Кнут и пряник

Врал ли Влад, когда говорил, что у них есть шанс? Нет, он не врал. По крайней мере, в тот момент его окрылённое свободой и переполненное чувствами сердце верило в это самым наивным образом. В это верила его прокажённая, заляпанная чернухой душа, когда, закрыв за собой дверь номера в отеле, он, выпотрошенный до последнего сосуда, но впервые по-настоящему счастливый, сполз по стене и разрыдался, как девчонка. Даже его загнанный, ненавидящий всю эту гейскую чушь разум в это верил, когда он садился в «Сапсан» и, глядя в окно на удаляющийся Питер, думал, что однажды, пусть не скоро, но точно когда-нибудь, он сюда вернётся и наконец позволит себе просто быть на своём месте. Он не врал. На самом деле, нет. Он мечтал об этом. Красивое слово — «мечты», однако. Оно, как розовые облака грёз, на которые ты поднимаешься с немыслимой скоростью. Они высоко, выше, чем летает любая птица, но тебе легко — ты просто летишь им навстречу и чувствуешь только счастье. Воздух на этих облаках пахнет вишней и летним вечером, а на сознание он действует расслабляюще, как хороший косячок. Он заставляет забывать обо всех проблемах, страхах, а иногда и обо всей жизни там, внизу. И ты паришь в этой лёгкости, в этом прекрасном сновидении, в котором между тобой и твоей мечтой расстояние всего лишь в вытянутую руку. И ты медленно, с широкой улыбкой на лице, влечёшься к ней, но тебе каждый раз не хватает всего лишь дюйма, чтобы ухватиться. И ты пытаешься вновь, ещё и ещё, но она — твоя мечта — будто ускользает дальше, раз за разом, стоит тебе к ней только потянуться, и замирает, когда замираешь и ты. И когда ты начинаешь это понимать, думать, анализировать, пытаться рассуждать — ты падаешь. Резко вниз, с огромной высоты. Долго, мучительно долго. И ты всё летишь, набирая скорость с каждой секундой. Наваждение спадает, разум возвращается в норму, а на смену благоговению приходит паника. И ты кричишь. Кричишь во всё горло, надрывая связки, моля то розовое облачко снова пригреть тебя в своём коконе. Но оно тебя не слышит. Оно тебя отпустило. И ты наконец бьёшься о землю. Больно, раздираешь ладони об асфальт, втягиваешь в надорванные лёгкие запах пыли и тихо, беззвучно скулишь. Ты лежишь так долго, практически вечность, пока мимо тебя бежит жизнь, а кто-то даже несколько раз настойчиво зовёт тебя по имени. Но это уже не имеет смысла, ведь тебе кажется, что ты умираешь. Кажется, что вот-вот и мир сомкнётся в пустоту, и тебя просто отрубит от реальности. Но этого всё никак не происходит. Секунды тянутся тягучей патокой, и тебе ничего не остаётся, кроме как пойти на зов. Ты встаёшь, и мир вокруг приобретает очертания. Грубые, холодные, совершенно чуждые тебе ландшафты. Но это твоя реальность. Не мечты, не грёзы и надежды. Это то, что есть на самом деле. Это тот самый дюйм, которого тебе не хватило, чтобы ухватиться за хвост птицы-счастья. Это твоя жизнь. Здесь не пахнет вишней и свободой, но пахнет домом, свежим ремонтом и кофе. И это честно. Но больно. Ты возвращаешься. Череватый неуверенно моргнул, и странное, трассовое состояние постепенно отпускало его. Оглядевшись, он осознал, что находится дома, хотя, казалось, только несколько минут назад он, весь взвинченный, в непонятных, растерянных, но тёплых чувствах, садился в поезд и едва ли задумывался о том, что он увозит его обратно. Увозит не в светлое будущее, а в устоявшееся, осточертевшее настоящее. В Москву. Домой. К семье. В жизнь, которой наплевать на его глубочайшие чувства, которые он наконец-то принял. Конечно, жизни на это наплевать, ведь он уже выстроил её определённым образом. И, конечно, от