Смерть нас разлучит, но ненадолго

Мельхиор наблюдал со стороны и всё пытался понять, что же его не устраивает. Возможно, то, что тишина не шла новому Итану, а, скорее, наоборот. Слишком спокойно было с ним в одной кровати, Мельхиору казалось, что происходит нечто неприемлемое, абсурдное и в то же время страшное. Не спасали прикрытые глаза и поза на боку, словно для сна. Ведь прошлый — живой — Итан никогда не спал настолько умиротворённо. Обычно он сопел, вздрагивал, пинался, бессвязно разговаривал; если был пьяным, то храпел. Иногда просыпался и, гремя всем, что попадается на пути, бежал к ночному горшку. А засыпая, естественно, ворочался, взбивал подушку и ругался, если подушка отказывалась взбиваться. Бывало, возбуждался и беспардонно лез Мельхиору в исподнее. В общем, бодрствования в его сне было хоть отбавляй, не то что сейчас. Мельхиор магическим импульсом приказал Итану лечь на спину и приспустить одеяло до пояса. Всмотрелся. И осознал, что не шла тишина и наружности Итана. Цвет его волос был рыжим. С другой стороны, такое лаконичное описание являлось страшнейшим упрощением. Если поймать лисицу и посадить её рядом с Итаном, то всякому станет ясно, что они одной масти и уж точно одним «рыжим» тут не обойдёшься. Его цвет был насыщенным, почти что красным, с пылающими изнутри оттенками жёлтого. Казалось, если провести рукой по этим волосам, то услышишь шелест осенней листвы. Как и у любого от природы рыжего человека, лицо Итана было усыпано очаровательными — пускай и малость в избыточном количестве — веснушками. В сочетании с большим ртом, не менее большими раскосыми глазищами и оттопыренными, как у обезьянки, ушами, создавалось впечатление, что обладатель всех этих черт очень громко разговаривает и оглушительно смеётся. Нынешний Итан же постоянно молчал. И было это чем-то противоестественным. Мельхиор приказал скинуть одеяло. В одежде Итан казался мальчишкой — угловатым, вытянутым, немного непропорциональным, усиливала эффект подростковой неказистости привычка слегка горбатиться — непонятно где приобретённая, ведь высоким он не был. Как ни странно, без одежды всё обстояло иначе (не считая маленькой горбатости). Тело его было сформированным, стройным, может, даже больше худощавым, но уж точно не как у ребёнка, а как у мужчины. С волосатой грудью при парадоксально безволосых руках. С привлекательным членом в окружении густых кудряшек. Сейчас это тело отталкивало, ведь казалось кукольным — Мельхиора отвращала сама мысль контролировать каждую секунду их любви. Секс, по его мнению, должен быть импульсом, а не наукой. А ещё его пугали следы собственных рук на шее и ключице. Синяки всё никак не сходили, даже мази не помогали, а магия была в таких мелочах бессильна. — Прикройся. Итан натянул одеяло по самый нос. Некоторое время они лежали в непоколебимой тишине. — Уйди… пожалуйста. Итан подчинился.

***

Впервые за долгое время ему захотелось побыть с посетителями. Обычно Мельхиора радовала или хотя бы не отягощала лишь неторопливая работа с телами и ингредиентами, ведущаяся за закрытыми дверьми, в тишине. Сейчас же торговые дни начинали казаться отдохновением. Появлялась необходимость оставлять Итана наедине, а не любоваться безэмоциональным лицом и слушать укоризненную тишину. Конечно, он мог в любой момент приказать Итану уйти в другую комнату. Но Мельхиор старался даже не думать об этом, ему казалось, что крупица души, растворённая оболочке, отследит это намерение и отомстит двойной порцией боли. А ещё ему было стыдно. — Денёчек добрый, да. — Богатая старуха в бедных лохмотьях растерянно осматривала торговый зал, словно была не постоянной посетительницей, а пришла сюда в первый раз. — Мне бы, мне бы… Что бы мне взять? Мельхиор ещё до того, как она назовёт товар, подошёл к полке со стеклянными банками, заткнутыми корковыми пробками. — Мне бы сушёные пальчики. К тому моменту, как она решилась, Мельхиор уже успел завернуть три сушёных пальчика казнённых преступников. Он не знал, для чего старуха раз в неделю покупала их. Вроде, она говорила что-то про то, что, натёртые, они хороши в чае или пудинге? Что они придавали ей сил? Это было не так уж и важно. Старуха расплатилась, как будто бы случайно коснувшись пальцев Мельхиора, сдачу сунула в карман под юбкой. Как показалось, задержала руку в прорезе дольше положенного. Улыбнулась кокетливо и в то же время сально. — Вы расстались? — П-простите? Она отмахнулась: — Понимаю. По лицу всё видно. Пьёте. Однако вам, молодой человек, идёт припухлость, не то что мне. Но какие же глаза печальные! Страдаете, да? Старуха, не дожидаясь ответа, снова сунула руку в карман под юбкой и вытащила клочок бумаги, вручила. Взяла свёрток с пальчиками, попрощалась и покинула дом некроманта. Мельхиор развернул клочок. На нём был написан адрес, а также нарисовано нечто крайне неприличное, однако нисколько не возбуждающее. Мельхиор ощутил, что желание общаться с клиентами куда-то улетучилось.

