что наблюдал за происходящим, стоя поодаль ото всех. Чёрный костюм и хмурое, смутно показавшееся знакомым лицо выдавали и его скорбь тоже. — Вы не подойдёте к гробу проститься? — Юнги говорит тихо, его немного потряхивает, словно дичайшая боль утраты его пациента передалась и ему. — Я не знаком с усопшим, но не прийти не мог, до ужаса жалко парня, а ещё больше жалко того, кто сейчас прощается. — мужчина опускает глаза, выдыхает и снова поднимает свой взгляд на врача, протягивая руку. — Ким Намджун, это я подобрал парня на трассе и привёз потом в больницу. — Точно, я узнал вас. — врач протягивает руку в ответ. — Мин Юнги, приятно познакомиться. Спасибо, что не оставили его там, его боль несоизмерима с этой утратой. Я боюсь, что сердце попросту не выдержит. Оба мужчины кивают на эти слова, соглашаясь со страшной данностью. — Я бы порекомендовал вам пропить курс успокоительного, помню, как вас жутко колотило в тот вечер. — Доктор… — замолкает, набирает воздуха и продолжает тихо, говорить ему даётся с трудом. — Я его не просто забрал с места трагедии, я его соскребал с асфальта, он лежал в луже крови и так кричал… Ох… Простите… И снова замолкает, потому что на глаза уже наворачиваются слёзы. — Я видел такую боль впервые в своей жизни и мне до сих пор жутко, я по ночам просыпаюсь от его крика во сне. — Намджун опускает голову и смахивает слезу. — Пациенты моей больницы слышат этот крик каждые два часа, как только успокоительные перестают действовать. Такой дозой можно слона на сутки уложить, но на Тэхёна они почти не действуют и я не знаю, что делать, если честно. Хочется помочь ему, но не знаю как. — Мин вздыхает, оборачивается за спину и напряжённо вглядывается в силуэты трёх парней, стоящих у гроба. Двое стоят прямо, а посередине исхудавшее тело почти висит, отсюда его не слышно, но доктор знает, он всё ещё шепчет своё неустанное: «Пожалуйста…» Намджун достаёт из кармана пиджака визитку и протягивает её доктору. — Доктор Мин, я психотерапевт и может быть смогу хоть чем-то помочь. Во всяком случае, я бы попытался. Поговорите об этом с Тэхёном, может быть он захочет ко мне обратиться. Для него мои услуги будут совершенно бесплатны. — Ким снова опускает голову, его пальцы подрагивают, когда он убирает ладони в карманы брюк. — Смотреть невозможно на эти муки. Он же себя убивает. — Я обязательно поговорю с ним, господин Ким, как только он сможет хоть немного рационально соображать. А пока он не в состоянии, вы же понимаете? И оба снова кивают, наблюдая, как парни с трудом удерживают друга, что снова падает на колени и кричит диким ором, когда гроб опускают в могилу. Доктор молча кивает психотерапевту и спешит к своему загибающемуся в муках пациенту, второпях доставая из своего медицинского чемоданчика новый шприц.