каких-то там его надежд и глупых мечтаний она не перестроится в одночасье. Так бывает только в красивых романах, где влюблённые вопреки всему находят друг друга, и мира вокруг них не существует. Но они, блять, не в романе. Даже не в грёбаной мелодраме. Это жизнь, настоящая, суровая реальность. Он стоял вот так, застопорившись, прислонившись к косяку собственного дома, сняв только один ботинок, уже довольно долго. Конечно, это светлое «когда-нибудь» он себе просто выдумал. В момент эйфории, без оглядки, просто сделал то, чего больше всего на свете хотел. И этим самым сделал себя самым огромным пиздаболом и подлецом, ведь он снова дома, а его жена привычно встречает его, прислонившись плечом к стене. И это и есть его жизнь. Она не изменилась с того скандала и не изменилась даже после импульсивного признания. Даже если изменился он, жизнь осталась прежней. И это больно. Лена, внимательно изучающая его, выглядела на удивление… собой. На ней был лёгкий макияж, красивая укладка и идеально выглаженный брючный костюм. Она выглядела вполне бодрой и смотрела на Влада, будто ничего и не было. Будто бы у них не состоялся разговор, проложивший между ними ледяную пропасть. Будто она не знала, где, а главное — с кем он был, пока она оставалась дома с мыслями о треснувшем по швам браке. Будто ей и вовсе не было больно. И её внешняя невозмутимость и спокойствие во взгляде никак не получалось вписать в их ситуацию. Она была не из тех женщин, которые стали бы скрывать свои чувства. Она никогда бы не смогла проглотить такое предательство. Сохранить брак, ради брака — вполне вероятно, но играть в «ничего не было» — никогда. Её язык — в первую очередь эмоции. Будь то скандал или показательная ненависть — это всё про неё. А то, насколько сейчас она выглядела собранной и беспечной, признаться, приводило в ступор. Череватому, наверное, даже хотелось скандала. Хотелось из-за всех сил держаться за то, что он сказал Илье. Было бы легче, если бы Лена лила на него сейчас ушат помоев, а он бы огрызался ей в ответ. Чего-то подобного он ждал. Резко негативной позиции с её стороны, чтобы снова не наступить на те же грабли, иметь возможность держаться за чувства, а не за изживший себя брак. Говоря проще, он надеялся, что Лена первым делом заведёт разговор, если не о разводе, то о гостевом браке, ради сына и своего собственного имиджа жены экстрасенса. И, зная её, он был просто свято уверен, что этот разговор она начнёт незамедлительно, стоит ему только переступить порог, с пощёчиной и бранью. Как положено. Но даже не рассматривал сценарии, где она молчит и мило улыбается. И ему определённо стоило в таком случае поднять эту тему самостоятельно, но он молчал. Он всё ещё был трусом. Возможно, заряд смелости, которую он копил годами (!), растратился на поездку в Питер и все те слова, что он произносил будто бы в бреду. Да, наверное, это так, ведь язык буквально не поворачивался начать, а мозг предательски подкидывал мысли, что, может, оно и к лучшему. Это же семья. Стабильность. И именно об эту стабильность сейчас он и все его мечты разбивались с хрустом костей. — Куда-то собираешься? — напряжённо спросил Влад, неопределённо окинув рукой наряд жены и стряхивая с себя верхнюю одежду. — Собиралась съездить поужинать, — простодушно ответила Елена. — Не знала, когда ты вернёшься, поэтому оставила Льва няне и решила устроить себе приятный вечер. Но раз ты уже… закончил свои дела, мы могли бы поужинать вместе. У нас были непростые несколько недель, да? И в этот момент, конечно, ему бы стоило сказать «нет», стоило дать понять, что у них нет совершенно никакого