Любовь приходит дважды

Марго вышла из душа, и облако пара послушно потянулось за ней в холодный коридор, оседая на зеркале в прихожей. Она замерла. Провела ладонью по стеклу, стирая муть, и посмотрела на свое бледное отражение, с капельками воды на ключицах, но взгляд её почти сразу соскользнул на запястье. Золотая нить браслета тускло блеснула в полумраке. Она тянула кожу холодной, честной тяжестью. Марго коснулась металла кончиками пальцев. Красиво. Дорого. Невыносимо громко. Она слишком любила Асю, чтобы не научиться читать её жесты, как открытую книгу. Ася никогда не была человеком широких ювелирных жестов. Она дарила впечатления, смех, дурацкие сувениры с заправок или редкие книги. Золото появилось сейчас не от избытка чувств, а от избытка страха. Это был не подарок, это был якорь. Тяжёлый, блестящий предмет, которым Ася пыталась приковать себя к палубе их общей жизни, пока её собственное сердце уже смывало за борт штормом. «Ты покупаешь мою тишину или свою совесть, Ась?» — подумала Марго, и эта мысль отозвалась тупой болью где-то под рёбрами. Она вошла в спальню. В комнате пахло домом: едва уловимый аромат Асиного парфюма, запах свежего постельного белья и… чего-то чужого. Хвои? Или это просто самовнушение? Марго легла на свою половину, намеренно не касаясь Аси. Та лежала неподвижно, застыв в позе спящего человека, но Марго видела, как напряжена её спина. Дыхание Аси было слишком осознанным, слишком ритмичным, так дышат люди, которые изо всех сил стараются не выдать своего присутствия. — Ты ведь даже не здесь, — прошептала Марго в пустоту потолка. Голос был едва слышным, сухим, как шелест страниц. Перед глазами снова и снова прокручивался вечер в «Матрёшке». Секунда, когда Ася замерла в дверном проёме. Марго тогда почувствовала это физически, как если бы воздух в зале внезапно выкачали насосом. Ася не просто увидела «знакомых». Она столкнулась с чем-то, что выбило у неё почву из-под ног. Марго видела, как побелели костяшки пальцев Аси, сжимавших меню, как изменилась её осанка из расслабленной «дачной» девчонки, она превратилась в натянутую струну. А Май… Марго знала Май годами. Они делили секреты, вино и вечера. Но такой Май она не видела никогда. Та смотрела на Асю так, будто всё остальное в этом мире — Полина, ресторан, сама Марго — было лишь досадным шумом. Это был взгляд человека, который умирает от жажды и внезапно видит воду, зная, что она отравлена, но не в силах отвернуться. Марго закрыла глаза, и ночные тени на потолке превратились в хронику её собственного проигрыша. Она ведь чувствовала это все последние месяцы. Эти долгие паузы в разговорах, когда Ася вдруг уходила в себя. Телефон, который всегда лежал экраном вниз. Внезапный побег к дяде Вове, якобы за тишиной и физическим трудом. Марго хотела верить в «кризис самоопределения», в «усталость от города», но вчера в отражении окна в машине она увидела вспышку экрана Асиного телефона. Короткая строчка про иголку на шарфе. Такие вещи не пишут просто друзьям. Такие детали замечают только те, кто рассматривает тебя под микроскопом любви. Девушка тогда не сказала ни слова. Она просто запомнила, как Ася прочитала и будто обожглась, а потом… сразу соврала. Быстро, дёргано, как школьница. Марго усмехнулась, но улыбка вышла без радости. «Мусор не держат в ладони так, будто это драгоценность». Брюнетка осторожно потянула одеяло, укрывая плечо Аси. Пальцы на мгновение зависли над кожей, но она так и не решилась коснуться её. Каково это любить человека, который в эту самую секунду, в этой самой кровати, грезит о другой? Который возвращается к тебе, дарит золото, говорит «с возвращением», но душой остаётся на заснеженном балконе, вдыхая чужой бергамот? Ей хотелось