Кнут и пряник

Влад покрутил в руках мобильник и тихо выругался. Он отписался от Ларионова везде, где только можно. Заблокировал все аккаунты, номера… В общем, сжёг все мосты по наихудшим канонам. Но всё равно раз за разом замечал, как то и дело обновляет его соцсети. Рука сама тянулась к телефону, а глаза просматривали обновления. И вот, пожалуйста, он прочитал «Дневники Битвы», практически всецело посвящённые ему. Фанатизмом от них так и веяло, и, признаться честно, именно этим ведущий так к себе и привлекал — своей безудержной верой, граничащей с одержимостью. Читая упоминание о том, что на давнишнем испытании, посвящённом смерти легендарного исполнителя хита «Шоколадный заяц», тот своими глазами видел подтверждение его способностям, чернокнижника брала какая-то извращённая гордость. Он убил в Илье скептика. Заставил его, такого рационального и собранного, каким тот пришёл на «Битву», отступить. Может, каждому, кто не верит в мистику, стоит полюбить колдуна? Ведь именно любовь заставляет смотреть на вещи иначе, обдумывать, анализировать и в конце концов верить. Это сработало и в их случае. А вот утверждение, что любовь — это самая что ни на есть смелость, которая может заставить плевать в лицо всему миру и жить только ради друг друга, не размениваясь ни на что больше, кроме собственных чувств, — с ними не работало. Они не смогли бы так, даже если захотели, потому что, увы, их отношения с самого первого дня были обречены на провал, уж слишком много в них было «но». Ни в одной из вселенных они не могли бы существовать. Настолько разными были их жизни, настолько же они были и схожи: семья, карьера, и тысячи зрителей, отслеживающих каждый их шаг и не оставляющих права на ошибку. И быть может, в их случае «ошибка» была равна «счастью, но не для лица общественности, и не оставалось ни малейшего сомнения — они не друг для друга. Ни в одной квантовой реальности. Но вот Тимофей-каждой-бочке-затычка-Руденко считал иначе. Когда в готическом зале зашёл разговор о параллельных вселенных, и Череватый спросил, кем бы он был в другой реальности, тот ответил: — Ты — таксист. Тогда было смешно, колдун хаял его по полной программе, но когда все камеры были выключены, а микрофоны сняты, Руденко подошёл к нему, посмотрел каким-то странным взглядом и сказал только: — Ты был бы счастливым. И, не дожидаясь ответа, он развернулся на каблуках и зашагал прочь. Конечно, Влад не поверил ему, но смешно, конечно, больше не было. Теперь было горько, хоть и эта горечь совершенно не обоснованная, и если, по-другому всё равно никогда бы не было, значит, и смысла нет жалеть. Невозможно было представить ни в единой вариации, что они всё-таки могут быть счастливы без оглядки на свою повседневную жизнь и на все страдания, что дарили друг другу долгих четыре года. Да, их любовь стала синонимом к слову «страдания». Но даже с этим знанием, тяжесть на душе не отступала. И он сам даже не заметил, как пальцы застучали по клавиатуре, а новый опубликованный пост в Telegram-канале гласил: И я в своих страданиях страдаю, как могу.* Может, это было глупо. Нет, это определённо было глупо. Он никогда не говорил Ларионову слов любви, надеясь, что тот и так всё понимает. А сейчас, когда всё осталось в прошлом, когда он сам всё там оставил, почти прямым текстом написал: Я так тебя люблю, как умею. Иногда намеренно причиняю тебе боль, иногда ненамеренно, но поверь, мне тоже больно от всех этих чувств. Но, блять, как же я тебя люблю. И знал, прекрасно знал, что он увидит это, знал, что поймёт. Он так же прекрасно понимал, что для него это будет очень болезненно — наконец услышать эти важные слова, таким отвратительным образом, сквозь города, с экрана смартфона, глупыми ребусами, — и всё равно написал. Не понятно, только для чего. Лишь снова сделал больно. Долбаёб. С утробным рыком он запустил мобильник в стену, чем вызвал у Елены ошарашенные глаза и последовавшие за этим крики. Но он уже не слышал, что она кричала ему вслед. Повинуясь одному лишь импульсу, он подхватил куртку с вешалки, скользнул ногами в первую попавшуюся пару обуви и, сорвав с крючка ключи от автомобиля, выскочил в ночь. Он вдавил педаль газа в пол, стрелка спидометра неумолимо ползла вверх. Машина неслась по ночной трассе. Куда он ехал? Сам не знал. Просто бежал от себя, от собственных противоречий, от той горькой любви, что отравляла его изнутри. Я так тебя люблю, как умею… Запоздалое признание, брошенное в пустоту виртуального пространства. Что он надеялся этим добиться? Облегчения? Прощения? Или просто хотел убедиться, что способен причинять боль даже на расстоянии во множество километров? Он не знал. Экстрасенс резко затормозил, съехав на обочину. Он выключил фары, оставив машину в полной темноте, и облокотился на руль, уткнувшись