будущего, что он дал обещание — Илье, себе, но: «Стабильность, — снова промелькнуло в голове. — Семья. Сын», — и вся уверенность, вся честность, которой он так гордился в тот момент, разбивались тоже. «Нет, — умолял он себя, — скажи ей «нет». Вы же оба знаете, что этот брак — лишь на бумаге. Никакого «и умерли они в один день» у вас не будет. Ты её не любишь. Лена его не заменит. Скажи ей «нет».» «Семья, — снова кричал мозг. — Стабильность. Безопасность». «Ты снова его предаёшь. Ты его, блять, убиваешь». «Репутация». «Безопасность». «Традиции». «Так положено». Снова на любимые грабли. Рукояткой промеж глаз, до наливающегося кровью синяка. До боли в каждой клеточке тела от собственного бессилия перед лицом чего-то привычного, устоявшегося. Всё началось по новой. Сердце, колотящееся в висках, он вырывал до боли из собственной груди, признавая, что ни черта на самом деле его слова не значили. Он соврал им обоим. В который грёбаный раз. Он трус и предатель. Не только для Ильи, для самого себя, безусловно, тоже, но перспектива остаться в привычной, безопасной обстановке была в крайней степени ненавистна, но понятна. Он делал это всегда. И, вероятно, вопреки всему своему естеству — сделает это и сейчас. Почему? Да потому что он приехал с самой периферии, в жизнь, которую никогда не знал, и не был к ней готов, даже когда она начала прощаться вокруг него. Он чувствовал, определённо чувствовал все то, о чём говорил Илье. Но что такое чувства? Они всего-лишь отражение наших эмоций, неосязаемые и слишком странные, конкретно для их ситуации. Он едва ли думал когда-то, что сможет полюбить мужчину, отрицал эти чувства вплоть до нервного истощения и срыва. Но даже их признание ничего не изменило. У него, как у нормального человека, есть жена. С ней можно выйти в свет и это будет понятно и правильно, ведь они мужчина и женщина и у них брак. А Илья? Что он может с ним? Вечно прятаться по отелям и зажимать друг друга в тёмных углах? Разве этого стоит семья? Может, сердцем он и считал, что — да, но мозг это категорически не мог принять. И кого ебёт, что он там чувствует на самом деле? А Лена, будто бы подсознательно понимала, как именно себя вести, чтобы он сдался даже перед самим собой, не предприняв даже попытки к бою. И, конечно, было в этом что-то омерзительное, в её молчаливом принятии и игнорировании того факта, что она уже давно не та самая, от которой бабочки в животе. Но этим она протягивала ему соломинку под названием «стабильность», и Череватому ничего не оставалось, кроме как схватиться за неё. Потому что он — ёбанная размазня. — Да, — глухо ответил он, сдаваясь. — Конечно. Поужинаем вместе. — Хорошо, — улыбнулась Елена. — Собирайся и поехали. И, кивнув, Влад отправился выполнять отданный ему приказ. Он на автомате брёл в ванную, так же на автомате стягивал с себя одежду, которая ещё пахла его духами, и от этого хотелось волком выть до сорванных связок, чтобы дать этой боли выход. Казалось, что лучше бы он умер прямо сейчас, упал бы без чувств, и всё закончилось, не пришлось бы лгать, причинять боль всем вокруг и жить, зная, какой же он, блять, мудак. Но это было бы слишком легко, слишком незаслуженно и, конечно, неосуществимо. Несмотря на нечеловеческую боль, на рассыпающиеся на части кости и внутренности, которые он вот-вот и выблюет, всё это не приближало его к смерти ни на миг, потому что он всё ещё в реальной жизни, не герой литературной драмы, где сердце может разорваться от любви. Он жив, и его сердце бьётся безостановочно, не взирая на всю ту грязь, которую он творил и продолжает творить. Выкрутив вентиль на максимум, он даже