Смерть нас разлучит, но ненадолго

Смерть в сущности своей состоит из единого итога, а также сотни проводниц, к этому итогу ведущих. Отравление, обезглавливание, скучная старость, болезнь, побиение камнями, сожжение и многие-многие другие. Каждая из них со своими изъянами, со своим характером. Смерть висельников, как показывал опыт тысячелетий, была дамой крайне настойчивой, не в меру терпеливой, избыточно зловредной. А ещё сражающейся за свою добычу до самого конца. Как только Мельхиор оказался на полу, в руках Итана, то тут же забился в конвульсиях. Он выгибался, дрожал, стискивая зубы до хруста. Лицо было опухшим, синим, а на шее, над кадыком, пролегала кажущаяся чёрной борозда — след от верёвки. Глаза с налитыми кровью белками бездумно приоткрывались, как у куклы-марионетки. Буквально через мгновение, словно и судорог было мало, его начало тошнить. — Набок поворачивай, муженёк! Кашеобразная рвота потекла по половицам. Мельхиор издавал чудовищные, булькающие, надрывные звуки. Итан мог поклясться, что видит, как голова Мельхиора расщепляется, двоится. Что дух пытается покинуть его тело. — Он задыхается, прочисти ему рот! — Как?! — Рукой, Итан, да быстрее. Быстрее, говорю! Голову на себя, чтобы рот приоткрылся, и пальцами внутрь. Не выбей только зубы! Загребай. Аккуратней! Итан пытался делать так, как объясняла Изабель, с тем лишь нюансом, что руки его одеревенели от ужаса и с трудом поддавались контролю. Ошмётки рвоты, которые он подцеплял, в лунном свете казались кровавыми. Кровь ли это от выбитого зуба, укушенного пальца? Он не мог понять. Однако важнее сейчас было то, что Мельхиор продолжал задыхаться и дрожать. — Надо заставить его дышать. На спину переворачивай. Открой ему рот. Да не так! Одну руку на лоб, другую на подбородок. И большим пальцем поддевай, чтобы клювик раскрыть. Да-да-да, за зубы, не бойся. Ты понимаешь, что нужно делать? Вас учили этому в университете, муженёк? — Нет! Меня обучали на клерка, а не лекаря. — Сучье племя. Ладно, ругаться буду позже. Глубоко вдохни, зажми ему нос. Давай-давай, всё верно. Приложись к его рту и выдохни. Надуй, как надул бы свиной мочевой мешочек. Хватит. Отстранись. Видишь, грудь у него поднялась и спускается, словно меха? — Но почему он продолжает дрожать? — А потому, что, как в сексе, сунуть и высунуть раз — не считается. Вдохни в него жизнь снова, а потом повтори. И не рыдай, как девочка! Выходило в прошлом у меня спасать собутыльников, выйдет и у тебя спасти висельника. Вдыхай! Итан вдыхал долго, мучительно, внутренне не сомневаясь, что всё тщетно. Вкус кислой рвоты вызывал тошноту, усиливал это чувство смрад — моча и фекалии. Видимо, ещё в петле Мельхиор испражнился. Отвращение лишь подкрепляло чувство безысходности и ужаса. Разве может эта грязь, вонь и боль привести к счастливому итогу? Оказалось, может. Конечно же, Итану показалось, что прошла целая вечность, хотя на деле не больше получаса. Мельхиор перестал дрожать, каждая мышца его тела расслабилась. Он мог быть как мёртв, так и жив. Изабель, измученная — хотя это казалось просто невероятным для призрака, — тихо спросила: — Жив? У тебя вышло? Грудь едва заметно поднималась и опускалась. Итан поднёс руку к носу Мельхиора и ощутил слабое дуновение. Дыхание. — Жив. — Пронесло… Гады! Я от ваших страстей будто снова ожила, уф. Хотя, может, это крупица твоей жизни мне кровушки по призрачным венам пустила. А ну-ка взгляни на меня, подрыгай ногами, руками. Всё хорошо, ничего я не отняла у тебя? — Не знаю. Знаю лишь то, что плохо мне настолько, что с новой жизнью хочется распрощаться. — Актёришка. Но игры в сторону. Любовничек твой выглядит страшно и жалко, нет времени жалеть себя. Изабель была права. Мельхиора удалось вытянуть из лап смерти, но он в любое мгновение мог снова начать задыхаться или неожиданно и тихо погибнуть от ран внутренних и никак не проявляющихся внешне. Да и просто ему требовался серьёзный уход. А потому Итан потратил немало