закричать. Включить свет, сорвать этот чёртов браслет и потребовать правды, но Марго была другой. Она любила Асю той редкой, тихой любовью, которая умеет ждать. «Хоть в чём-то мы с Полиной похожи». Марго знала: если заговорит сейчас, всё разлетится вдребезги, а пока она молчит, у них есть иллюзия дома. У них есть это «мы», пусть и треснувшее пополам. «Я могу бороться с реальной женщиной, — думала Марго, кусая губы. — Я могу быть лучше, красивее, нежнее. Но как мне победить призрак? Как вытравить из твоих снов ту, что была там до меня и, кажется, осталась навсегда?» Она знала, что призраки страшнее людей, потому что у призраков нет недостатков. Их невозможно уличить в мелочности, в дурном вкусе, в бытовой тупости. Призрак — это чистый смысл. Самое больное было в том, что Марго не могла ненавидеть Май. Она была частью её мира, была другом. И это делало предательство Аси двойным, а положение Марго почти карикатурным. Она чувствовала себя лишним элементом в чужом уравнении, которое когда-то давно было решено не в её пользу. — Я буду ждать, пока ты сама не уронишь этот груз, Ась, — тихо, одними губами произнесла Марго. — Или пока эта иголка не уколет тебя так больно, что ты не сможешь больше лгать. Девушка повернулась на бок, спиной к Асе. Золотой браслет холодил запястье. Она знала, что через пару часов будет утро, будет кофе, будут обычные слова, но также знала, что вчера в этом ресторане их общая история начала обратный отсчёт и тишина, стоявшая в спальне, была уже не мирным сном двух любящих людей, а затишьем перед лавиной, которую невозможно остановить.

***

Вечер в клубе «Третий ход» начался с обманчивого, вязкого чувства уюта. Это было место, застрявшее в пространстве между университетской аудиторией и закрытым баром для своих: полуподвал с обнажённой кирпичной кладкой, гирлянды с тёплым янтарным светом и стеллажи до самого потолка, забитые коробками настольных игр: «Колонизаторы», «Мафия», «Каркассон», «Дюна», какие-то безумные стратегии про енотов-алхимиков и котиков-террористов. Воздух пах деревом, свежемолотым кофе и тем сладковато-терпким ароматом спирта, который обещает весёлое забытьё. — Господи, это же рай для социопатов, — выдохнула Милана, едва мы спустились по лестнице. Она с восторгом оглядывала зал. — Здесь можно легально ненавидеть людей, прикрываясь правилами игры. — Ты и без правил справляешься неплохо, — заметил Лев, стряхивая капли дождя с плеч. — Но здесь у тебя хотя бы будет кубик, на который можно свалить вину за свой скверный характер. Вера, разматывая бесконечный шарф, бросила на них взгляд, в котором чётко читалось «Господи, дай мне сил». — Лев, Милана, умоляю. Хотя бы один вечер без психоанализа на салфетках. Мы пришли праздновать окончание ремонта, а не ваши внутренние конфликты. — Полина, — продолжила Вера, — ты не клуб выбрала, ты отправила нас в ловушку. Мы отсюда не выйдем. — Я подумала, что это идеальное место, — радостно говорила девушка, пока мы снимали куртки. — Не ресторан, не пафос, а вот… по-домашнему, чтобы можно было просто посидеть и отблагодарить вас за ремонт. — Да ладно, — Лев уже листал меню, — мы не ради благодарности. Мы ради бесплатного алкоголя. — Говори за себя, — Вера пихнула его локтем. — Я лично ради пиццы. Милана, как всегда, пришла с пакетом каких-то снеков «на всякий случай» и уже пыталась убедить бармена, что в коктейль можно добавить мятный сироп «для настроения». Полина, сияющая и деятельная, уже хлопотала у стойки. Она выглядела триумфатором: ремонт был чудесным, квартира превратилась в оазис, и этот вечер был её личным «спасибо» миру. На запястье браслет «навсегда», это слово било по глазам каждый раз, когда она поднимала руку. «Навсегда», — подумала