лицом в сложенные на нём руки. Перед глазами всплыло воспоминание. Одна из первых встреч на испытаниях. Илья, такой уверенный, не скрывал своего скепсиса. Тогда он поймал себя на мысли, что хочет сломить этот закостенелый реализм, добраться до самой сути этого человека и заставить смотреть на мир шире. И преуспел. Но какой ценой? Он лишь разбил их обоих, оставив в одиночестве собираться по кускам. Хотя нет, не в одиночестве. С семьёй. Но от этого легче не становилось. Хотя должно… Спустя четверть часа молчаливой истерики Влад вышел из авто, хлопнув дверью, и вдохнул полной грудью ледяной ноябрьский воздух. Он остановился на какой-то набережной и, подойдя к ограждению, посмотрел на протекающую внизу Москву-реку. — Я так тебя люблю, как умею, — снова произнёс он, на этот раз вслух, словно пытаясь выбросить эти чувства из себя. Выбросить, как бросают ключи в реку с обещанием вечной любви. Слова, которые должны были прозвучать тогда, когда это было важно. Слова, которые он так и не смог сказать вовремя, и теперь оставалось только пустить их по воде, обещая вечную любовь перед лицом стихии, а не перед лицом человека, который заслуживал, как никто, услышать их. Он представил, как они падают в тёмную воду, растворяясь без следа. Мелочь, брошенная в бездонный колодец. Никто и никогда не узнает, что он сказал, что чувствовал. Никто, совершенно никто. Только Москва-река будет хранить его тайну, его боль, его исповедь. Он в последний раз посмотрел на брезжащую гладь и направился обратно к машине. Нужно объясниться перед Леной, заказать новый смартфон… Всё это было очевидно необходимо, но по-настоящему нужно было сейчас заставить себя не сдохнуть, намотавшись на столб. Снова заставлять себя жить лишь ради того, чтобы не умереть. Глупо, очень глупо. Но миллионы людей делают это изо дня в день. И он будет. Не понятно только, нахера. *** Илья проснулся от того, что его кто-то аккуратно потряс за плечо. Он разлепил глаза и увидел перед собой жену с уставшим выражением на лице. — Опять всю ночь проспал на диване? — закусив губу, спросила Ольга. Он виновато улыбнулся и, не без труда поднявшись, оставил на её макушке быстрый поцелуй. — Прости, как закончил писать «Дневники», так и отрубился. На самом деле это была полнейшая ложь. Он разглядывал потолок до добрых пяти часов утра, гуляя по недрам своего сознания и пытаясь выкорчевать оттуда любые упоминания о Владе Череватом. Но они пустили корни так глубоко и плотно, что сделать это просто не представлялось возможным. — Я сегодня с Теей поеду к родителям, — сказала Оля. — Ты с нами? Он посмотрел на жену и почувствовал себя последним подонком: он так давно не говорил ей «да». Он так давно просто не проводил время с ней и дочерью. Настолько давно, что она уже перестала ждать, а спрашивала скорее по привычке. Но сегодня ведь больше ничего не мешает, так ведь? Так, но не так. Что-то скреблось внутри, заставляя сердце наивно трепетать: А вдруг он всё же вернётся? И ничего он не мог поделать с этим чувством, продолжал ждать, ломая этим свою жизнь. — Оль, я… — начал он, но Ольга тут же его перебила. — Я поняла, — невесело усмехнулась она, — опять какая-то мифическая работа, которую ты делаешь либо дома на диване, либо сбегая по ночам. Это был трёхочковый. Она права, абсолютно права, что он настолько погряз в себе и своей драме, что совершенно забыл про семью. Хотя, если быть точнее, намеренно избегал общества близких из-за грызущего изнутри чувства вины. Но это едва ли звучит лучше. Ему стало так гадко от самого себя, что захотелось трижды провалиться. Она не верила ему. Она не верила в его любовь. Она вообще перестала верить в него. Как можно упасть в глазах родных настолько, что они просто перестают в тебя верить? Когда он это вообще допустил? Его жизнь трещит по швам, а он сидит и жалеет себя. Нет, так больше нельзя. — Оль, — он перехватил её за запястье, — я хотел сказать, что поеду с вами. Женщина замерла и медленно повернулась к мужу, ища в его глазах хоть каплю лжи. Она уже давно не ждала от него чудес, но сегодня он, кажется, был настроен решительно. Что ж, может, действительно ещё не всё потеряно. — Хорошо, — медленно сказала она, — но сначала заедем на набережную. Теона хотела покормить уток. Илья отчего-то растерялся, словно не ждал, что после всего жена и дочь впустят его в свой маленький мир. — Конечно, — выдохнул он, натягивая улыбку. — Без проблем. Заедем. Оля кивнула и удалилась, оставляя его одного. Он поднял телефон, так и оставшийся валяться у ножки дивана, и разблокировал его. Первое, что он увидел, — новое обновление в Telegram-канале Влада, и всеми силами заставлял себя пролистать ниже и разобрать действительно требующие внимания сообщения. Но палец сам по себе, по старой привычке, кликнул на знакомую иконку. И я в своих страданиях страдаю, как могу.