*****

— Тэхён, нам нужно поговорить. Доктор мнётся у порога палаты, исподлобья наблюдая за своим пациентом. Ким стоит у окна, на подоконнике всё так же, с первых дней его нахождения здесь, лежит сумка, запёкшаяся кровь на чёрной коже и парень гладит по этим почерневшим пятнам дрожащими пальцами каждый день, без устали, что-то шепчет себе под нос, проливая горькие слёзы. Смотрит в окно, поднимая измождённое горем лицо к небу. Долго всматривается в небосвод, заторможенно моргая, даже не вытирая солёные дорожки, что уже, кажется, въелись в бледную кожу, раздражая её снова и снова до красных пятен. Но он не видит ничего и никого перед собой, лишь только поднимает слабую, тонкую руку, кладёт её на стекло, упираясь на неё всем телом и хрипит о чем-то своём с утра до вечера. Каждый день. Все эти две недели после похорон. — Тэхён, ты меня слышишь? — говорит тихо, но его слышат. Парень опускает сначала руку, медленно съезжая ею по стеклу с противным, звенящим скрипом, после так низко опускает голову, что сутулится всем телом и уже потом не хотя поворачивается. От прежней красоты этого парня не осталось и следа, лишь внешняя, тусклая оболочка, а внутри, будто, и вовсе нет жизни, как будто безжизненный сосуд, наполненный кровью и мясом. Лишь облик человеческий, а в недрах исхудавшего тела лишь тусклые пустоты. Гибель любимого человека и его привела к гибели, только не физической, а душевной. — Слышу… И замолкает, никогда не смотрит в глаза, никому, даже друзьям. Просто стоит, молчит и едва дышит. Его слабое дыхание просто с ума сводит врача и Мин в очередной раз отмечает, как грудная клетка почти не движется, будто парень вдыхает воздух в пол силы. Будто ждёт, когда издаст свой последний вздох. — Тэхён, я согласен тебя отпустить домой, думаю уже действительно пора. — Юнги уже встаёт вплотную, но не касается, чтобы не вызвать новую паническую атаку, теперь на любое, пусть даже лёгкое прикосновение парнишка реагирует новой волной истерики и удушья. — Но обещай мне, что будешь принимать антидепрессанты каждый день строго по моему рецепту. Обещаешь мне? — Да… Его ответы всегда односложные, он живёт сейчас в своём мире, там, где непроглядный кошмар и тьма, туда он никого пускать не собирается, но и сам выбираться не планирует. Он сдался, он не борется и даже не пытается и доктор знает, чего добивается Ким. Он ждёт… Ждёт, когда и его сердце остановится. — Тэхён, я не смогу тебе помочь, если ты сам этого не желаешь. Послушай меня, — делает маленький шажок ближе, — я дам тебе визитку, это номер телефона психотерапевта, это тот самый мужчина, что привёз тебя сюда. Он очень хочет помочь тебе. Позвони ему, пожалуйста. — Помочь? Мне? — шепчет и замолкает, всё так же не поднимая глаз, а после хмыкает, так пренебрежительно и горько, словно ему сейчас сказали самую несусветную глупость, какую только возможно. — Оживит Гука? — Тэхён, пожалуйста, просто попробуй, тебе нужно поговорить, выговориться, открыть душу и выплеснуть всю свою боль. Ты держишь всё в себе, так нельзя. — Мин знает, что не достучится, но каждый раз пытается, надеется, что может быть хотя бы сегодня парень хоть на мгновение прозреет и поймёт, что ему нужно пробовать жить дальше. Как-нибудь, но жить… Ким кивает и доктор знает, он не соглашается, а лишь отмахивается, чтобы ему не докучали. Ему в своём горе сейчас комфортнее, чем среди людей, он там, в коконе боли, которую самостоятельно он пережить не может. Мин кладёт визитку на стол и отходит на пару шагов. — На обратной стороне я написал свой номер телефона. Тэхён, ты можешь звонить мне хоть ночью. Я всегда приду тебе на помощь. Ким кивает, снова отворачиваясь к окну и возвращает ладонь