Опала

Пустыня — отвратительное место. Днем тут жарит, будто в адском котле, ночью холодно, как за полярным кругом. Лаврентий мечтал вернуться в прошлое на пару недель назад и щедро отвесить пару лещей тому себе за жалобы на столицу. Что не нравилось? Пробки? Связь барахлила, погода не та. Ещё его новенькое пальто задержали в химчистке, сосед в прошлом месяце в лифте нахамил... Да, определённо в Верне было что-то не так, особенно в квартире Лавра. Может, недостаточно высокими казались четырёхметровые потолки? Или вид на Крепость не нравился? Ах, точно, не устраивала импортная стенка и два телевизора, один в гостиной, другой в спальне. Или виной всему заграничный видеомагнитофон?.. Не то что сейчас — условия класса люкс. Молчанов действительно распорядился выделить ему лучшее помещение. По меркам "Дарбаза", конечно же. Каморка без окон в бывшем кабинете химии считалась самой безопасной комнатой на опорном пункте. Не обстреливается, далеко от входа. Из удобств — целая отдельная раскладушка с матрасом, а не спальный мешок. Из командирских привилегий — стол, вернее парта, чтобы оформлять бумажки. Всё. Наслаждайтесь, Лаврентий Павлович. И свой шикарно обставленный кабинет из элитной столичной высотки лихом не поминайте. Здесь совершенно точно были какие-то насекомые, а дверь пришлось приоткрыть, чтобы запустить хоть немного воздуха. Душно, тускло. Трещавшая под потолком лампочка не справлялась с освещением. Лаврентий опустился на скрипучую койку и попытался взять себя в руки. Непроизвольно сжались кулаки. "Спокойно, Лавр. Вспомни, как жрал крыс в окопах под Мейренгом." Мясо было жестким. Иногда почти сырым, иногда зажаренным до угольков — в зависимости от того, кто дежурил у котелка. У Лаврентия всегда выходило первое. И действительно — стало чуть лучше. Воспоминания о сне на холодной земле, голодухе, болезнях и вечном страхе отрезвили капитана. Не из такого дерьма выбирался. А тут хотя бы матрас есть. Он не стал вдаваться в подробности и нырять в былые дни с головой. Кошмары об ужасающей юности придут сами, как только опустятся его синюшные веки. Не стоит звать их на рандеву преждевременно. Грязная форма противно прилипла к телу, в нос ударила собственная вонь. Лавр поморщился. Кровь Возняка, пыль, пот после целого дня на ногах. Всё смешалось. Отвратительно. Мысленно скучая по возможности соблюсти базовую гигиену больше, чем по родной маме, Лаврентий скинул с себя верхнюю одежду и сапоги прямо на пол. Белая майка безвольно повисла на костях. Штаны намеревался стянуть, да стало как-то лень. Так и плюхнулся на раскладушку позеленевшим лицом вниз. — Бля-я-я-ть... Стены сожрали тяжкий стон, не подавившись. Всё свалилось на худые плечи одновременно. Лавр мог бы подумать о многом. Об избитом Возняке, о наверняка рыдающей маме, о не находящей себе место сестре, о собственном незавидном положении. Но это всё казалось слишком сложным и неподъемным. Сломается. Вместо проблем насущных и важных перед глазами встало изуродованное лицо старшины. Обросшие волосы, будто тянущиеся к солнцу колоски пшеницы; хитрые глаза мутно-зеленого цвета; ухмылка острая, как штык-нож. Его грязная ладонь с очевидно тюремными наколками, которые он и не думал скрывать, показалась Лаврентию слишком большой и тёплой. Лицо смазливое, как с обложки, а шрам его совсем не портит. Наоборот, добавляет харизматичной наглости. "Как же его там? Алексей, кажется". Несмотря на холодный приём, их дальнейшее взаимодействие прошло вполне гладко. Столь расторопного подчиненного капитан бы мог и предварительно зауважать по итогам прошедшего дня, в течение которого он оказывал