* Ларионов застыл. Он трижды проверил, действительно ли это оригинальный канал Череватого. И когда сомнений больше не осталось, на смену непониманию пришёл ахуй. Он знал его. Он знал Влада. Ни за что в жизни тот не станет публиковать какие-то красивые цитаты просто ради эстетики. Нет. Это не про него. А то, что он опубликовал, точно кому-то предназначалось. И вероятно, ему самому. Потому что он уже знал, что это значит. Уже знал и молился, чтобы ему стёрли память. Потому что настолько болезненно, с опозданием в года, под слоями масок, но до жути искренне мог сказать «люблю» только Череватый Влад. Нет, он ошибался, думая, что вчера было больно. Вчера была полная хуйня в сравнении с тем, что он чувствовал сейчас. Чернокнижник сам выстроил между ними стену. Так какого чёрта он через неё сейчас кидает помидоры? Это, сука, больно. Он уже было порывался позвонить ему со второго мобильного, высказать всё, что о нём думает, и послать к чертям собачьим со своими признаниями. Или же, наоборот, он желал, чтобы тот лично подтвердил свои чувства, нашёл в себе мужество в этом признаться. Но, как бы там ни было, этому не суждено было свершиться. Тея, как ураган, влетела в гостиную, обхватывая его поперёк живота своими маленькими ручками. — Папа, ты идёшь? Илья обхватил её, сжимая в объятиях. — Уже иду. Беги обуваться, — тихо ответил он и убрал телефон в карман. Может, оно и к лучшему. *** Теона выскочила из машины и побежала к воде, размахивая пакетом с хлебом. Ольга вышла следом, держась немного позади. Илья припарковал машину и пошёл к ним. Девчушка с восторгом швыряла кусочки хлеба в Неву, наблюдая, как утки жадно набрасываются на угощение. — Красиво здесь, — сказал он, глядя на быструю реку. — Да, — коротко ответила Оля, не отрывая взгляда от дочери. Мужчина почувствовал, как напряжение снова начинает нарастать. Он понимал, что сейчас нужно что-то сказать, что-то сделать, чтобы не разрушить хрупкое мгновение иллюзии семьи. Символично, да? Он ведь великий иллюзионист, вот и получается, что у него вся жизнь — иллюзия. Но он хотя бы попытается на её фундаменте построить что-то настоящее. — Знаешь, — начал он, — я тут подумал… Нам ведь давно пора было выбраться куда-нибудь вместе. Просто погулять, поговорить… как раньше. Ольга наконец повернулась к нему. В её голубых глазах читалось недоверие и вселенская усталость. — А ты сам-то хочешь этого? — тихо спросила она. Ларионов позволил себе задуматься лишь на мгновение, чтобы как можно убедительнее солгать: — Хочу, Оль. Правда, хочу. Она ничего не ответила, лишь пожав плечами, и двинулась к дочери. Он тоже было хотел пойти к ним, но ощущение того, что семья они вдвоём, а он тут сбоку-припёку, не покидало. И он шагнул в другую сторону, подходя практически вплотную к бортику, устремил взгляд на водную гладь. Когда-то он услышал фразу: «Нева уносит все проблемы». Да, будь оно так, это было бы восхитительно. Хотя о чём может идти речь, если его жизнь сама по себе — одна большая проблема? Он потерял всё, что можно, и у него не осталось совершенно ничего. Даже самого себя. Ничто уже просто не сможет взять и забрать всё то дерьмо, которое он лично привнёс в свою жизнь. Он ещё долго всматривался в реку, на которую когда-то так же смотрели великие. Стоя на этом самом месте, на Неву могли смотреть Екатерина II, Николай II, Есенин, Достоевский, Чайковский. Они тоже, наверное, чувствовали эту тягостную красоту, эту неизбывную тоску по чему-то безвозвратно утраченному. Что осталось от них? Легендарные произведения, шедевры архитектуры, музыка, что вошла в историю. А что останется от него? Скомканная жизнь, разбитая семья и тоска по мужчине, который никогда не был и не будет его. Фактически — глухая пустота. И он, вероятно, такой не один. Как много людей вообще задумываются о том, что хотят оставить после себя? Недолго думая, он достал телефон из кармана, разблокировал и принялся печатать пост: Вы задумываетесь о том, что хотите оставить тут, на земле, после себя? И что?** Комментарии посыпались практически сразу, и он принялся вдумчиво их читать: кто-то хотел оставить дорогую для себя вещь, кто-то вообще не видел смысла оставлять хоть что-то. Что ж, все люди разные, у каждого свой путь и свои ценности, главное, чтобы каждый из них нашёл в этом мире что-то по-настоящему своё. Он уже было хотел вернуться к размышлениям, как вдруг пришло сообщение со знакомого аккаунта. Аккаунта, который его заблокировал. Аккаунта, от которого он меньше всего ждал сообщения. И солгал бы, если бы сказал, что это его не тронуло. Сердце отбивало в груди похоронный марш. «Ну, если бы я сдох прям щас, то от меня остался бы билет до Питера, телефон и кошелёк. Буду на вокзале в 15:34. Приедешь?» Блять.