я. — «Ха, какое смелое слово». — Ребята, занимаем тот стол в углу! Там диваны поглубже, — командовала она. Май стояла рядом, чуть позади Полины, это была её привычка всегда держать полшага. На ней был светлый свитер, делавший образ почти беззащитным, если бы не взгляд: острый, внимательный, ловящий каждое моё движение. Марго держала меня за руку. Её ладонь была прохладной и сухой, хватка уверенной. Она не любила публичных нежностей, но сегодня её близость ощущалась иначе. Будто Марго не просто шла рядом, а обозначала границы своей территории. И я, как последняя скотина, почувствовала в этой заботе не только тепло, но и… давление. Не её давление, а внутреннее. Давление долга быть здесь, быть целиком с ней. Мы уселись за длинный стол у стены. Над нами висела гирлянда, и свет делал всех красивее и мягче. Даже Льва, которого в таком свете можно было принять за романтического героя, если не знать, что этот человек способен спорить о правилах три часа, не моргая. Официант принёс меню коктейлей с названиями, от которых веяло грядущей драмой: «Критический провал», «Урон по морали», «Сейв от реальности» и много других. — Выбирайте игру, — сказал он так торжественно, будто вручал нам судьбу. — И предупреждаю: у нас сегодня акция. Каждый второй коктейль по цене первого, если вы проигрываете партию. — Вот видите, — удовлетворённо сказала Милана. — Это место создано для меня. Я проигрываю по жизни. — Наконец-то ты нашла систему, где твой талант ценят, — хмыкнул Лев. Полина хлопнула ладонями. — Так! Мы играем во что-то командное! Чтобы было весело! И чтобы я вас всех по очереди унижала. — Звучит как корпоратив, — заметила Вера. — Мой любимый жанр: дружеское унижение с алкоголем, — согласился Лев. — Я возьму «Сейв от реальности», — тихо сказала Марго, глядя в карту напитков. — Кажется, мне сегодня жизненно необходимо выбросить «двадцатку» на кубике. — А я — «Урон по морали», — хмыкнул Лев. — Звучит как мой обычный вторник. — Символично, — хмыкнула Марго, устраиваясь поближе ко мне. — Ты ходячий урон по морали, Лев, — отозвалась Милана. — Так, делимся! Полина и Май — одна команда. Вера и Лев — вторая. Ася и Марго — третья. Я буду ведущей, потому что объективна как Фемида, только без повязки на глазах и с лучшим чувством стиля. Да и просто потому что… я рождена для власти. — Ты рождена для психотерапии, — ласково поправила Вера. — Не мешай, — сказала Милана. — Я сейчас проведу такую игру, что вы все узнаете, кто из вас реально умный. Лев поднял бокал: — Я уже знаю ответ: точно не ты. Наша группа шумела, смеялась, выбирала игру. Всё выглядело так нормально, так безопасно, что я почти поверила: может, ничего и не происходит. Может, это я всё себе придумала. Эти взгляды, этот ресторан, эти иголки на шарфе. Мы решили выбрать игру под названием «Codenames». Потому что Полина настояла: «Тут можно орать и обвинять людей в тупости официально». Когда Милана разложила карточки, она посмотрела на нас как учительница: — Правила простые. Кто тупит — тот пьёт! — Мы все пьём, — сказал Лев, — значит, мы все тупим. Вера похлопала его по плечу: — Ты, Лёв, тупишь всегда. Но мы тебя любим и таким. — Любовь — не повод терпеть мои ошибки, — гордо ответил парень. Игра пошла. Сначала всё было легко. Лев выдавал подсказки вроде «Существо: три буквы», и Вера мучительно пыталась понять, имеет ли он в виду кота или своего бывшего начальника. Милана жульничала с таким азартом, что это становилось отдельным видом искусства. — Лев, ты безнадёжен! — хохотала Полина. — Как можно было связать слово «Космос» и «Шпатель»? — Элементарно! — горячился Лев. — В космосе вакуум, шпателем мы заделываем дыры. Дырки в пространстве-времени! Это же метафора, Поля! Все раунды были чистым