Кнут и пряник

Илья вёл автомобиль, игнорируя все вопросы Влада о том, куда они направляются. Ему необходимо было почувствовать его всеми возможными способами. Просто убедиться в том, что это всё реально. Что он не сошёл с ума и не лежит где-то на койке в психушке, пуская слюни. Всё так же ничего не объясняя, он припарковал машину у первого попавшегося отеля. Быстро снял номер, даже не замечая того, что девушка за администраторской стойкой втюхала ему полулюкс. Плевать. Лишь бы только убедиться, что он не поехал кукухой. Что человек рядом реален. Только это сейчас было важно. Лифт. Ключ-карта. Хлопок двери. И Череватый, смотрящий на него полным непонимания взглядом. — Что, блять, с тобой такое? Ларионов не ответил на заданный вопрос, только с жадностью впился в чужие губы, обхватывая чернокнижника за воротник пальто, не давая тем самым ни малейшей возможности отстраниться. Наверное, он и в прямь сошёл с ума, ведь казалось, отпусти он его, и тот растает. Будто только он один удерживает его в этом мире. И если ему предстоит всю жизнь простоять вот так, прижимаясь губами к чужим, — он не против. Влад, признаться, был конкретно в ахуе. Он впервые в жизни видел мужчину таким. Тот был похож на изголодавшегося зверя, набрасывающегося на свою добычу, и это было не в его стиле. Обычно, наоборот, тот был покладистым, принимающим правила игры, но сейчас было иначе. Именно он задавал эти правила. Хотя нет, не правила — правило. Не отпускать. — Скажи, — выдохнул Илья между поцелуями, — скажи, что ты не глюк. Дымка желания между ними тут же рассеялась. Череватый с усилием оттолкнул его от себя и, вгляделся в расширенные зрачки, к которым вот-вот подступят слёзы, с явным беспокойством. Ларионов выглядел совершенно дезориентированным и, казалось, действительно не до конца понимал, что происходит. Он до побледневших костяшек сжал ворот чужого пальто и потянулся за новым поцелуем с таким отчаянием, будто за окном конец света и у них остался лишь один этот миг. Хотя, кто знает? Может, так оно и было? Вот только Влад, наверное, впервые в жизни был не готов принимать все эти ласки. Такое поведение Ильи было действительно странным. Складывалось впечатление, что он пытается надышаться перед смертью. — Да что с тобой? Ларионов судорожно замотал головой, стараясь вновь притянуть его к себе, но колдун с силой сжал его плечи, не давая двинуться с места. — Пожалуйста, — снова дёрнулся он, — мне кажется, что ты вот-вот исчезнешь. Чернокнижник посмотрел на него каким-то странным взглядом, наконец отпуская подрагивающие плечи, и Илья мог поклясться, что впервые в жизни видел в его глазах искреннее беспокойство. И то, что тот так вообще умеет, было открытием спустя целых четыре года. Но даже это отходило на второй план, затмеваемое желанием касаться, чувствовать, раствориться в другом человеке. — Поцелуй меня, — едва не задыхаясь прошептал он. — Блять, просто… пожалуйста. Не дожидаясь ответа, он вновь потянулся к губам, в этот раз более нежно, чем в первый, лишь слегка касаясь, ища подтверждения своей реальности в ответном тепле. Руки скользнули под пальто Влада, обнимая его за талию, на что тот в ответ запустил пальцы в волосы, слегка оттягивая их, дав тем самым слабину. И стоило лишь на секунду забыться, как вся их одежда полетела на пол. Ведущий толкнул их обоих на постель, проходясь губами по шее и груди, а руки сами собой расстёгивали пряжку чужого ремня, надеясь, что этот самый ремень снова оставит кровоподтёки на его нежной коже. Но не тут-то было. — Стой, — хрипло отозвался Череватый, перехватывая чужие запястья. — Подожди. Он непонимающе уставился на экстрасенса, его грудная клетка тяжело поднималась. — Стой, — вновь выдохнул тот, притягивая его руки к себе и оставляя на костяшках невесомый поцелуй. — Я не глюк и никуда не исчезну, не спеши. Ларионов вздрогнул, непривыкший к такой нежности. Он внимательно изучил лицо напротив, но так и не смог там прочитать ни единой эмоции, хотя их там было множество. Такого Влада он ещё не видел. Это было что-то новое, что-то странное. И это новое и странное отдавалось тупой болью в груди. — Я точно не сплю? — прохрипел он. Чернокнижник лишь коротко улыбнулся ему, проходясь кончиками пальцев по талии, оставляя за собой след из подступивших мурашек, и аккуратно, как никогда ранее, перевернул их, оказываясь сверху. И это ощущение колдуна сверху было каким-то новым. Не как раньше. Больше не чувствовался тот самый контроль, переходящий всецело в его руки. Это было что-то другое. Не на физическом уровне. На ментальном, психологическом, подсознательном. Казалось, это наконец была любовь. Череватый с таким трепетом избавил его от брюк, как будто бы боясь сделать хотя бы одно резкое движение. И