всяческое содействие. И солдат своих быстро построил, и характеристику на каждого дал. По всей территории провел, отчитался о положении дел в подробностях. Одним словом — образцовый служащий. Если бы не одно "но". Средних размеров, твёрдое и бесстыдно выпирающее в штанах Молчанова в момент, когда Лаврентий избавлялся от последствий избиения комвзвода. Лёжа в одиночестве на замызганном матрасе, капитан поежился. От сквозняка, никак иначе. Что ж... Всякое бывает. Случается же такое иногда непроизвольно, мужская физиология. Только Лаврентий никогда не замечал за собой при случайных эрекциях голодный, похотливый взгляд и желание облизать губы. Акт самообмана не прошёл. В мысли закралось наивное: "Я ему... понравился?" Лавр прикусил нижнюю губу, вцепившись в уголок наволочки. Формулировка была выбрана на редкость мягкая и не описывающая ситуацию полностью, но капитан зачем-то выбрал именно её. Быть может, сказались годы одиночества и, выражаясь по-простому, банальный недотрах, что даже такое низменное и омерзительное проявление внимания в глубине души Лаврентию польстило. На личном фронте у него всегда имелись сложности. В силу определенных обстоятельств. Содомия, гомосексуализм, нетрадиционная сексуальная ориентация — названий множество, но суть неизменна. Сто двадцать второй статьи уголовного кодекса Унии под говорящим названием "Мужеложество" Лаврентий боялся как огня. Он человек из партии, к нему повышенное внимание. Шаг вправо, шаг влево, единое подозрение — всё. Плакала его репутация и карьера. Можно будет выкидывать все медали, награды, благодарственные письма. Из всех проектов его имя вычеркнут, семья в ужасе открестится. А он сам поедет далеко, но ненадолго. Всего на пять лет, зато каких... Потому, чем старше Снежинкин становился, тем больше убеждался — лучше никак, чем так. Иногда в его жизни случалось что-то хрупкое и недолговечное, но эти интрижки всегда кончались одинаково. Менее принципиальный любовник уходил к жене и детям или беременной невесте, бросая напоследок уставшее: "Ты сам всё понимаешь, Лавр". А он, конечно, понимал. Но принимать не собирался. Где-то в углу вдруг застрекотала неведомая тварь. Наверняка кровососущая и переносящая малярию. Капитану пришлось выйти из мыслительного транса, чтобы потянуться за сапогом и применить его в качестве метательного орудия. Бам. Тяжелая обувь с глухим стуком размозжила тушку медлительного насекомого. В голове сменилась мысль: "Может, мне показалось?" А может и нет. Лаврентий нахмурился. Его внутренний "радарчик", к несчастью, сбоил. Свой ли Молчанов, чужой? Вот так сходу сказать было трудно. Мужик как мужик. Хотя они там на зоне, по слухам... Нет. Всё это неважно. Даже если он "да", то Лавр абсолютно точно "нет". Мало того, что педерастия, так ещё и неуставные отношения. Коллектив маленький, пространство замкнутое. Заметят — даже до столицы доносить никто не будет. Решат проблему на месте разъяренной толпой и линчуют. С тяжёлым вздохом капитан улёгся на раскладушке и натянул колючее одеяло на голову. Долгая рефлексия в нынешней ситуации — непозволительная роскошь. Долгий перелёт с пересадками, весь день на ногах, неизвестность — силы высосаны подчистую. Лампочка под потолком потухла, запас электричества кончился. "Не о мужиках думать надо, а о службе, — мысленно уколол себя Лавр напоследок, — С Возняком завтра разберусь. И подумаю, что делать со снабжением". Под аккомпанемент из стонов разрушающегося от бомбёжек здания капитан погрузился в измученный, беспокойный сон. Как в народе говорят — утро вечера мудренее. Ничего ему в ту ночь не снилось. Только чернота.