сил и времени, чтобы раздеть Мельхиора, внимательно осмотреть его тело, жуткую борозду на шее и челюсти, кровоподтёки, синяки, припухлости — всё, что могло быть следствием скрытого повреждения. Немало времени ушло и на то, чтобы обмыть его. И, наконец, чтобы перенести в гостевую комнату на чистую постель. После этого как будто бы наступило затишье, появилась возможность выдохнуть. Итан уговорил Изабель остаться в комнате, чтобы наблюдать за Мельхиором — «то есть я должна терпеливо смотреть на то, как он скучно храпит?». А сам решил прогуляться по дому, обдумать произошедшее и просто отдохнуть. Чувствовал он себя ужасно, но до сих пор не было понятно — это из-за пожертвованной крупицы жизни или просто безумно тяжёлого вечера? Найти ответ было невозможно, а потому и размышлять об этом казалось делом бессмысленным. Вместо этого Итан бродил по пустым комнатам жилого и торгового этажей. Вокруг царило запущение, мебель покрылась пылью, не осталось и следа работы слуг или хоть какой-нибудь жизни. Не было нигде видно и кошечки. «Неужто убил из ненависти ко мне? Жалко. Она никогда ему не нравилась». Хоть какая-нибудь жизнь — весьма условная — нашлась в лаборатории. А именно Итан нашёл своё старое тело. Оно лежало на секционном столе, неприкрытое, словно туша животного, готового к разделке. Как ни парадоксально, чувство ужаса оно не вызывало, не появилось никакой внутренней боли от вида собственной смерти. Наверное, потому что уж слишком плохо Итан выглядел. Он был вздутым, сочащимся, деформированным, воняющим разложением и формальдегидом с уксусом. То тут, то там зияли щели разрывов — плоть лопалась, как переспелый арбуз. Жирно поблёскивающие швы указывали на то, что Мельхиор пытался сохранить цельность тела, но выходило у него плохо. Несколько личинок ползали по синюшной коже, хотя магические обереги должны были отгонять насекомых, насколько бы чарующим для них ни был аромат тела. Опять же — никакого ужаса Итан не ощутил. Только омерзение, ведь настолько плохо сохранившегося мертвеца в лаборатории он никогда не видел. Оставаться тут не хотелось. Итан ушёл в лоджию — маленькую, но уютную комнату. Сел в кресло у давно потухшего камина. Утонул в мыслях. А ведь подумать было о чём. Мельхиор предал его и, что гораздо страшнее, убил. Не оправдывало его даже то, что сделал он это по любви, как видно, сильной и страшной. Возможно ли простить такого человека и довериться ему снова? «Но мне плевать на это, — спокойно подумал Итан. — У меня есть новое тело. Новая жизнь. Семья. Сестра». Примириться с последним было тяжелее всего, наличие близкого человека — твоей собственной крови — уязвляло Итана, одни лишь мысли об Амбер порождали странные ощущения. Желание оберегать, необходимость быть ближе. Это было видом привязанности, которую он раньше никогда не ощущал, — чистую, непорочную, лишённую страсти, ведь завязанную на родстве. А ещё Итан был уверен в том, что источником чувства было его новое тело. Только вот всё это попахивало ответственностью, следовательно, поводом осесть, заняться скучным ремеслом — может ли быть скучным ремесло шамана? — и обеспечить семье достаток и комфорт. То есть повязнуть во всём том, от чего Итан бежал всю свою сознательную жизнь. «И Мельхиор, — думал Итан. — Он всегда будет рядом. Какой же он дурак, как же я его ненавижу. И, кажется, до сих пор люблю». Мысли о Мельхиоре подвели его к давно напрашивавшемуся дурацкому и в то же время гениальному в своей глубине вопросу: — А что делать? В качестве вероятного ответа появилась Изабель — пронеслась сквозь стены, зависла перед ним. — Проснулся твой Мельхиор и, что важнее, пришёл в себя. Так что быстро наверх. Я не знаю, что ты собираешься ему сказать, но сейчас именно тот миг, когда это что-то, муженёк, сказать надо. — Ты будешь подслушивать? — Обижаешь! Я буду летать вблизи и слушать. Быстро! Пока он, коль на то силы остались, снова не залез в петлю. Довод был из тех, которые нельзя оспорить. Итан