Кнут и пряник

Илья смотрел на сообщение и совершенно не понимал, что ему делать с этой информацией. Месяцем ранее это его бы неимоверно обрадовало, ведь Влад никогда не приезжал в Питер, это Ларионов постоянно срывался к нему в Москву самолётами и поездами. И ни разу наоборот. Он постоянно звал его к себе, мечтал показать Северную столицу во всей её красе, но тот вечно находил какие-то оправдания, а после и вовсе стал говорить вполне конкретное «нет». Для него, разумеется, было удобнее, что ведущий мчался к нему по первому зову, а иногда и вовсе приезжал по собственному желанию, потому что безмерно скучал. И, конечно, по вокзалам или аэропортам Череватому бегать не хотелось, ведь он знал, что к нему приедут, ему отдадутся и нередко позволят на себя поорать, если всё заебало. И менять что-то было просто незачем, когда он и так получал то, что хочет. Вот такие у них были отношения, где делал всё Илья, а Влад воспринимал это как должное. Совершенно неравносильно. Но это был его собственный выбор, он мог бы закончить их встречи в любой момент, но всё равно выбирал эти американские горки, потому что даже это лучше, чем ничего. Это самое «ничего» он не рассматривал, просто не смог бы этого вынести, настолько Череватый был нужен. Вот и терпел все закидоны и истерики по поводу и без. Но, справедливости ради, конечно, он тоже иногда срывался, кричал, говорил, что больше так не может, что устал врать, устал скрывать. Но его крики оставались лишь на уровне эмоций, никаких действий за ними не следовало. Они оба понимали, что изменить что-то не в их силах. Ведь даже если свои жизни они могли бы изменить, то вот мир вокруг изменить невозможно. Но что это, если не изменившийся мир вокруг? Чернокнижник вчера признался ему в любви на всю свою аудиторию. Пусть завуалированно, но он это сделал. И ведь найдутся те, кто поймёт. Те, кто смогут сложить два и два: сразу после «Дневников Битвы», главный герой которых — Влад, тот самолично публикует такую несвойственную ему вещь. Всё слишком очевидно. И если никто этого не поймёт, то он задумается, что люди действительно глупее, чем хотят казаться. И это было бы определённо ему на руку. Но всё же весьма маловероятно. Но сейчас это было уже не так важно, как то, что без SMS, без звонка Череватый просто взял и сорвался в Петербург. К нему. Когда он вообще собирался сказать? Или планировал молча заявиться на порог, в квартиру, где он живёт с семьёй? Тут остаётся только гадать. Но гадать было некогда. Нужно было решать, что делать. С одной стороны, он уже обещал жене и дочери, наверное, первый совместный вечер за этот год. А с другой, его невыносимо тянуло невидимым поводком на Московский вокзал. Вот так всегда. Стоит ему только встать и отмыться от грязи, Влад норовит окунуть его по новой. И было бы правильнее послать его прямиком к чёрту и начать жить свою жизнь без лжи близким и постоянных качелей. Да, это было бы правильнее. Но он всё равно какого-то хера уже прикидывал, успеет ли он за двадцать минут домчаться до вокзала. Вероятно, нет. Но очень этого хотел. Вздохнув, он перевёл взгляд на семью. Теона гонялась за голубем, пытаясь поймать несчастного, а Оля, присев на бетонный бортик, наблюдала за ней, сильнее кутаясь в пальто. Хотелось, чтобы это было единственным, что ему нужно в этот момент. Но это было не так. И от самого себя становилось гадко, но ничего поделать со своими желаниями он не мог. С тяжёлым сердцем он сделал шаг вперёд. Один. Второй. Третий. — Оль, — тихо позвал он. Женщина обернулась к нему и, кажется, поняла всё по одному только взгляду. — Опять? — вздохнув, спросила она. Ларионов не ответил, лишь виновато посмотрел на жену, но тут же отвёл взгляд. А та, наоборот, осматривала его во все глаза и внезапно спросила: — Кто он? Илье показалось, что на холодной, ветряной набережной