***

Дважды прострелянная дверь школьного медкабинета отворилась со скрипом, таким образом жалуясь на отсутствие должного ухода за петлями. В нос Лаврентия ударил характерный запах спирта и, как ни странно, только что заваренного чая. Удивительно. Где полевой медик его взял? Филипп Михайлович, полноватый мужчина лет пятидесяти в застиранном чуть ли не до дыр белом халате, причмокнул губами, ставя на стол железную кружку с ароматным напитком. — Здравия желаю, товарищ капитан. Чем могу быть полезен? Лаврентий поздоровался лишь коротким кивком. Фигура врача его интересовала мало, а вот паршивое состояние медпункта — очень сильно. Пустые полки, кастрюля с перекипячёнными по три раза бинтами, аккуратно сложенная стопочка кровавых простыней в углу. Филипп Михайлович, видимо, пытался поддерживать здесь какой-никакой порядок, только получалось скверно. — Хотел справиться о здоровье товарища Возняка, — проговорил Лаврентий, всматриваясь в дверь помещения, оборудованного под лазарет. — И выслушать ваш доклад о ситуации с медикаментами. Полевой врач сдвинул брови, но тут же растянулся в ироничной улыбке. Он указал капитану на стул перед своим столом, за которым некогда школьная медсестра принимала маленьких пациентов. — Само собой, — Филипп Михайлович продолжил только тогда, когда Лавр сел перед ним. — Жизни Анатолия Петровича на данный момент ничего не угрожает. Небольшое сотрясение, гематома носовой перегородки... — Даже так, — перебил Лаврентий. — Полагаю, ему требуется немедленная эвакуация в госпиталь? — Совершенно верно. Филипп Михайлович отодвинул кружку с чаем подальше и подпер рукой подбородок, внимательно изучая лицо капитана давно потухшими, серыми глазами. Взгляд проник под тонкую кожу до самых костей черепа. Снежинкин нахмурился. Ему никогда не нравилось, когда кто-то смотрел на него слишком долго и изучал, будто подопытную крысу. Справедливо опасался — что-то разглядят. За стеной послышались бессознательные хрипы Возняка, но Филипп Михайлович не ринулся к пациенту. Напротив, деловито потянулся к лежащей на столе ручке, чернила в которой уже были на исходе. — Как я могу догадаться, вы пришли проконтролировать то, что я напишу в заключении? — В том числе, — не стал отрицать капитан. — Я вижу, что вы человек опытный, товарищ Преображенский, и... — О, в этом можете не сомневаться, — в ответ перебил медик, будто бы напоминая, кто тут зеленый "юнец", а кто бывалый ветеран. — Мне уже скоро на пенсию по выслуге лет. Это моя последняя война. Лаврентий не стушевался. Наоборот, кивнул со всем уважением. За много лет в Комитете он научился проглатывать подобные пассажи. Нужные ему люди часто больше любили говорить, чем слушать. Капитан решил подыграть. — Последняя? Где еще служили? — Везде, — с гордостью ответил медик, вертя ручку короткими пальцами. — Белая, Гражданская, Нагарская, Великая... И вот я здесь. Грею кости на солнце перед пожизненным отпуском. Он был бы рад воевать и до гробовой доски — это Лаврентий ясно услышал. Идейный? Вряд ли. За тридцать лет на фронте все фантазии выветриваются даже у самых одиозных персонажей. Скорее всего, просто не нашёл для себя места в мирной жизни. Вот таких среди стариков подавляющее большинство. — Тогда вы должны понимать суть произошедшего, — аккуратно сказал Лаврентий, вновь ссылаясь на уважение к авторитету старого волка. — Мои действия были направлены на благо взвода. — Взвода? — снисходительно улыбнулся Филипп Михайлович. — Или на благо вашего собственного авторитета? Лавр знал, что вот тут нужно промолчать. Дать собеседнику насладиться собственной остроумной ремаркой, можно даже притвориться пристыженным. Работает безотказно. Из лазарета послышался храп. Филипп Михайлович покачал головой. — Я видел много таких, как вы, Лаврентий Павлович. Молодых, горячих, без головы. Вы думаете, что авторитет зарабатывается так... — притворяясь глубоким, мудрым старцем, он вздохнул. — Возможно. На первых порах. Но после столь оглушительного старта позже, когда ваши солдатики поймут, что по большому счету ничего не изменилось, с вас спросят больше, чем с Анатолия Петровича. По отработанной схеме капитан хотел медленно кивнуть с меланхоличной задумчивостью, но Филипп Михайлович неожиданно продолжил: — Вы знаете, он ведь тоже раньше был таким. — Товарищ Возняк? — Да, — медик опустил взгляд на ручку. — Мы служили с ним вместе на Ганохаре. Он, конечно, на командиров не бросался, но тоже рвался наверх. Действовал по принципу "Догнать и перегнать" до того, как в соседнем с вашим кабинетом этот лозунг вообще придумали. Лавру было неинтересно. Абсолютно. Когда от тебя зависит десяток чужих жизней — подобное поведение недопустимо, независимо от обстоятельств. Но