***

Мельхиор испугался до дрожи в коленях, даже несмотря на то, что Итан был мёртв и до самого последнего волоса пропитан магией. Всё-таки упасть с крыши — дело неприятное даже для возрождённой оболочки. Магию могло просто выбить с ударом об землю, а оболочку — порвать до состояния непригодности. К счастью, всё обошлось. Почти что. Плечо пришлось вправить, а ключицу зашить. Чем прямо сейчас и занимался Мельхиор, накладывая шов за швом из волокнистых нитей. Заживёт быстро, тем более если прикладывать припарки и наносить мази. Только вот шрам останется и, возможно, будет иногда подгнивать — таковы уж проблемы оболочек. А что поделать. Мельхиор засмеялся. Какая же это была глупая идея — взобраться на крышу, чтобы вместе встретить рассвет. Раз и навсегда, наверное. Итан обожал совершать подобные безумства. Продолжая посмеиваться, Мельхиор не заметил, как начал плакать.

***

Итана не искали. Университет он бросил уже давно, в своё время объяснив это желанием стать некромантом. Повод, естественно, был условным — очередное дурачество. И, видимо, за Итана особо не держались, так как никто из преподавателей даже не написал письма, хотя они не могли не знать, куда нерадивый студент направился: об этом донесли бывшие друзья Итана. В первые месяцы они и посещали его, правда, изредка. Гостили у Мельхиора. Но очень быстро пропали из виду. Итана это не беспокоило, он, как сам признавался, не привык держаться за людей. Весточки от родственников Итана Мельхиор не получал в принципе никогда и сомневался, что когда-либо получит. Сомневался он и в том, что хоть кто-то донесёт в полицию о пропавшем молодом человеке — ветреном, без хороших друзей и связи с семьёй. Итана не искали. И, к сожалению Мельхиора, не собирались начинать.

***

Пить было приятно, до этого Мельхиор не понимал прелести алкоголя, но после оживления Итана вошёл во вкус. Бутылка вина или треть бутылки джина, может, рома. Доза поменьше просто расслабляла и теплом растекалась по телу. Это приносило наслаждение, однако не давало ожидаемого эффекта — притупления боли. Бесконечная, пускай терпимая, боль сводила с ума. Она ощущалась в голове, в кишках, на кончиках пальцев, в глазах. Сжимала, стягивала и как будто бы тянула к телу Итана, где и располагался неиссякаемый источник. К боли магической в последнее время прибавилась и боль душевная. Итан стал подгнивать. Мельхиор надеялся, что подобное произойдёт через много лет после оживления, но что-то пошло не так. Может, катализатором стало недавнее падение, может, сам Мельхиор совершил ошибку в ритуале и поддержании оболочки, но факт оставался фактом. Внешних проявлений не было. Почти что. Явными были проявления внутренние, например, запах изо рта. Многослойный, каскадный, сильный — запах тухлого мяса, болота, въедающийся в тело душок залежавшейся рыбы и испорченных куриных яиц. Иногда что-то бурлило в желудке, иногда после Итана на кровати оставались чёрные пятна, пахнущие кисло и в то же время гнилостно. Всё это говорило о том, что цветущей внешности осталось не так уж много недель, и если не высушить её, не мумифицировать как можно быстрее, то она забродит, взбурлит и растечётся. И что магии просто не останется что контролировать — мышцы и нервы станут кашей. Уже сейчас Итан иногда спотыкался на ровном месте или ронял вещи. Это угнетало. Вместо одной бутылки Мельхиор решил выпить две. Ну или хотя бы попытаться. Ему казалось, что подкреплённую болью грусть не утопить привычным количеством. Внутренне он понимал, что идея ужасна, но ничего не мог с собой поделать. Проснулся утром, измазанный в собственной крови. В руках держал осколки разбитой бутылки.

***

Мельхиор гулял по парку, когда к нему подошёл мальчишка. Был он в потёртой шапке и слишком больших штанах и рубахе с жилетом, которые, видимо, донашивал за старшими братьями. Протянул листовку и без слов направился к другим прохожим раздавать рекламу. Листовка была непривычно скучной, без даже простеньких изображений, ярких слоганов, крупных букв и неприличных шуток. Она являла собой буквально обрывок серой и мятой бумаги с вручную написанным текстом, к тому же размытым: чернила дешёвые. Вряд ли кто-то обратил бы на неё внимание. А было там только: «Лавка шамана — вызов духов, общение с умершими». И указан адрес. Судя по дешевизне рекламы, шарлатан. Мельхиор усмехнулся. Сегодня он планировал отравиться и уже подготовил яд — такой же состав, которым пытался отравить Итана. И тут эта листовка… — Глупя надежда, — шепнул себе под нос. Но листовку не выбросил.