вмиг закончился весь кислород. Вот так — в лоб, второй раз за день и точно в яблочко. Либо он был кромешным идиотом всё это время и не замечал, что она знает правду, либо это какой-то прикол или проверка. Или может, она вообще имела ввиду что-то другое, а у него уже паранойя? Чёрт его знает. — О чём ты? — постарался он выдавить как можно спокойнее. — Кто он? — вновь спросила Ольга. Сердце неприятно ударило по рёбрам. Этот разговор точно не сулил ничего хорошего, она, вероятно, начала подозревать что-то. И подозревать в очень верном направлении. Необходимо было срочно что-то, придумать, упокоить её, опять солгать. — Да кто он-то? Мне по работе написали. Да, ничего умнее придумать не получилось. Это определённо была самая паршивая ложь в его жизни. И от Оли это не укрылось. Она вновь посмотрела на него. На этот раз в её глазах появилась боль вперемешку с каким-то странным пониманием. Хотя нет, не странным. Это было то самое понимание. Неужели она действительно знала, что их семья дала трещину по его вине? Нет. Не может этого быть. Женщина фыркнула и злобно посмотрела на него. — Не ври мне. Это уже надоело. После твоих ночных съёмок и прочей лапши, что ты уже несколько лет вешаешь мне на уши, а от всей твоей одежды постоянно несёт мужским парфюмом, я не удивлена этому, — как-то спокойно констатировала она. — Я ждала, что ты в какой-то момент можешь взять и сбежать к нему. Хотя думала, что это так… интрижка. Что ж, видимо, я ошиблась. Но ни разу не удивлена. Или всё-таки может? Ларионов вздрогнул. Как она могла узнать, если он постоянно был осторожен и кидал вещи прямиком в стирку? Или он уже давно перестал так делать? Он не мог вспомнить. Не потому ли, что на самом деле забил на конспирацию? Неужели он настолько, прямо сказать, ахуел, что вовсе перестал скрываться? И более того, сделал это совершенно неосознанно? Кажется, так оно и было. Вот как бывает, когда привыкаешь к тому, что можно врать абсолютно безнаказанно и перестаёшь хоть как-то маскировать свою ложь. Это извращённое чувство контроля над ситуацией, понимание, что всё сходит с рук. Это было так гадко, так отвратительно, но так оно и было. Он действительно слепо уверовал в свою неуязвимость, что подсознательно списал Ольгу со счетов и даже не подумал, что живёт с умной женщиной, а не идиоткой. Идиотом был он. — Да мало ли у меня флакончиков этих, — попытался отвертеться он. — Ты ж всех не запомнишь… Ну какие чужие духи? О чём ты говоришь? Оля рассмеялась в голос. — Ларионов, прекрати это ради Бога. У тебя один флакон духов на все случаи жизни. И это я дарю тебе их каждую годовщину. И поверь, знаю, как они пахнут. Так что не нужно хотя бы здесь устраивать представление, имей совесть признаться, кто тот мужик, которого ты трахаешь. Или который трахает тебя. Плевать. Илья открыл рот и тут же его закрыл. Он смотрел на супругу и понимал, что это не попытка поймать его с поличным, раскусить и убедиться в своих предположениях. Нет, она была уверена в своих словах и, кажется, хотела лишь услышать от него правду. Она не блефовала. Она знала. Действительно, блять, знала. Ему захотелось рвать на себе волосы. Он ублюдок. Какой же он ебучий ублюдок. В словах жены не было ни злости, ни истерики, только какая-то усталая констатация факта. Это было хуже любого скандала, хуже любых обвинений. Это означало, что она приняла это уже давно и успела смириться. А он, как последний мудак, даже не заметил перемен в ней. — Оль… — начал он, но тут же осёкся. Что он мог сказать? Что любил другого человека, пока строил семью и врал, врал, врал? Что ломал их счастье ради того, чему даже не мог дать адекватное название? Что, блять, он мог сказать? Даже если бы он захотел, точно не смог бы оправдать себя хоть как-то. Потому что он сам не знал, ради чего это всё было. В голове промелькнули обрывки