Смерть нас разлучит, но ненадолго

Кошечка лежала в коридоре, магии в ней не осталось ни капли. Подобное произошло и со многими артефактами, они просто «выдохлись» после той злополучной ночи, даже мумия перестала повиноваться приказам. Её пришлось заново возродить, что принесло немало проблем ослабшему Мельхиору. От кошечки же он просто избавился — в одну из ночей выбросил за забор. Бездомные собаки разодрали мёртвую плоть, ещё недавно вмещавшую в себя душу. Полицейский пришёл к обеду. Мельхиор ожидал, что соседей насторожит шум и они донесут в ближайшее отделение: любой нормальный человек хотел бы избавиться от соседствующего и к тому же крайне громко промышляющего своим ремеслом некроманта. — Сэр, мне не выдавали ордер на обыск, да и сама ваша «профессия» смягчает подозрения, но во избежание проблем прошу объясниться. — Я пы-пытался… заставить че-череп кричать. Полицейский выглядел уставшим, возможно, только-только вернувшимся с ночного патруля. Помятыми были и сюртук, и цилиндр, и лицо. После признания Мельхиора лицо, казалось, смялось ещё сильнее. — Вы хотели заставить череп кричать? — Та-такой вот заказ. — Ясно. Полицейский громко выдохнул, записал что-то в помятый блокнот карандашом, Слегка приподнял помятый цилиндр в качестве прощания и молча удалился. И больше не вернулся. Мельхиор испытал лёгкое разочарование из-за того, что всё прошло так быстро и легко. Ему бы хотелось, чтобы в дом ворвались, обнаружили Итана. Чтобы кто-то наконец-то прекратил всё никак не прекращающийся кошмар пускай даже ценой свободы или жизни самого Мельхиора. Но нет. — Итан… Воспоминания оставались яркими, насыщенными мельчайшими деталями даже спустя несколько дней. К сожалению, учитель оказался прав — Мельхиор не справился, чуда, как с кошечкой, не произошло. Случай был рядовым. Душа почти целиком покинула тело вслед за насильно выбитой жизнью. Однако из-за того, что оживление было проведено в первые минуты после смерти, крохи, буквально частички сознания оказались взаперти. Итан не разговаривал, нет, вряд ли мог думать, как-нибудь оценивать своё положение и делать что-нибудь сверх приказанного ему Мельхиором. Магия сокращала мышцы, вынуждала гуморы течь по руслам бездыханного тела. Кожа благодаря этому оставалась румяной, тёплой, благоухающей, не появлялось окоченения, трупных пятен. При должной сноровке можно было даже заставить сердце биться, а желудок — переваривать пищу. Но всё это было не больше чем бутафорией. Итан был мёртв. По правилам, остатки души следовало развоплотить, затем можно было заново поднять мёртвое тело, но Мельхиор не хотел терять последнее, что осталось от личности Итана, а потому ему приходилось терпеть боль. Не только свою — магия соединяла их. Если спокойная любовь кошечки не столько раздражала, сколько была приятна, то нескончаемая агония Итана сводила Мельхиора с ума. Поначалу ему показалось, что это собственные чувства. Целую ночь он не мог выпустить бездыханное тело Итана из объятий. Целовал ему руки, лицо, плакал, извинялся. Смог уснуть лишь тогда, когда потухли свечи, — всё так же лёжа на полу, ведь, обессиленный, он даже не смог подняться. Проснулся продрогший, скованный и словно вообще не спавший. Покорное тело лежало рядом. Усталость Мельхиора была настолько сильна, что грусть лишь слегка касалась его разума, но вот боль пронизывала всё нутро. Ощущение казалось таким странным, непривычным, что подозрения возникли тут же. Подтвердились они после беглого осмотра Итана — то дёрнется веко, то палец на руке, то без повеления Мельхиора лицо поменяет выражение, то вырвется стон или несвязное бормотание. Всё это признаки наличия чужой воли. А значит и странная боль принадлежит ей. Мельхиор выбежал из комнаты. Ему было невыносимо находиться рядом с Итаном: треклятая боль всё никак не отпускала. Он покинул дом, только чтобы избавиться от неё. Не вышло. Одурманенный, Мельхиор бежал, не разбирая дороги. Оказался на набережной, рухнул на холодную брусчатку, задыхаясь. Время было ранним, солнце не успело взойти, а потому ночные пьянчуги уже давно разбрелись по домам, а ранние пташки не успели проснуться. Мельхиор был один, если не считать боли, стискивающей конечности, ковыряющейся в мозгах, выжигающей глаза. Пять минут, десять, двадцать. Боль никуда не уходила, но, казалось, притуплялись чувства или же возникала привычка. Рассвет лишь слегка коснулся крыш, когда Мельхиор понял, что снова может размышлять, что мучения, пускай непрекращаемые, больше не путают мысли. Он поднялся, не отряхиваясь, безразличный к тому, как выглядит. Сел на скамью, обращённую к реке, к домам богатых районов, к рассвету. Сидел долго, размышляя, договариваясь с самим собой. Остатки души Итана следовало развоплотить — этого от Мельхиора ждал закон, ждали принципы некромантии, да и в принципе здравый рассудок. Но тогда от Итана не останется больше ничего, кроме тела, а разве лишь тело полюбил Мельхиор? Вряд ли. Он полюбил взбалмошность, юмор, ум, полюбил каждую черту характера. А ещё он был уверен, что больше никогда не найдёт такого же человека. Настолько ли душа Итана драгоценна, чтобы цепляться за самое плохое, что в ней есть, — за бесконечную агонию? — Может быть, — шепнул сам себе Мельхиор. Он сидел на скамье, почти не двигаясь. Утро было холодным, холодом веяло и от воды, холодным было рассветное солнце. Единственным, что согревало, была нескончаемая боль Итана. Боль, которая никогда его не покинет. Мельхиор не смог сдержать улыбки.