смехом. Вера пыталась быть честной и логичной, но Милана ломала правила изнутри. Полина смеялась так громко, что люди за соседними столиками оборачивались. Но за этим шумом, за звяканьем льда в бокалах и спорами о правилах, пульсировала другая реальность. Каждый раз, когда Май поднимала глаза, я чувствовала это кожей. Это не был взгляд игрока. Это был взгляд соучастника. Внутри меня щёлкнуло так, будто кто-то переключил рубильник. Мир вокруг стал чуть громче и ярче. Я старалась не смотреть на неё, но взгляд всё равно находил сам, как язык ищет больной зуб. Марго это видела. Я ощущала всем телом, как она рядом становится всё более собранной. Как человек, который перестал надеяться на случайность и начал фиксировать факты. Алкоголь делал своё дело. Размягчал. Расстёгивал. Люди становились громче, смелее. Слова выскакивали без фильтра. Лев в какой-то момент поднял бокал и сказал: — Я хочу тост. За ремонт. За дружбу и за то, что мы, блядь, не убили друг друга шпателем. — Шпатель, — мечтательно произнесла Милана, — это была моя любовь. Я его чувствовала. — Ты шпатель чувствовала больше, чем людей, — ответила Вера. — Потому что шпатель не предаёт! — с абсолютной серьёзностью сказала Милана. Я сделала глоток, и горло обожгло. «Шпатель не предаёт», — отозвалось во мне неприятной правдой. Мы выбрали уже другую игру. На одном из раундов по правилам нужно было выбрать «тайного союзника» — того, кому ты доверяешь в игре. Милана ввела эту механику сама, потому что ей так было «веселее». — Пишем имя того, кому доверяете свои ресурсы. И не надо мне тут ваших любовных драм! — строго предупредила она. Когда девушка вскрыла бумажки, её брови поползли вверх. — Так… Полина выбрала Май. Ожидаемо. Лев выбрал Веру — классика стокгольмского синдрома. Марго выбрала Асю — голубки. А вот тут интересно… Май выбрала… Асю. В кругу друзей повисла секундная, но очень гулкая тишина. Полина рассмеялась, но её смех надтреснул, как тонкий лёд. — Ого! Ну ничего себе, Май. Это что, признание? — она ткнула её в бок. — Ты мне изменяешь в настолках? — Это… чистая стратегия, — ответила Май. Голос её был ровным, но пальцы, сжимавшие бокал с красным вином, побелели. Лев вскинул бровь: — Ага. Стратегически она выбрала самую опасную. — Опасную? — Полина повернулась ко мне с улыбкой, но улыбка была уже чуть острее. — Ася опасная? Я хотела сказать что-то резкое, что-то, что могло убрать эту ухмылку, но Май посмотрела на меня. Это был взгляд, который сказал слишком много одним движением… и я не смогла. Почувствовала, как Марго рядом со мной замерла. Не шевельнулась, не убрала руку, но я ощутила, как она медленно выстраивает вокруг себя ледяную стену. — Стратегия, значит. А кого ты выбрала, Ася? — спросила Марго почти неслышно. Милана, не чувствуя, что сейчас происходит, радостно закричала: — О! Драма! Пейте! Все пейте! Я требую коллективного напития! Вера вздохнула: — Милана, ты когда-нибудь выключишься? — Нет, — счастливо пропела Милана. — Меня создали, чтобы вы страдали. Дальше игра пошла прахом. Я путала слова, Лев злился, Милана требовала, чтобы все пили штрафные, но я видела только Май. Она чокалась с Полиной, смеялась над шутками Веры, но её незримое присутствие в моём пространстве было абсолютным. Это было как радиопомеха, которая заглушает всё остальное. Я старалась держаться. Смеяться. Но внутри меня уже шёл другой процесс, более древний, более тупой. Май время от времени касалась бокала, и в этом движении было что-то интимное. Слишком медленное. Слишком осознаное. Она знала, что я смотрю, а я знала, что она знает. Марго делала вид, что слушает Веру, но я видела, как её взгляд иногда цепляет Май, а потом меня. Как человек проверяет температуру: «Всё ещё