воспоминаний: первая встреча с Череватым на «Багажнике»; двадцать второй сезон, проведённый в побеге от своих чувств; тот самый ебучий корпоратив; полгода угрызений совести; снова «Багажник»; снова Влад; бессонные ночи в Москве; бешеные ссоры и страстные примирения. Болезнь, зависимость, любовь? Что это было? Чем бы это ни было, оно было невозможно сильным, ведь даже сейчас, смотря в глаза супруге и принимая неизбежное, он всё равно считал минуты до того, как сорвётся с места и помчится на вокзал. И женщина, кажется, это тоже чувствовала. — Хорошо, — глухо произнесла она. — Не надо ничего говорить. Я всё и так поняла. Не трепи мне нервы, просто… езжай уже к нему. Илья резко подался вперёд, чтобы коснуться её руки, но тут же остановил себя. Он больше не имел права этого делать. Вообще-то, уже давно не имел. — Оля… — Ларионов, прекрати этот цирк. У тебя всё на лице написано. Сердце неприятно кольнуло, и он инстинктивно зарылся лицом в ладони, невольно подтверждая её слова и принимая, что это действительно конец. Он окончательно угробил собственную жизнь и, отпираться, падая ещё ниже, не хотел. Он и так выставил себя козлом, надо иметь хотя бы мужество признать это. — Ты хочешь развестись? Ольга холодно посмотрела на него, выгнув бровь. — А ты хочешь оставить ребёнка без отца? — Что? — переспросил Ларионов, не веря, что она произнесла это. — Ответь. Он посмотрел на неё, не понимая, серьёзно ли она, и, не найдя на её лице ни капли насмешки, произнёс: — Нет! Господи, конечно, нет! Оля медленно кивнула, всё ещё сверля мужа взглядом. — Быть может, ты хочешь на весь мир заявить, что ты пидор, и жениться на своём благоверном? Что-то внутри неприятно щёлкнуло. Это звучало весьма оскорбительно. И целиком и полностью заслуженно. Но было всё равно обидно. Да, он облажался, но совершенно не хотел портить с ней отношения, хотя бы ради дочери. Пусть лучше даст ему, как полагается, по морде, чем они будут бессмысленно друг друга оскорблять и поломают всё окончательно. — Хватит, прекрати. Что ты говоришь вообще? Женщина медленно поднялась, подходя близко, почти вплотную, и тихо произнесла таким голосом, что мог бы разрезать сталь: — Ответь на мой вопрос. — Нет, — так же тихо, с таким же нажимом, он ответил ей. На лице Ольги не отразилось ни единой эмоции. — Вот и ответ, — пожала плечами она. — Но не думай, что я не буду устраивать свою личную жизнь за стенами дома. — Оль, я… прости. — Закачивай. Мне не нужны твои извинения, — процедила она. — И иди уже, не мучайся. Илья смотрел на жену и не мог понять, шутит ли она. Она должна была бить посуду, расцарапать ему лицо, но за все свои грехи он получил лишь ледяное принятие. Не смотря на то, что он не хотел стычек, в глубине души надеялся на них. Хотел получить по заслугам. На деле, получил лишь извращённое спокойствие. Слишком хорошо. Слишком незаслуженно. Слишком просто. Слишком нереально. — Куда мне идти? — спросил он, всё ещё пребывая в шоке. Оля посмотрела на него взглядом «ты совсем идиот?». И, видя на лице мужа всё такое же непонимание, закатила глаза. — Кем бы он ни был, я не знаю, как он терпит твою непроглядную тупость, Ларионов, — прошипела она. — Вали к своему любовнику, пока я не передумала и не оторвала твои сучьи яйца к херам. Мужчина ещё секунду смотрел на неё, а потом, кивнув самому себе, развернулся и зашагал к машине. И, разумеется, уже не услышал, как Тея подбежала к матери и, заглянув ей в лицо, тихо спросила: — Папа ушёл? Женщина притянула к себе ребёнка и прошептала: — Да, папа ушёл. *** Илья выскочил на перрон, в страхе, что может не увидеть там человека, из-за которого в очередной раз разнёс свою жизнь в пух и прах. Но каково было его удивление, когда он увидел Влада, стоящего в месте, отведённом для курения, и неспешно затягивающегося сигаретой. Мужчина словно прирос к