поднялся на второй этаж, пересек тёмный коридор к приоткрытой двери в гостевую комнату. Сердце его билось так сильно, как не билось при взгляде на собственное разлагающееся тело. Внутри было светло. «Как незаметно ночь прошла. Страшная, отвратительная ночь», — подумал он. Мельхиор лежал в кровати, чуть приподнявшись. Одеяло было скинуто, поэтому не увидеть истощённое, кажущееся серым тело было практически невозможно. Несмотря на то что ранее Итан обмывал его, сейчас оно показалось по-настоящему пугающим, нездоровым. Тело высохшего покойника. Жуткий кровавый отёк медленно сходил с лица, открывая впалые щёки, запавшие мутные глаза. Мельхиор, как только заметил гостя, торопливо накинул на себя одеяло, тяжело выдохнул, прохрипел. Было видно, что извлекать из себя членораздельные звуки ему было тяжело. — Вы… Явон? Вы с-спасли меня? Итан замешкался. Это было мгновением, когда ему предстояло ответить на тот самый дурацкий вопрос: а что делать? — Да. Случайно. Забегал за деньгами, потому как, считаю, за проделанную мною работу следовало доплатить. Стучу — никого, да и подозрительно тихо. Может, случилось чего? Решил, значит, внутрь пробраться, и не зря. Вижу — вы весите. Ну я и снял вас. — И к жизни вернул? — послышался за спиной голос Изабель. — И жопу подтёр? Что ты несёшь, муженёк? Говори правду, что ты не Явон, а его сладкий пирожок! Мельхиор устало опустился на подушку и, болезненно вздыхая, повернулся набок, видимо, не желая встречаться взглядом. Шепнул-прошелестел: — Зря меня сняли. Ответ Итану ох как не понравился. Ох как сильно он намекал на то, что Мельхиор попытается ещё раз. — Я позову вам доктора и слуг, если вы не против, — сказал настойчиво. — Не надо. — Я… я общался с духом покойного. С Итаном. Он хочет, чтобы вы продолжали жить. — Никакой реакции. — А ещё он обижен за то, что вы выкинули кошечку. Кажется, Мельхиор поверил. Он повернул голову. Бледные губы дрожали, глаза были широко раскрыты. — Итан здесь? Сейчас? — Сейчас — нет, но может появиться в любую секунду. Отдыхайте. Я позову вам доктора. И развернулся, чтобы встретиться с яростным взглядом Изабель. Итан прошёл сквозь неё, торопливо зашагав к лестнице. Позади раздавались визги, выкрики, рыки, ругань, проклятия. — Стоять! Трус, хуеплёт засранный, аспид вонючий. Он ещё по мне прошёлся! Грубиян! Стоять, кому говорю. Что это было за площадное циркачество, а? Я вот эти вот пальчики тебе в мозги засовывала, я знаю, чего ты хочешь больше всего на свете. Так почему ты соврал? Остановился он лишь тогда, когда был уверен, что Мельхиор его не услышит, то есть у входной — и всё ещё запертой — двери. Говорил шёпотом: — Я не могу, пойми. Я не готов, да и Мельхиор не готов. — Дерьмо собачье, а не причина! Ты и через неделю тогда не будешь готов. — Изабель, — он старался звучать как можно спокойнее, — проследи за ним, пока я иду за врачом. — Угу, прям побежала! — Тс. Не кричи. Я стараюсь поступить как можно лучше. Сейчас Мельхиору нужно лечение, а мне — уверенность в том, что, когда я вернусь, он будет жив. Пожалуйста, проследи за ним. По-жа-луй-ста! Изабель тяжело выдохнула, смотря на Итана. Он же поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть свою мёртвую жёнушку живой, ведь настолько прекрасной она была даже сейчас — большеглазой, мерцающей, с парящими, словно погружёнными в воду, волосами. А ещё со странными отметинами на полупрозрачной шее, уж очень сильно похожими на борозду под челюстью Мельхиора. Только у неё эти отметины, казалось, оставили руки. Явона ли? — Хорошо, — ответила Изабель. — Я… понимаю твои чувства. Иди. Но возвращайся как можно быстрее! — выкрикнула она, взлетая ко второму этажу. Итан дождался, пока Изабель пропадёт из виду. И тихо пошёл во внутренние комнаты. Он прекрасно знал, в каких местах у Мельхиора лежали деньги. Для того чтобы покинуть город и в комфорте путешествовать первые пару недель, их ему потребуется не так уж много. Достойная плата за спасение.