это было на него не похоже. Совершенно на него не похоже. Опять это странное беспокойство, хотя о чём, казалось бы, можно беспокоиться, когда они тут, вдвоём? Разве нужно что-то большее? Но, всё-таки кое-что было нужно. — Прости меня, — едва слышно произнёс он, когда его губы сомкнулись на головке. Он позволил члену проскользнуть внутрь, но не слишком глубоко, делая медленные, поступательные движения головой, обхватывая ладонью у основания и снова выпуская орган изо рта. — Я был таким придурком, — вновь прошептал он, проходясь языком по всей длине и позволяя Илье млеть под его прикосновениями, выгибаясь навстречу. Никогда. Никогда ранее он не касался его ртом. Ларионов считал, что это всецело его роль в постели: ублажать, подчиняться, отдавать. Считал, что так и надо, что это правильно, и не слишком-то заморачивался по этому поводу. Ему, наоборот, это нравилось. Но, всё же он считал, что у них не может быть по-другому, просто не может быть. Тогда, что происходит? Что происходит? Происходит наконец-то понимание, принятие. На самом деле, вся эта грубость была хоть и горяча до безумия, но всё же она была вызвана травмой Влада, которую он умело, весьма умело прятал за доминантностью. Он боялся открыть свои чувства Илье, понимая, что тогда придётся открыть их и самому себе. Боялся сделать что-то «гейское», ведь тогда все его внутренние устои полетели бы к чертям. Когда он подавлял, хотя нет, правильнее слово тут будет — унижал мужчину, ему казалось, что у него есть контроль над ситуацией, над самим собой. А по факту, он был просто мудаком, который годами смешивал любимого человека с грязью. И едва ли за один вечер он сможет исправить всё, что натворил, залечить все раны и вымолить прощения за все свои поступки, но может хотя бы попытаться быть честным. Иначе, зачем он здесь? — Я люблю тебя, — сказал он и в следующую секунду позволил стволу скользнуть в самое горло. Илья вымученно застонал, натягивая на лицо подушку. Теряясь от совершенно новых, космических ощущений, он обхватил чернокнижника за затылок и подался бёдрами вперёд. Тот продолжал двигаться медленно, чувственно, но невероятно глубоко, с молчаливой просьбой доверять ему, принять его любовь, до тех пор, пока ведущий не выгнулся от подступившего оргазма, с протяжным стоном и не обмяк на постели, растекаясь внутри вязкой жидкостью. Череватый отстранился, тяжело дыша и сглатывая семя, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на Ларионова так, будто одним своим взглядом пытался передать все те чувства, что долгих четыре года скрывал от них обоих. И, кажется, сам потерялся в этом взгляде, впервые за столько лет позволяя себе не просто смотреть, а позволяя себе наконец увидеть. Увидеть любовь в глазах человека напротив. И знать, что в его собственных тоже отражается именно она. — Ты можешь перестать так на меня смотреть? Ведущий готов был поклясться, что действительно, впервые за столько лет чёрные омуты смотрели искренне, не прикрывая чувств. За этот взгляд можно было и душу продать, не меньше. И от этих эмоций, от этого нового Влада хотелось разреветься, как девчонка, и слёзы действительно ручейками побежали по щекам. Он сегодня так много плачет. Но это впервые за долгое время слёзы радости. Хотелось бы, чтобы так и оставалось всегда. — Не могу, — тихо ответил экстрасенс. — Мне нравится на тебя так смотреть. Илья закусил губу, всё ещё пребывая в шоке от этой новой стороны Влада Череватого. Это было то, чего он так долго ждал и чего даже не надеялся получить. Если бы было возможно, от этих ощущений он бы рассыпался пеплом. Это невозможно описать словами, настолько это было странно и восхитительно одновременно. Потому что Влад, тот самый Влад, что превращал их отношения почти что в пытку, сейчас смотрел на него, как на драгоценность. Это явно вызывало ощущения разной полярности: От недоверия до блаженства. От боли до счастья. — Мне иногда кажется, — тихо сказал он, — что ты применяешь ко мне метод кнута и пряника… Чернокнижник прекрасно понял, о чём тот говорит, и горечь сама собой подступила к горлу. Так оно и было. Он то отталкивал, то снова возвращался, даря уйму эмоций. Он этими перепадами буквально привязал к себе мужчину. И это была больная привязанность. Может, тот и думал, что это любовь, может, когда-то это она и была, может, она есть и сейчас, но ему пришлось выстрадать её себе. А ему хотелось, чтобы он смог полюбить по-настоящему, без боли, которая стала его личным наркотиком. Конечно, не сейчас. Но может, когда-нибудь. — И что, по-твоему, было в этот раз? — Пряник, — пожав плечами ответил Ларионов. — Сегодня определённо он. *** Ночь опустилась на город на Неве. Илья устроился на плече Влада, вырисовывая круговые узоры