на окровавленное пятно на сумке. Частичка Гука с ним, хоть и в таком ужасающем виде. Это всё, что у него осталось… Хосок и Чимин забирают парня из больницы ближе к обеду, стоят и оторопело смотрят, как он прижимает к своей груди сумку и шагает на выход из палаты. — Тэ, ты в больничной пижаме, тебе нужно переодеться. Мы привезли тебе спортивный костюм. — Чимин протягивает руку. — Давай я подержу пока сумку. — Неееет… — Тэхён рычит и шарахается в сторону, ещё крепче вцепившись в чёрную кожу. Молчит, его колотит, дикий, ощетинившийся взгляд опущен в пол, каштановые пряди свисают и прикрывают лицо. — Нет… — повторяет уже тише, отходя ещё на шаг назад. Опускает сумку Гука на кровать, переодевается неторопливо, каждое движение будто ему в тягость, морщится, застёгивая металлическую молнию и парни переглядываются между собой, он настолько ослаб, что даже такое простое действие даётся ему с трудом. Хочется схватить его за грудки, встряхнуть хорошенько, так, чтобы сбросить до заводских настроек и вернуть взбалмошного и вечно шебутного Тэхёна обратно. Вернуть его к жизни. Хотя бы на короткий срок. Друзья понимают, что оставлять его одного надолго нельзя, они уже договорились и составили список, чтобы удобнее было совмещать работу и посещения Кима. Один он не справится и это до жути пугает. — Тэ, ты готов? Хосок смотрит с таким теплом, будто пытается растопить в Киме хоть кусочек жизни, улыбается несмело и пытается приобнять. — Пойдём, нам пора. Тэхён не отталкивает, но и не движется ближе, просто механически выполняет все действия, медленно ступает, не оглядывается по сторонам, не говорит, не думает, что делает, просто идёт, как робот, и всё, что выдаёт в нём всё ещё признаки жизни — это побелевшие костяшки пальцев, когда он с усилием сжимает кожаную сумку, специально держа её в том месте, где виднеется запёкшаяся кровь.

*****

— Тэхён, мы побудем с тобой, хочешь? — Чимину страшно оставлять Кима одного в квартире. Он сюда вернулся впервые, после того, как выбежал отсюда, узнав об аварии. Прошло уже восемнадцать дней. — Нет… — глаз так и не поднимает. — Пожалуйста… Друзьям тошно от мысли, что с ним будет в этих одиноких стенах, но и настаивать нельзя, боятся спровоцировать новый нервный срыв. — Тэ, мы оставим тебя одного не надолго, ладно? Я вернусь к тебе вечером! И не отрицай. Я всё равно приеду. Ким не отрицает, но и не соглашается, он вообще никак не реагирует, лишь как и был в обуви медленно, слегка покачиваясь, шагает к спальне. Его плечи напряжены и тяжёлое, сиплое дыхание учащается. — Уходите… — хрипло, вполголоса. Парни отступают к коридору, не переставая следить за Тэхёном. И как только дверь в спальню закрылась, оба не сговариваясь, осели на пол прямо у входной двери. Не могут уйти, они должны убедиться, что парень хотя бы элементарно не выйдет в окно. Ким не видит их, даже не помнит об их существовании. Его глаза поднимаются, переставая лицезреть пол и слёзы мгновенно застилают их полностью. Страшно сейчас, до невозможности страшно… Жутко без него… Жутко без родного… Сердце шарахает по грудной клетке мощнейшими ударами и уже норовит выпрыгнуть из сдавленного в немом крике горла. Сумка выпадает из рук, когда Тэхён смотрит на ту половину кровати, где всегда спал Гук. Ближе к окну, слева. Его подушка… На ней едва просматривается очертание небольшой вмятины от его головы. «Боже…» Ким оседает на колени, теряя последние силы в ногах, а после, упираясь дрожащими ладонями в пол, ползёт. Дыхание спирает и скручивает лёгкие до жжения, ведь до сих пор изо всех сил сдерживает рвущийся наружу вопль. И как только ощущает под трясущимися, ледяными пальцами мягкость и прохладу подушки, гортанный