горячо?» Алкоголь размягчил и меня. Я стала менее осторожной. И, да, это было отвратительно. В один момент Марго наклонилась к моему уху и тихо сказала: — Ты делаешь это снова. — Что? — я сглотнула. — Исчезаешь. Я попыталась улыбнуться: — Я здесь, Марго. Брюнетка смотрела на меня долго. — Нет, — сказала она очень спокойно. — Ты просто рядом. Эта фраза ударила сильнее, чем любая истерика. Я попыталась вдохнуть, и в этот момент Май вдруг подняла бокал, но не сказала тост Полине. Она просто подняла бокал так, будто чокалась со мной на расстоянии. Всё внутри меня вспыхнуло. Я сделала тоже самое. Ответила. Не как провокацию, просто как рефлекс. Как животное, которое узнаёт сигнал своего. Марго это заметила, конечно, заметила. И вот тогда она встала первой. Просто поднялась, взяла сумку, посмотрела на меня. — Нам пора, — сказала она. Голос был спокойным, вежливым. Тем самым, которым зачитывают приговоры в высшем обществе. — Асе завтра рано вставать. — Да ладно, Марго! Ещё по одной! Я хочу, чтобы Лев проиграл окончательно, — уговаривала Полина. — Лев проиграл ещё в детстве, — пробормотала Вера. Лев поднял палец и подмигнул: — Это низко, Вера, но метко. Марго улыбнулась Полине с идеальной вежливостью: — Мы устали. Спасибо за крутой вечер, ребята. Доброй ночи! Я открыла рот, чтобы сказать что-то, но Май посмотрела на меня и я, как последнее животное, задержалась на секунду. На одну. И этого хватило. А затем тоже попрощалась со всеми и пошла за Марго на выход. В такси мы молчали. Москва за окном была серой и равнодушной. Я смотрела на свои руки и ненавидела себя. За то, что вела себя по-скотски. За то, что не отвела взгляд. За то, что Марго — умная, глубокая, любящая меня Марго — должна была это видеть. Брюнетка сидела у окна, смотрела на огни. Я пыталась найти слова, но они были бесполезными. Васька бы сейчас точно мяукнул в тему, но этого облезлого засранца тут не было. Был только звук поворотника и моё сердце, которое стучало в ушах. Дома, в квартире, пахнущей чистотой и нашим общим, выстраданным спокойствием, Марго не пошла в спальню. Она остановилась в прихожей, глядя на своё отражение в зеркале, а потом медленно повернулась ко мне. — Я не буду кричать, Ася. И бить посуду тоже не буду. Это слишком дёшево для того, что между нами было. Она прислонилась к стене, обняв себя руками. — Я люблю тебя. И это моя самая большая проблема. Потому что я вижу, как ты гаснешь рядом со мной. Как ты превращаешься в тень, стоит ей появиться в дверях. — Марго, это просто… — начала я, но слова застряли в горле. — Это не «просто», — перебила она мягко. — Ты подарила мне браслет, Ася. Пыталась заземлиться? Пыталась купить себе право не чувствовать то, что ты чувствуешь к ней? Но любовь это не сделка с совестью. Марго сглотнула и продолжила: — Ты думаешь, я не вижу? Как ты смотришь на неё. Я вижу, как у тебя меняется лицо, как ты перестаёшь слышать меня. Я видела это в ресторане, и сегодня видела это снова. Я попыталась сказать «это не так», но язык не повернулся. Потому что это было так. Марго кивнула, словно услышала мой молчаливый ответ. — Я не буду просить тебя «перестать». — Её голос дрогнул на секунду. — Это так не работает. Я не Полина, чтобы говорить «навсегда» и верить, что слово что-то гарантирует. Я, к сожалению, не могу жить с человеком, который… — она запнулась, ей сложно было говорить, — …который каждый вечер мысленно уходит к другой. — Я не ухожу, — вырвалось у меня. — Точнее… Я пытаюсь… — Ты пытаешься быть хорошей, — сказала Марго. — А не честной. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как на глазах появляются слёзы. — Прости меня… я отвратительная. Марго не стала утешать, она просто сказала: — Да. Сейчас да. Пауза. — Ты не монстр, Ася. Ты просто…не можешь по-другому. Я подняла голову. — Я люблю тебя, Марго. Правда люблю. Она подошла ближе. В её глазах была такая тихая, взрослая боль, что мне захотелось выть. — Ты любишь меня как тихую гавань. Как место, где тебя не осудят и всегда нальют чай, а её ты любишь как шторм. Как пожар, в который ты готова броситься, даже зная, что сгоришь. — Я не хочу тебя терять, — прошептала я, и слёзы наконец обожгли лицо. — Ты уже меня теряешь, потому что ты не со мной. Ты там, в две тысячи семнадцатом, или в той квартире, где вы вместе красили стены. Марго медленно выдохнула. — Я не хочу, чтобы об меня вытирали ноги, — сказала она тихо. — Даже из любви. — Что ты хочешь? — прошептала я. Марго сняла золотую нить с запястья и положила на комод. Звук металла о дерево прозвучал как выстрел. — Давай возьмём паузу… Возвращайся к себе, Ась. Нам обеим нужно вдохнуть кислород, который не отравлен этой ложью. — Ты выгоняешь меня? — Нет, — Марго коснулась моей щеки. — Я спасаю нас. Или то, что осталось. Я хочу, чтобы ты проснулась одна и поняла, чьё имя ты захочешь произнести первым, когда в комнате будет пусто.

***

Через сорок минут я стояла у подъезда с одним чемоданом, в котором вещи были свалены в беспорядке. Марго закрыла дверь, и звук замка эхом отозвался где-то глубоко в позвоночнике. Такси везло меня к дому на Соколе. Квартира встретила меня запахом застоявшегося воздуха и гулкой тишиной пустых углов. Знаете, есть такая особая тишина в пустых помещениях. Она не успокаивает, а давит на перепонки, заставляя слышать собственное сердцебиение. Я бросила чемодан в прихожей, прошла в комнату и села на кровать, не включая свет. В кармане джинсов коротко завибрировал телефон. Экран ослепил меня в темноте. Май: «Как ты? У вас всё нормально?» Я не ответила. Смотрела на пустые стены своей квартиры и понимала, что эта долгожданная свобода на вкус оказалась горькой, как пепел. Я вернулась в точку отсчёта, но теперь у меня не было даже той старой «Тойоты» дяди Вовы, чтобы уехать от самой себя. Прошла на кухню. В холодильнике была только пачка соды и одинокая бутылка минералки, оставшаяся ещё с того дня, когда мы с Вовой подписывали договор. Я села на табурет и уставилась на свои руки. Сейчас они казались мне слишком грязными. Пустота была осязаемой. Она пахла старыми обоями и холодным мартом, который сочился сквозь щели в оконных рамах. Рука сама потянулась к телефону. В списке вызовов: Марго, Полина, Май… Пролистав их всех, я нажала на самый надёжный контакт. — Да, Аська? — голос дяди Вовы прозвучал так обыденно, будто он не спал, а просто сидел в своей «Тойоте», глядя на дорогу. — Что, опять у вас кран потёк или совесть замучила? — Дядь Вов… я дома на Соколе, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул. На том конце воцарилось молчание. Я почти видела, как он медленно откладывает ключи, выпрямляется и хмурится. — Та-ак, — протянул дядя. — Значит, манёвры не удались. Марго выставила или сама в партизаны подалась? — Мы взяли паузу. Она… она всё видела, дядь. Мы были в клубе. Я не смогла это скрыть. — Эх, племяшка, — он тяжело вздохнул. — Ты как мой старый карбюратор: вроде и искру даёшь, и горючее есть, а зажигание выставлено не на ту фазу. В итоге чихаешь, кашляешь и стоишь на обочине, пока мимо люди на юга едут. — Что мне делать? — я прижала телефон к уху, зажмурившись. — Что делать… Дышать. Не дёргай рычаг, пока коробка передач в разнос идёт. Сиди тихо, ешь кашу, смотри в окно. А если совсем прижмёт, прибьёшь полку. Физический труд, он, знаешь ли, дурь из головы выветривает лучше любого психолога. Давай, спи. Завтра день покажет, где тормоза отказали. — Спасибо… что бы я без тебя делала, дядь. Доброй ночи!