не замечал, что на него лился градом кипяток. Он просто стоял под струями, а в голове звучал вопрос: «Что ты, блять, делаешь?!» — и тут же затмевался другими, ещё более болезненными мыслями: «Семья. Стабильность». Семья — это замечательно, стабильность — тоже. Он стремился к этому всю свою жизнь, возносил эти ценности в центр своего мира, и куда его это привело? В ёбаную кабалу. Ему вся эта красивая картинка из рекламы майонеза нахер не сдалась, а сдался лишь один, такой же больной им человек. Но, как всегда, по самым уёбищным канонам, он ломал душу им обоим, но возвращался в семью. Думал, мечтал, что этот порочный круг наконец-то порван, но, конечно же, блять, нет. Конечно же, он не перестроит свою жизнь, даже если Ларионов ему нужен до последнего атома в теле. Это чистый садизм с его стороны, да и мазохизм тоже. Но что он может сделать, если он просто уёбищная тряпка, и ему легче уничтожить их обоих, чем выйти из своей зоны комфорта? Ничего он не может сделать. И никогда не мог. И только как тварь последняя поступил, давая ложную надежду. В сотый, сука, раз. До скрипа сжав зубы, он впечатал кулак во мраморную плитку, которую выбирала та, с которой у них совместный брак и пусть не светлое, но вполне понятное будущее. И поебать, что смерть для него сейчас лучше, чем ещё один день с ней. Они же семья. Он и Лена. У них сын, быт, собака. А с Ильёй у них химия, больная привязанность и пачка сигарет на двоих. Маловато для того, чтобы отказаться от всей своей жизни. А может, совсем нет? Может, это как раз то, что нужно, но он отчаянно не хотел об этом думать. Удар. Ещё один. Рубиновая кровь смешивалась с водой, стекая замысловатыми разводами в водосток. Кожа на костяшках пальцев содрана, раны начинали пульсировать и жечь, но он даже рад этому. Он знал, что заслуживает ещё большей боли и остервенело продолжал лупить стену, до тех пор, пока его руки не превратились в мясо. Он выл, протяжно, как умирающий в одиночестве волк, отбившийся от стаи. Долго, до тех пор, пока вода из кипятка не превратилась в ледяную. Как во сне, он промыл рану и выскользнул из кабины, наскоро вытираясь полотенцем и завязывая его на талии, просто по привычке. Пару минут даже просушил волосы феном, чтобы выглядеть хоть сколько-то собранным, просто потому что так надо. Он вышел из ванной в состоянии, близком к коматозному. Подойдя к шкафу, натянул первый попавшийся костюм и, не глядя на себя в зеркало, спустился вниз, где его уже ждала, полностью готовая к совместному вечеру, жена. Он не сказал ей ни слова: ни сейчас, ни по дороге к ресторану, ни сидя за столиком и на автомате накручивая на вилку пасту. И, судя по всему, Лена была намерена всё взять в свои руки. Отодвинув свой салат подальше, она скользнула взглядом по мужу и, притворно-рассеянно, произнесла: — Хочешь о чём-нибудь поговорить? Внутри у Влада от этого вопроса всё закровоточило с новой силой. Он многое хотел ей сказать, так многое прояснить, рассказать ей о каждом мгновении, когда он всё сильнее и сильнее влюблялся в ведущего проекта, хотел дать понять, что он, уже давно и, вероятно, навсегда — центр его вселенной, но не мог. Хотя, она и так это, конечно же, знала. Но почему-то не хотела этого принимать. А повторить такое дважды у него не хватит мужества. — А ты? — наконец выдавил из себя он. — Да, я хочу. Если ты не будешь на меня… вымещать свою агрессию, как тогда, — медленно произнесла женщина и, дождавшись, когда муж кивнёт ей, продолжила: — У нас семья, Влад. Брак. На самом деле, хороший, многолетний брак. Я понимаю, что от этого можно устать, можно захотеть найти себе какое-то… увлечение, но