хрип вырывается сам собой. Грудью падает на кровать, хватая подушку и утыкается лицом прямо в середину, пытается вдохнуть и ощутить родной запах, дышит глубоко и сипит задушенно прямо в прохладную ткань, заглушая собственную истерику: — Пожалуйста… Пожалуйста… Умоляет Небеса, чтобы подарили ему хотя бы малейший, хотя бы на одну секунду тонкий аромат любимой кожи. И он чувствует его, совсем слабый, еле слышный, но он есть. Аромат древесного одеколона и лёгкий шлейф родного, нежного пота. Дичайший ор разносится по спальне, Кима выгибает в новой истерике, рвёт на части, он кричит невыносимо громко, стены отзеркаливают душераздирающий вопль. Он ломается с новой силой, крушится, рассыпается в агонии, пальцы сжимают наволочку так сильно, что слышится тихий треск ткани. Он подыхает сейчас в своём болезненном отчаянии. И Хосок с Чимином уже несутся к нему, запинаясь о собственные ноги, находу вгоняя шприц в стеклянную ампулу. Доктор Мин знал, что пригодится…

*****

Друзья не оставляют Кима надолго одного, у них теперь у самих паническая атака начинается каждый раз, когда едут к нему. Смотреть, как их лучший друг не живёт, а существует — больно. Больно до тошноты, до трясучки, до диких головных болей. За него, из-за него… Ради него… Они готовы на всё, хоть у порога на коврике ночевать, лишь бы знать, что Тэхён ещё дышит, ещё здесь, с ними в этом мире. До остановки сердца боятся, что он с собой что-нибудь сделает, но пока Тэхён ни разу не предпринимал никаких попыток уйти из жизни. Только вот пить антидепрессанты он отказывается, хоть и скрывает это. Всё чаще и чаще натыкаются на пустые бутылки из-под водки в мусорном ведре и обугленные окурки от сигарет в пепельнице. Ким раньше ненавидел алкоголь и не скурил ни одной сигареты в своей жизни… До потери Гука… Но и лезть к нему с этими разговорами не хотят, будет только хуже. Он не напивается до поросячьего визга, пьяным они его не застали ни разу, но пьёт каждый божий день, пытаясь хоть на мгновение заглушить скребущихся чертей в его груди, мечтая поспать хотя бы пару часов. Лишь один раз Тэхён позвонил психотерапевту и сразу же, стоило только нудным гудкам замолчать, оповещая, что на том конце провода взяли трубку, прохрипел раненым зверем: — Как вы хотели мне помочь, доктор Ким? Как? Воскресите мне Гука? Вернёте мне его? Предотвратите аварию? Кааак, блядь, вы хотели мне помочь, ааа? Намджун даже ответить не успел, трубку бросили и он уже не слышал, как воет парень, как сидя на полу в ванной и обнимая полотенце Чонгука, парень визжит от сердечной боли, захлёбываясь горькими слезами отчаяния. Он не может так больше жить… Но уйти самостоятельно не может тоже… На это у него есть своя причина…

*****

Хосок подъезжает к дому Тэхёна и по обыкновению, беглым взглядом осматривает площадку под его окнами, это происходит интуитивно, он не задумывается над этим, подсознание само диктует. И каждый раз убеждаясь, что бездыханное тело Кима не лежит под балконами, выдыхает и несётся в подъезд. Так они с Чимином караулят его уже месяц. Сокджин тоже приезжал несколько раз, не может оставаться в стороне. Тэхён ему очень дорог, его всем сердцем любил его лучший друг. Чон выходит из лифта на нужную площадку и сердце обмирает. Входная дверь приоткрыта, в квартире полумрак. — Тэ, ты здесь? — зовёт всё громче и громче, забегая в квартиру. — Тэ? Ты дома? В гостиной в мгновение замирает, когда на глаза попадаются множество скомканных бумажек, они повсюду, их десятки. Поднимает одну из них, разворачивает белый лист и видит неровный, прерывистый почерк Тэхёна, словно писали дрожащей рукой. «Моя боль сильнее, чем я могу… Чем я смог бы… Гука… Чем я могу вынести… Гук… Я