***

Утро не принесло облегчения. Оно принесло серый свет и понимание, что кофе в этой квартире нет. Я накинула куртку и вышла на улицу. Прямо напротив сияла вывеска «Бабеля» — кофейни, которая стала моим личным чистилищем. Едва я открыла дверь, колокольчик звякнул так знакомо, что на секунду показалось — сейчас всё обнулится. Но за столиком у окна я увидела не Май, а Веру. Вера сидела перед огромной чашкой латте, в очках, сосредоточенно листая ленту в телефоне. Увидев меня, не удивилась, а просто отодвинула стул. — О, явилась — не запылилась, — Вера иронично приподняла бровь, но в глазах не было злости. Только то самое вечное женское понимание. — Садись. Вид у тебя такой, будто тебя переехал каток, а потом извинился. Я опустилась на стул, чувствуя, как немеют пальцы. — Ты что здесь делаешь? — Работаю я тут, забыла? Да и знала, что ты здесь всплывёшь. После вчерашнего финала, только ленивый бы не понял, что вы с Марго не поехали пить какао и смотреть сериалы. Я молчала, глядя, как бариста вспенивает молоко. — Ась, — Вера отложила телефон. — Ты понимаешь, что вчера это выглядело… ну, скажем так, кинематографично? Май на тебя смотрела так, будто ты последний кусок пиццы в голодный год. А Полина… бедная Поля. Она ведь до последнего верила, что вы просто «кореша по ремонту». — Я не хотела её обидеть, — прошептала я. — Ой, избавь меня от этой святой простоты! — Вера фыркнула и сделала глоток кофе. — Ты не хотела, она не хотела, Май не хотела… А в итоге Марго разбита, ты в ссылке, а у Май дома, я уверена, сейчас тишь да гладь. Она наклонилась ближе, и её очки блеснули в свете ламп. — Ты ведь знаешь, почему Май так вцепилась в этот ремонт? Не из-за любви к интерьерам. Она хотела построить клетку, в которой ей было бы комфортно прятаться от тебя. Но, сюрприз-сюрприз, вы обе оказались внутри этой клетки. — Вера, что мне делать? Марго хочет паузу… — Марго — умная девушка, — Вера серьёзно кивнула. — Она даёт тебе шанс понять, что ты — это не только воспоминания о прошлом. Но если ты сейчас начнёшь строчить Май сообщения «ой, я свободна, давай встретимся», я лично заберу у тебя телефон. В этот момент дверь кофейни снова открылась. Холодный воздух ворвался в зал, и я инстинктивно втянула голову в плечи. — Легка на помине, — пробормотала Вера, глядя мне за спину. Я обернулась. В дверях стояла Май. Растрёпанная, с покрасневшими от ветра глазами. Она увидела меня, и время в «Бабеле» замерло. Вера вздохнула и начала медленно собирать свои вещи. — Ну всё, — тихо сказала она мне. — Пауза закончилась. Начался прямой эфир. Я резко встала. Стул с противным скрежетом резанул по полу, заставив пару человек за соседними столиками обернуться. Внутри всё вибрировало от адреналина и того самого липкого страха, который накрывает, когда понимаешь: сейчас случится то, к чему ты не готова. — Ася, стой, — голос Май был сиплым, надтреснутым. Я не ответила. Схватила куртку, едва попав рукой в рукав, и буквально вывалилась из кофейни на холод. Весенний воздух ударил в лицо, выбивая из лёгких остатки тепла «Бабеля». Дождь, мелкий и колючий, мгновенно забился под воротник. Я почти бежала по тротуару в сторону квартиры, не разбирая дороги. Внутри всё клокотало от какой-то ядовитой смеси жалости к себе и ярости на весь мир. В голове набатом стучали слова Марго про «пожар». Вот он, пожар — стоит позади, в десяти шагах, и от него не спрятаться за закрытой дверью пустой