он всё же спросил: — И что случилось потом? Филипп Михайлович пожал плечами. — Всё как у всех. Ранение, адская боль. Чтобы справиться, сел на морфий. После морфия, чтобы слезть, начал пить. Карьера встала. И перед самой пенсией он оказался здесь, — голос медика приобрёл таинственные нотки. — Для Анатолия Петровича это место — Чистилище. Возможность подумать о своих жизненных решениях, грехах, делах благих. Посмотреть на них со стороны и сделать соответствующие выводы. Потухшие глаза старца вновь заскользили по орлиному профилю капитана. — А что для вас, Лаврентий Павлович? Над ответом он не думал ни секунды. Слово сорвалось с губ само собой, шокируя Лавра откровением. — Ад. После мгновения тяжёлого молчания медик глухо хохотнул в кулак. — Потрясающе. А ведь есть и такие, кому тут видится Райский Сад. Сделав еще один глоток чая, Филипп Михайлович полез за бумагой в ящик стола. Мелким почерком, экономя чернила, он принялся неторопливо выводить бледные буквы. — Аванс, товарищ капитан, аванс, — без особой радости ухмыльнулся медик. — А быть может, и беспокойство за старого товарища. От вас же зависит, в конце концов, повезут Толю в госпиталь или нет. Лавр кивнул, пустым взглядом следя за пальцами мужчины. Ведь и правда. Заключение пишет Преображенский. Но решать, когда и как Возняка эвакуируют в госпиталь, будет Снежинкин. — Я хотел договориться по-хорошему. — Правильно сделали. Язык же нам дан не просто так, верно? Иногда он во много раз полезнее даже самых крепких кулаков. В повисшей тишине, нарушаемой лишь стонами страдающего от боли теперь уже бывшего комвзвода за стеной, Лаврентий внимательно следил за тем, что пишет Филипп Михайлович. "Сотрясение... Несчастный случай... Падение с обрушенной лестницы...". Вот и всё. С первой проблемой разобрался. Но вторая никуда не делась. — Вы сказали, что есть те, для кого это место — Рай... Лавр прекрасно понимал — болтливый старик может рассказать ему многое. Решив вопрос с номинальным лидером, требовалось приступить к сбору оперативных данных на неформального. Не отрываясь от письма, медик хмыкнул. Мотив считал чётко. — Разнюхиваете? — Да. — Хорошо, — он снова невольно причмокнул губами. — Естественно, я имел в виду товарища Молчанова. Алёшка здесь как сыр в масле. Хорохорится, важничает. Мальчишки ему в рот глядят. Вы уже заметили? — Посмотрел. И прямо все с этим согласны? С громким шлепком Преображенский поставил синюю, прямоугольную печать в уголок документа и пальцами подвинул его к Лаврентию. Тот, будто бы боясь, что отберут, поспешил сложить бумагу в четыре раза и сунуть в нагрудный карман. Филипп Михайлович снова вернулся к бессмысленному верчению ручки в пальцах. — Мнения разные ходят, товарищ капитан. Безусловно, фигура столь гротескная не может быть однозначной. Но для большинства молодняка он — "пахан", как говорят в местах, из которых Алёша к нам сюда и приехал. Он и брат им, и сват, и мама, и папа. — А для не большинства? — Оборзевший зэк, — медик развёл руками. — Но кто ему что скажет? Думаете, какой-нибудь "дед"-одиночка будет тягаться со сворой щенков Молчанова? Лаврентий кивнул, задумчиво постукивая тонкими пальцами по столу. Картина стала чуть яснее. — А вы в каком лагере, товарищ Преображенский? Медик снова усмехнулся и покачал головой. — Я уже не в том возрасте, Лаврентий Павлович, чтобы примыкать к каким-либо "лагерям". Но скажу так, при неформальном лидерстве Молчанова у меня здесь не началась ни цинга, ни гепатит. А у моего коллеги с ОП "Южный" мальчишки дохнут от них как мухи. Понимаете, к чему я клоню? — Понимаю. Но с медикаментами всё равно дефицит? — Конечно. Разрешите доложить... Отчёт Филиппа Михайловича о том, что на "Дарбазе" не осталось ничего, кроме жалких остатков, спирта и кипяченых бинтов, вышел недолгим. Добавить было нечего, убавить тоже. Когда медик замолчал, Лаврентию оставалось лишь заверить: — Разберёмся. Филипп Михайлович ничего не ответил. Уставший врач взялся за кружку уже остывшего чая, а Лаврентий, узнав всё, что хотел, поднялся. Его взгляд случайно упал на полку, где хранились ранее упомянутые остатки. Скляночка с йодом была подписана витиеватой вязью. Новая. Местная. — Откуда? — кивнул капитан на полку. Медик не смутился. — Алёшка притащил пару месяцев назад целую партию. Откуда — не знаю. Не спрашивал. "И мне не доложил". — Ясно. Ушел капитан не прощаясь. Как только дверь за Лаврентием закрылась, Филипп Михайлович, покрякивая, поднялся со стула и направился в сторону лазарета. Там Возняк, всё ещё пребывающий в полусознательном состоянии после сотрясения мозга, натужно захрапел. Старый медик тяжело вздохнул, приоткрывая скрипучую дверь. — Ну что ты, Толя? Отмучаешься наконец...