ломаюсь… Родной… Я болею сейчас… Болею каждое мгновение… Гука… Я не выдержу… Что остаётся мне? Любить тебя… И это всё, что я могу… Пожалуйста… Пожалуйста… Гука… Забери меня… Я в плену агонии… Душевной и очень болезненной… Гууууууууука… Пожалуйста… Забери меня… Забери… Молю… Господи Боже… Родной… Родной мой… Пожалуйста… Забери меня к себе… ведь там не будет болеть… Ведь так? Там я буду рядом… Как раньше… Гука… Родной… Пожалуйста… Забери… Нет сил больше… Нет… Больше… Сил… Я не вижу больше ни солнца, ни голубого неба… Ни красок всего мира… Гука. Ты обещал… Обещал… Быть всегда рядом… Но сейчас тебя нет… И болит невыносимо… Болит… Гука… Болит страшно… каждую секунду… Молю… Забери… Я так хочу к тебе… любимый… Господи… Как же я хочу к тебе… Пожалуйста… Умоляю тебя… Я люблю тебя, Гука… Больше жизни люблю…» Хосок дочитывает последнюю строчку, уже с трудом различая текст, буквы плывут от слёз, что ручьём льются по щекам. «Господи, только не это!» Бежит в спальню, с пинка открывая дверь, та с грохотом отлетает к стене. Пусто… Бежит в ванную, на кухню, на балкон. Смотрит вниз с седьмого этажа, но площадка под ним пуста. Жуткая мысль проносится в голове и Хосок уже со всех ног несётся к лифту, лихорадочно нажимая на кнопку верхнего этажа. Руки трясутся, когда он достаёт телефон и пытается набрать Чимину, ничего не выходит, не попадает по кнопкам. Сердце сжимается от страха, когда видит открытую дверь на чердак. Ноги ватные, но он продолжает идти, через силу передвигает их, всё нутро горит от кошмара, что уже поселился в голове. «Только бы успеть, только бы успеть…» Влетает на крышу и сразу же видит его. «Слава Богу, живой!» Тэхён сидит, облокотившись о парапет, ноги вытянуты, голова опущена, лохматая копна волос развивается на ветру, прикрывая лицо, но Хосок отчётливо видит капли слёз, падающие на лежащие перед ним руки. В одной из них в пальцах зажата сигарета и неприятный запах от дыма ударяет в нос. Хосок подходит ближе и медленно опускается на колени перед другом, чтобы не напугать. Тэхён заторможенно поднимает голову и смотрит поплывшим взглядом. — Тэ, что это? Марихуана? — тихий шёпот вибрирует от пережитого страха. — Гашиш… — приглушённый хрип в ответ. — Зачем, Тэ? Зачем? Господи Боже, что ты тут вообще делаешь? Хочешь убить себя, да? — Чон тараторит заполошно, всё тело бьёт крупной дрожью. — Хочешь умереть? Зачем, Тэ? Отвечай! И не церемонится больше, хватает за грудки Гуковской чёрной толстовки и трясёт с такой силой, что у Тэхёна запрокидывается голова. — Что ты творишь? Хочешь угробить себя, да? Хочешь уйти к нему? Да чтоб тебя, блядь… — отпускает Кима и шлёпается на задницу, опуская в бессилии руки. — Хочу… — снова хрип, тихий и безжизненный. — Я жду, когда Гук меня заберёт… — Хочешь покончить с собой? — Хосок не может говорить, лишь выстанывает очевидную для себя данность. — Нет… Чон вскидывает голову, смотрит внимательно и почти не дышит, ждёт ответа и молит всем Богам в просьбе, что он не ослышался. Переспрашивает уже громче с затаившейся в сердце надеждой: — Нет? Тэхён качает головой, глубоко затягивается напоследок и отбрасывает окурок в сторону. — Нет! Мне нельзя себя убивать, дружище, я тогда попаду в ад, суицидников рай не жалует. А мне нужно к Гуку. Я знаю… — поднимает осоловевшие глаза к небу и солёные капли слёз, замершие на мокрых ресницах, срываются по щекам. — Он сейчас где-то там... — Тогда что ты делаешь с собой, Тэ? — Хосок снова приближается к Киму и хватает его в крепкие объятия, сжимая со всей силы, желая подарить своё тепло и всю свою поддержку. Тэхён жмётся ближе, обхватывая трясущимися руками друга в ответ, голос дрожит от рыданий: — Медленно… иду к нему…