асфальту. Подойти было страшно, как будто тот, как мираж, мог рассеяться. Он просто стоял и смотрел на него, как смотрят на объекты инопланетного происхождения. Влад Череватый в Питере, ради него… Это звучало как строчка из сказки или как обрывок из сна. Это не могло быть реальным. Но, кажется, было. Почувствовав на себе чей-то взгляд, чернокнижник повернулся, встречаясь взглядом с мужчиной. Он быстро отбросил сигарету и преодолел расстояние между ними. За те несколько секунд, что тот приближался Ларионов умер и воскрес несколько десятков раз. Это было, чёрт возьми, по настоящему. Он разглядывал родное лицо и не понимал, чего хочется больше: съездить по нему кулаком или зацеловать. Влага предательски подступала к глазам. — Почему ты здесь? — тихо спросил он. Череватый выдохнул. Он здесь, потому что сломал свою жизнь и ему больше некуда пойти? Или, наоборот, он сделал шаг вперёд, чтобы наконец-то быть счастливым? Трудно было судить, ведь всё произошло вне зависимости от него. Вернувшись домой после своей выходки, он обнаружил Елену, сидящую в кресле, а на журнальном столике — свой собственный телефон. Осознание пришло мгновенно. — Ты знаешь, — не размениваясь на глупые оправдания, произнёс он. Лена подняла на него глаза, в которых плескалось разочарование, смешанное с плохо скрываемой яростью. Экран телефона, пусть и вдребезги разбитый, продолжал гореть, демонстрируя открытую переписку. — Да, Влад, я знаю, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Я знаю, что ты мне врал. Я знаю, что ты мне изменяешь. И я знаю…с кем. Она взглядом указала на телефон. — Спасибо, что оставил улики прямо перед моим носом. Неужели ты думал, что я настолько глупая? Влад устало закатил глаза. Сейчас он был совершенно не в том расположении духа, чтобы выяснять отношения и пытаться сохранить семью. Сейчас хотелось всё сжечь к чертям. И лучшим вариантом было дать им обоим успокоиться, а только потом разговаривать об этом, но едва ли обиженную женщину можно в этом убедить. Оставалось только принять правила игры. — Что ты хочешь мне сказать? Елена горько усмехнулась. — Я хочу знать, стоило ли это того? Стоил ли… — она запнулась, избегая произносить имя, — он нашей жизни? — Лен, мы… — попытался начать чернокнижник, но его тут же перебили. — Не нужно, — повысила голос она, поднимая руку. — Не нужно оправданий, не нужно лжи. Я видела переписку. Я видела фотографии. Я видела всё! Я просто хочу знать, почему?! Зачем тебе это было нужно?! Я что, была недостаточно хороша?! Тебе не хватало внимания?! Или, может быть, любви?! Теперь она уже кричала. — Ответь мне, Влад! Пожалуйста! Просто скажи, почему?! Лена залилась истерическим смехом, вперемешку со слезами, и вскочила с кресла, вплотную подходя к мужу. Красные от слёз глаза смотрели с ненавистью. И это было заслуженно. — Почему ты выбрал его?! — вскрикнула она, ударяя ладонями о его грудь. — Чем я хуже?! Череватый стиснул зубы, перехватывая её за запястья. — Поверь мне, я очень хотел, чтобы это была ты, — зашипел он. — И, к твоему сведению, я выбрал тебя. — Очень хотел, чтобы это была я? — фыркнула женщина, вырывая запястья из его хватки. — Да как ты смеешь? Ты смешал наш брак с дерьмом, а теперь говоришь это?! Влад молчал. С минуту супруга смотрела на его каменное лицо, а по её щекам текли слёзы. — Хорошо, — наконец сказала она, всё ещё смеясь. — Хорошо. Раз ты выбрал меня, объясни мне вот что: как можно любить двух людей одновременно? Как любить женщину и мужчину? Это противоестественно. Это больно. И мне нужно знать, как ты это делал. Ты делил свою любовь на части? Или ты просто врал нам обоим? И ещё, как долго это продолжается? Это же не месяц, не два, ведь так? Это же тянется годами, я уверена. И все эти годы я жила в неведении, думая, что у меня идеальная семья. Боже мой, как же я была слепа! Он