у него на груди, и разомлел в тёплых, родных объятиях настолько, что не хотелось даже говорить. Хотелось раствориться в этой приятной полудрёме и остаться вот так лежать до конца их жизней и дальше, на все жизни вперёд. Но были ли у них эти жизни? Была ли хоть одна? — Сезон скоро заканчивается, — тихо произнёс Череватый, заставляя его вздрогнуть, а желудок завязаться тянущим узлом. — Даже если проиграю, вряд ли пойду ещё раз. Не хочу становиться вторым Сашей Шепсом с короной, что уже вросла в голову до гниющих ран. Ларионов посмотрел на него, закусив щёку изнутри. Зачем он это говорит? Зачем портит единственный вечер, когда всё было хорошо? Или не было? Но нет, было же, действительно было. Он это чувствовал. Тогда зачем он снова всё ломает? Что вообще, чёрт возьми, творится в голове у Влада Череватого? Нехотя выпутавшись из объятий, он уселся на кровати, скрестив ноги, и посмотрел на экстрасенса. — И что? Мы же на этом не заканчиваемся. Мы могли бы так же видеться… — начал он, но Влад сразу же его перебил. — Ты же сам говорил, что тебе надоело прятаться. — Да, — протянул мужчина, — но какой у нас выбор? Чернокнижник посмотрел на него тяжёлым, расстроенным взглядом, и он понял, всё без слов, тут же заявляя: — Нет, Влад, нет. Потерять тебя я не готов. Просто… нет. — Блять, — выдохнул тот, поднимаясь с глухим стоном, — я причинил тебе столько боли, что даже не могу быть уверен, что твои чувства — не проявление стокгольмского синдрома. Что тут можно потерять? Ларионов сначала даже не понял, что тот серьёзно. Он понимал, что можно сомневаться в чувствах, но как можно сомневаться в его чувствах, он не понимал абсолютно. Разве все эти годы он не давал понять, что готов буквально на всё? Готов был даже потерять себя, свою гордость, свою жизнь, но только не эти отношения. Но Череватый говорил серьёзно. Вот опять начинается какая-то хуйня, и он на подсознательном уровне снова готов был за него цепляться, лишь бы тот не уходил. Лишь бы просто оставался рядом. И он даже не рассматривал возможность отпустить, потому что это равносильно самоубийству. Ведущий обхватил его руку и заглянул в глаза. — Я уверен, — отрезал он. — Я в этом уверен. И мне есть что терять. Ты буквально, блять, самое важное в моей жизни. Влад крепко сжал его ладонь в своей. Конечно, он был уверен. Человек, у которого есть проблема, никогда эту проблему не замечает в себе, разве это новость? Конечно, нет. Это непреложная истина, которую знают даже дети. И это ещё раз доказывало, что он прав в своих догадках. — А я вот не уверен, — честно признался он. — Ты так привык к этой боли, к этим качелям, что я боюсь, как бы ты не перепутал это с любовью. Илья покачал головой и притянул руку к своему лицу, прижавшись к ней щекой. — Мне было больно не от тебя, Влад, а от непонимания, — выдохнул он. — От твоей закрытости, от твоих резких переходов от нежности к холоду. От наших отношений — да. Но от тебя, от любви к тебе — никогда. Череватый молчал, глядя куда-то в сторону. А потом, не говоря ни слова, поднялся с кровати и быстро натянул на себя одежду. Это он и хотел услышать. Эти отношения так долго дарили мужчине одну боль, что, действительно, признаком раскаяния будет дать ему уйти. Или оттолкнуть самостоятельно, если он не захочет. Сколько можно причинять боль людям, которые его любят? Больше точно было нельзя. Поэтому он должен уйти. И как бы ни хотелось остаться, он должен это сделать. Должен положить конец этому круговороту страданий. Ведущий наблюдал за тем, как тот в спешке собирается, и чувствовал, как собственное сердце сжимается, готовое вот-вот разорваться на кусочки, а розовые очки лопаются. Стоит только поверить, что у них есть шанс, чернокнижник раз за разом спускает его в унитаз. А он, как еблан каждый раз верит в лучшее, но в итоге получает только новую боль. Зачем он вообще приехал? Для чего признался, если всё равно собирался уходить? Извечный вопрос «зачем?», только вот ответа ещё никогда не находилось. — Просто возьмёшь и свалишь? — фыркнул Ларионов. — На кой чёрт тогда это вообще всё было? — Хотел извиниться. Илья сухо рассмеялся. — Извинился? — Прости. — Прощаю. И он действительно прощал. Всегда прощал. Всегда сквозь боль, вечными авансами, но прощал. — И что, это всё? Берёшь и оставляешь нас в прошлом? — выдавил он. — Сейчас да. Тебе это нужно. Но если всё-таки есть судьба, и если ты не передумаешь, мы найдём друг друга. Пусть не скоро. Пусть пройдут месяцы. А может, и годы. Если мы должны встретиться, мы встретимся. Так или иначе. Если нет, значит, нет. И, посмотрев на него ещё раз, он вышел за дверь, стирая большими пальцами подступившие слёзы. — Нет, Влад, — рассмеялся в пустоту мужчина, — вот это был самый настоящий кнут.