куда сложнее, Влад, не искать что-то новое, а сохранить старое. «Он не увлечение, — хотел сказать Влад. — Он в каждой моей мысли, в каждой клеточке тела. Только, сука, он! Он единственный, с кем я хочу засыпать и просыпаться, он единственный, с кем я вижу себя счастливым. Зачем ты заводишь этот разговор, если видишь, что никому другому, никому, только ему одному я готов сказать «люблю»? Зачем ты меня вынуждаешь снова сдаться, убить нас обоих, растоптать все надежды? Почему смотришь на меня так внимательно, но не можешь прочитать всей этой ёбаной бури в моих глазах? Нет, дорогая, ты можешь. Ты просто старательно этого не замечаешь. Но почему? Где твоя гордость, Лена? Зачем тебе такой я, который никогда больше не сможет посмотреть на тебя с любовью? Зачем ты требуешь от меня то, чего я не могу дать? Ты же знаешь, я сдамся, в который раз сдамся, потому что я трус! Зачем тебе трус? Зачем тебе это? Зачем, Лена?» Он хотел на самой, что ни на есть честности, выложить ей всё, но, конечно же, не сделал этого. Потому что не мог. Просто не мог. Поэтому только сухо бросил, утыкаясь глазами в тарелку: — Я тоже понимаю это, — «Я понимаю это! Понимаю, душа моя, но что я могу сделать, если я этого не могу тебе дать? Не могу тебе дать брак, которого ты заслуживаешь, не могу дать тебе любовь, которую ты хочешь. Я тебя не люблю. Я хотел бы тебя любить, я столько раз выбирал тебя, но так и не смог себя заставить. Я с каждым днём тебя всё сильнее ненавижу. Нет, конечно, ты в этом не виновата. Но я не могу иначе. Я ненавижу тебя за то, что ты не он, ненавижу за то, что у тебя не его парфюм, не его руки, не его ебучие, восхитительно красивые глаза. Я люблю эти глаза, Лена. И ничего не могу с этим поделать. Твои глаза тоже очень красивые. Когда-то, очень давно, я тонул в них. Тонул и хотел тонуть. Но больше нет. Я больше этого не хочу. Я не хочу тебя. Не потому что ты плохая или наш брак был плох, нет. Ты не виновата. Никто не виноват. Даже я. Я просто не мог, физически не мог от него отделаться. Он — как воздух, как ебучий кислород, без которого я — труп. Я клянусь, я пытался научиться снова дышать тобой, но я не могу, не могу не потому, что не хочу, а действительно не могу, моя милая Леночка. Пойми меня, прошу, пойми и прости. И Богом, Дьяволом, всеми божествами тебя молю — отпусти меня! Мне нужен он. Так сука нужен», — снова не сказал, только оставил витать в воздухе. Однако Елена не поняла или не захотела понимать, что он так отчаянно пытался ей дать понять всеми фибрами души, и тихо, почти что с нежностью, произнесла: — Ты мой муж, Влад. Мы семья. Я просто хочу забыть это сложное время и двигаться дальше. Я хочу продолжать жить нашу жизнь, хочу малыша от тебя. Хочу, чтобы между нами больше не было ни единой ссоры, а крики, которые были бы слышны в нашем доме — это крики нашей любви, когда мы будем пытаться сделать новую жизнь. Чернокнижник с огромным усилием поднял голову. Его глаза встретились с глазами жены. И в знакомых зелёных глазах не было ничего. Совершенная пустота. Как будто бы она была роботом, просто андроидом, цель которого — идеальная, в рот её ебать, семья. И плевать ей, какой ценой она это получит. Ведь знает, что получит, потому что он тряпка, чёртов кусок дерьма, опять не может ничего сказать, не может заставить себя выйти из тёплого, нагретого, ебучего, шкафа в пугающую неизвестность. Он же, блять, принял себя, принял таким, какой он есть. Блядским педиком. Но что толку, если всё равно не может ничего сказать, когда она так спокойно говорит, так ласково смотрит, зная, сука, что ломает его по позвоночнику изнутри? И