вновь стиснул зубы. Как же всё это ему сейчас было нахуй не нужно. Он и так чувствовал себя куском дерьма, а тут ещё жена со своей истерикой. Да, он это заслужил. Но сейчас, как никогда ранее, он понимал, почему всё это происходило в его жизни. Почему у него получилось испытывать те чувства, которые он некогда испытывал к ней, к другому человеку. Теперь он действительно понимал, смотря на заплаканную Лену. Он физически не мог выносить её слёз, её криков, даже прикосновения заставлял себя терпеть, лишь до боли сжимая кулаки и зубы. Он делил с ней постель лишь ради мнимого обязательства, и из года в год всё становилось ещё более призрачным, что он в конце концов переехал в отдельную комнату. Это был первый звоночек, который он проебал. И далеко не последний. Их было множество. Сейчас он понимал, что перестал любить её уже давно, настолько давно, что не мог сказать, в какой момент это произошло. Хотя, дело, в общем-то, не в ней. Она никогда не относилась к нему плохо, наоборот, любила его так, как он никогда не заслуживал, но даже этого было недостаточно, потому что дело было в нём. Он хотел другого. Другой жизни, другой любви, другого человека. Сложно сказать, был ли он таким всегда, а если не был, возможно ли человеку сменить ориентацию, но сейчас это уже не так важно, важно лишь то, что наконец приходило осознание. То осознание, от которого он бежал долгие четыре года, то, что ненавидел в себе, то, что пытался подавлять. Теперь оставалось только принять это. — Ты права, — холодно констатировал он, — невозможно любить и мужчину, и женщину. И, набрав побольше воздуха в лёгкие, выдавил из себя: — По всей видимости, я — пидорас, если тебе от этого легче. Лена оставила хлёсткую пощёчину на его лице, и в следующую секунду он схватил её за горло, наклоняясь к уху. Он действительно хотел побыстрее закончить эту раздражающую ссору. — Послушай, милочка, — прорычал он, — ты можешь со мной развестись, я не буду препятствовать, но подумай о том, что бизнес и всё имущество оформлено на меня. Льва тоже по умолчанию оставят со мной. Ты без гроша за душой в чужой стране. У тебя отберут ребёнка. Подумай очень хорошо, прежде чем принимать импульсивные решения. И с этими словами отпустил супругу и, одарив её горящим взглядом, направился к себе. Когда-то он любил её. Или, по крайней мере, думал, что любил. Но, хотя бы не ненавидел. Но сейчас чувствовал лишь ненависть. Хотя, наверное, это эгоистично, и ему стоило падать ей в ноги, вымаливать прощение, а никак не добавлять новой боли. Но он так устал, устал играть в счастливую семью, устал притворяться кем-то другим, устал быть хорошим. Он, был мерзавцем, и давно понял это про себя, и скрывать это становилось совсем невыносимым. И на самом деле он не знал, кого он ненавидит больше: себя или её. Но он так устал, что хотелось просто сбежать подальше от этого всего. Не хотелось копаться в себе и разбираться. Он и так многое осознал, хватит на сегодня. Хотелось просто покоя. И лишь бесовской голос в голове разрезал повисшую тишину: — Она никуда не уйдёт. Но на это было уже наплевать, она вольна делать то, что хочет. Действительно важным человеком был тот, кто сейчас со всем непониманием смотрел на него из под ресниц. Влад вновь заглянул в помутневшие от слёз глаза. Эти слёзы не отталкивали. Эти слёзы резали тупым ножом по сердцу. — Я такой мудак, — едва слышно сказал он. — Мне понадобилось четыре ёбаных года, чтобы наконец понять, что ты единственное, что мне было нужно. Я пиздец как поздно скажу это, но бля… На самом деле, я вообще не умею это говорить, но я люблю тебя. Хочу, чтоб ты просто знал это. И пойму, если тебе это уже не нужно. Илья закусил губу, в упор разглядывая чужое лицо, и, спустя минуту, наконец фыркнул, закатывая глаза: — Ты — долбоёб. И, обхватив его за запястье, потянул за собой.