***

День у Лаврентия прошёл прескверно. Изнурительно и тяжело, хотя он ещё не застал даже полноценного боя. Пока солнце жарило песок и бледно-желтые кирпичи, капитан бегал туда-сюда по опорному пункту, как бешеный сайгак. Аж запыхался — отвык. Вёл бы записную книжку — она бы стремительно разбухла от заметок и списка первостепенных задач, которыми Лаврентию следовало заняться немедленно, чтобы эта дыра не развалилась окончательно. Последним на сегодня пунктом в его череде огорчений и тяжёлых вздохов стал доклад местного связиста товарища Геращенко. Заикаясь, парнишка объяснил, что со связью у них всё очень плохо и не сегодня, так завтра "Дарбаз" будет отрезан от остальных войск Унии не только территориально, но и сигналом. Лаврентий Павлович с этим разберётся. Обязательно. Как только поспит часок или два. Но луна едва взошла на тёмном небе, а значит, до отбоя еще далеко. Вечером в кабинете химии, совсем рядом с каморкой Лавра, собрались все, так называемые, сливки общества опорного пункта "Дарбаз". Командиры отделений — сержанты всех мастей, и лично старшина Молчанов. Как и вчера, "гвоздь программы" пребывал в прекрасном расположении духа. Умытый, бритый, с чистой головой и причесанный. Когда он встал слишком близко, почти касаясь плечом его плеча, Лаврентий напрягся. Капитан покосился на Алексея, но ничего не предпринял. Не при всех же. А Молчанов склонился над разложенной на парте картой, делая вид, что очень увлечен планированием. — Значит так, — сквозь зубы начал Лаврентий, заставляя себя игнорировать столь наглое вторжение в личное пространство. — Я ознакомился со сложившейся на ОП ситуацией. Неутешительной, надо сказать. Только капитан собрался отчитывать подчинённых в отработанной, строгой манере, как вдруг случилось страшное. По спине что-то пробежало. Насекомое? Нервная дрожь? Как бы не так. Рука. Едва касаясь, чьи-то пальцы скользнули по чёрной форме вниз до поясницы и тут же отпрянули. Жест шаловливый, но полностью отражающий намерения. Лавр чуть не поперхнулся. Внутри всё сжалось. "Ублюдок. Пристрелю". А виновник этой пакости уже сложил руки на груди, делая вид, что всё нормально. Алексей, казалось, был готов начать что-то насвистывать — до того беззаботен. — Товарищ Молчанов... — гневно процедил капитан, не удостоив того и взглядом. — Потрудитесь объяснить, по какой причине оперативная карта не обновлялась с... — Лаврентий нарочито медленно склонился над картой, разыскивая дату, — ... с десятого числа прошлого месяца? Не считаете нужным актуализировать данные? Все присутствующие тут же обратили внимание на карту. Чернявый парнишка, сержант Ахмадулин, которого капитан запомнил отлично только потому, что тот постоянно тёрся с Молчановым, нервно почесал пыльными пальцами поцарапанную щеку. Уставший мужчина лет сорока, мобик-запасник, едва слышно усмехнулся, а последний товарищ, наголо бритый детина с лицом "колхозника" и фуражкой, натянутой чуть ли не на глаза, поджал губы. Сам Алексей остался невозмутимым. Даже не отступил. — Виноват, товарищ капитан, — старшина почтительно склонил голову, издевательски раскаиваясь. — Исправлю. Все разведданные имеются. Приступить немедленно? С выдержкой у Снежинкина никогда не было проблем. Не хватило бы хоть чуть-чуть — скривился. — Нет, после совещания, — ледяным тоном произнёс капитан. — Сейчас