квартиры. — Ася! Да подожди ты! — Май догнала меня у самого подъезда. Она бежала за мной без шапки, расхристанная, с горящими пятнами на щеках. Схватила меня за локоть и развернула к себе. Её пальцы, даже сквозь плотную ткань куртки, казались раскалёнными. Мы стояли в тени козырька, а мимо проносились машины, обдавая нас грязным слякотным шумом. — Не трогай меня! — выкрикнула я. Звук собственного голоса, сорвавшегося на хрип, напугал даже меня. — Ася, послушай… я просто хотела… — Что ты хотела? — я развернулась к ней, чувствуя, как из глубины поднимается всё то, что копила эти месяцы в Москве, эти годы молчания. — Посмотреть, как эффектно я вхожу в свою новую пустую жизнь? Убедиться, что я действительно всё разрушила? Май замерла, её рука бессильно опустилась. — У меня дома тоже ад, Ася. Полина молчит так, что стены трещат. Она всё видела… — О, бедная Май! — я сорвалась на злой, звенящий смех. — У неё «стены трещат»! Но ты ведь всё равно вернёшься туда, верно? Сейчас ты постоишь здесь, посмотришь на меня своими страдальческими глазами, а потом пойдёшь обратно в тепло, в свежевыкрашенную квартиру, к занавескам и ужинам. К своему «навсегда» на браслете! — Ты не понимаешь, как мне тяжело… — прошептала она, пытаясь сделать шаг ко мне. — Тяжело тебе?! — я сделала шаг вперёд, почти вплотную, и в лицо ей ударил мой злой, горячий пар. — Ты трусиха, Май. Самая обыкновенная трусиха. Ты пришла сюда за порцией драмы, чтобы почувствовать себя живой, а потом снова спрятаться за Полину. Ты используешь её как щит, чтобы не выбирать меня. Ты используешь Марго, чтобы чувствовать себя благородной жертвой. Май побледнела, её губы задрожали. — Это неправда. Ты… дорога мне. — Ложь! — я почти прошипела это ей в лицо. — Ты любишь только это чувство — когда всё на грани, когда нельзя, когда больно. Если бы ты… дорожила мной, ты бы не позволила мне сейчас чувствовать себя последней сукой. Ты бы не строила этот грёбаный дом для другой женщины моими руками! Ты просто эгоистка, Май. Тебе нравится, что я из-за тебя потеряла человека, который меня действительно ценил. Я видела, как мои слова бьют её, как она съёживается под этим градом обвинений, но не могла остановиться. В этот момент я хотела сделать ей так же больно, как было мне. — Уходи, — сказала я холодным, чужим голосом. — Иди к своей Полине. Пей с ней кофе, выбирай мебель и новые шторы, делай вид, что ничего не произошло. Ты ведь мастер в этом. А ко мне больше не подходи. Ты для меня радиация. Ты только разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Май смотрела на меня широко открытыми, полными слёз глазами. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла вымолвить ни звука. Просто медленно кивнула, развернулась и пошла прочь. Я зашла в подъезд. Лифт не работал. Поэтому поднималась на свой этаж пешком. С каждым шагом ярость сменялась сосущей, чёрной пустотой. Я наговорила ей лишнего. Ударила по самому больному. И самое страшное, знала, что она всё равно вернётся к Полине, а я останусь здесь, в этой тишине, которую сама же и отравила. Дойдя до двери, я увидела у порога тяжёлый металлический ящик. Инструменты дяди Вовы. К нему была приклеена записка от Марго: «Почини здесь всё, что сможешь. Я не могу починить нас за тебя». Я сползла по дверному косяку прямо на пол. Руки дрожали. В голове эхом звучал мой собственный крик: «Ты — трусиха». Интересно, кому из нас двоих я это сказала на самом деле?