плевать ей на это, а он слабак, позволяет ей это. Потому что так легче. Потому что так привычнее, потому что он всегда так делал. Потому что так, сука, проще, чем просто сказать правду, разрушить и так разобранное на детальки их совместное, пыльное от прошедших лет счастье. Её счастье. Потому что он был счастлив там, в холодной столице, в тесной гостиничной комнатке. Он счастлив с ним. Он понимает это так же хорошо, как собственное имя. Но почему-то молчит. Почему он молчит? Этот вопрос стал лейтмотивом его существования. Почему он продолжает жить в этой привычной, удобной клетке, когда настоящая жизнь, настоящая любовь ждут его там, близко, очень близко, стоило только немного подождать, и всё бы у них было. Всё. То странное, почти что опьянённое состояние, что называют истинной любовью, когда сердца стучат в одном, только вашем ритме. Любовь. Блядская любовь. Она могла бы быть у них. Конечно, могла бы. Она есть. Даже сейчас он чувствует, как через несколько сотен километров их атомы тянутся друг к другу, как кусочки магнитного пазла, пытающиеся, наконец, собраться в картинку. Так почему же он молчит? Он хотел кричать. Хотел вырвать из себя слова, которые душили его. Хотел сказать: «Я не люблю тебя. Будь сильной. Прими это. Я не люблю тебя. Никогда больше не смогу полюбить. Мне жаль, мне очень жаль, но люблю другого. И только его одного. Моё сердце больше не твоё. Оно его, до последнего сосудика, только его. Оно тебе не нужно. Оно бьётся не для тебя. Отпусти меня, прошу, отпусти, я хочу быть с ним. Больше всего на свете я хочу этого. Ненавидь меня, пожалуйста, лучше ненавидь меня, только не убивай. Это ведь убьёт и его тоже. А он — всё, что у меня есть. Я не знаю, кто я без него. И не хочу знать, мне нахуй без него этот мир не нужен. Только он. Не ты. Почему ты этого не видишь?!» Но вместо этого он лишь тихо произнёс: — Я тоже хочу большую семью, — «Ложь. Не хочу. Хотел, правда хотел, но не сейчас. Не с тобой, Лена. Я не отказываюсь от Льва, я не отказываюсь от тебя, я буду вам обязан всем до могильной плиты, но, пожалуйста, пожалуйста, отпусти меня. Позволь мне быть счастливым. Я же живой, блять. Мне больно до опиздинения. Неужели тебе нравится доставлять мне такую боль?», — проглотил он вместе с комом в горле. А женщина только коротко улыбнулась. — Я знаю, что хочешь, — произнесла она. — И я знаю, что каким бы ни был сложным путь, мы придём к этому. Вместе. Как семья. «Нет! — отчаянно, в своём сознании взвыл Влад. — Я не хочу. Не хочу, пойми наконец. Мы не семья, больше нет. Ты же не дура, так почему ты не хочешь это увидеть? Уже столько лет я считаю семьёй другого. Мы не семья. Даже уже не близкие люди. Так зачем ты продолжаешь в это играть? Зачем ты режешь меня на кусочки? Это месть? Это твоя месть? Или твоя издёвка над моей слабостью? Как бы то ни было, молю, не продолжай, ты же знаешь, что я сдамся!» Но он опять не сказал. Только с титаническим усилием отзеркалил улыбку жены, как скелет, обтянутый кожей. И этот скелет прошептал: — Да, Лен. Мы вместе. Череватый буквально наяву слышал, как в крышку его гроба забиваются гвозди, а сердце медленно отмирает, превращаясь в холодный, заледенелый комок. И этому было невозможно противостоять, ведь последний гвоздь был забит, когда Елена так невинно, так естественно произнесла те самые, заветные слова: — Я люблю тебя, Влад. И терять было уже нечего. Он — в дерьме, снова, и на этот раз с головой, без возможности вылезти из этой ямы. Поэтому он набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы на одном дыхании, не оставляя осадка на губах, сказать: — Я тебя тоже. Я тебя тоже…