на повестке дня другой вопрос. Лавр снова повернулся к сержантам, игнорируя хамоватое недоразумение рядом с собой. — Товарищу Возняку необходима срочная эвакуация в госпиталь. Он внимательно проследил за реакцией. Молчанов и Марат (капитан наконец припомнил имя Ахмадулина) переглянулись, едва сдерживаясь от обмена злыми смешками, как школьники на задней парте. "Колхозник", фамилия которого была вроде бы Онищенко, тоже посмотрел на них, но его в компанию хулиганов не взяли. Мобик лишь слегка повёл бровями. На судьбу Возняка ему, видимо, было по меньшей мере плевать. — Позволить себе ожидание вертолёта или машины мы не можем, — продолжил капитан, мысленно сделав соответствующие пометки. — Сомневаюсь, что нам их вообще выделят. Действовать будем самостоятельно. Товарищ старшина? Алексей тут же выпрямился, но всё так же с ухмылочкой. — Да, товарищ капитан? — Прекратите кривляться, — холодно приказал Лаврентий. — Согласно вашим отчётам, на ходу только одна БМП, верно? — Так точно, — Молчанов попытался сделать лицо посерьёзнее. — Только топлива в ней три ложки. — Сливайте остатки из обеих боевых машин во внедорожник. Повисла тишина. Сержанты уставились на капитана, округлив глаза. Даже у ранее безразличного ко всему запасника лицо немного вытянулось. И его фамилию Лаврентий, слава Богу, припомнил. Червивый, кажется? Или Червяков... Он-то первый и вышел из ступора. — Кхм... — сержант нервно кашлянул в кулак. — Разрешите обратиться, товарищ капитан? — Нет, — отрезал Снежинкин, — Сначала я говорю. Все вопросы — потом. Червяков не смел возразить, но кинул взгляд на Алексея. Точно так же поступил и Марат, но Молчанов лишь кивнул, мол, "дослушаем". Сам Лавр ничего сверхъестественного в своём приказе не увидел. Без топлива от этих рухлядей всё равно толку нет, а так их останки хоть послужат делу. На "Дарбазе" просто неохотно принимали перемены и риски. Любители сидеть на жопе ровно и ждать у моря погоды. А Лаврентию Павловичу свою пятую точку спасать надо. — Четыре человека, включая водителя, повезут Возняка не в ближайший госпиталь, а прямиком в В/Ч 221237 в Эль-Хадире, — капитан ткнул пальцем в точку на карте, где армия Унии за несколько лет войны "измором" умудрилась соорудить себе небольшой тыл. — Возглавит отряд сержант Онищенко. "Этот колхозник хочет стать приближенным Молчанова. Надо дать шанс выслужиться передо мной, чтобы не допустить пополнения его гвардии." Детина сам удивился и даже поправил фуражку, которую вовсе должен был снять в помещении. По этому поводу Лаврентий с самого начала ему ничего не сказал. На мелких замечаниях лояльность не строится. — Так точно, товарищ капитан, — отчеканил Онищенко. Снежинкин кивнул и продолжил, чувствуя, как нагрузка от ежесекундного анализа обстановки заставляет его веки слипаться. — Это ещё не всё. В военной части, после того как сдадите Возняка в госпиталь, вы должны наведаться к местному командованию и запросить у них топливо, продовольствие и медикаменты. Список я предоставлю. Если откажутся выдавать... — из-под формы Лаврентий выудил небольшой конверт и положил на стол письмо с печатью ГКО. — Ссылаетесь на меня и на это распоряжение. Вопросы? Взгляды младших командиров оказались прикованы к бумаге, подвинутой к Онищенко. В их глазах это был артефакт невиданной силы и ни с чем не сравнимой мощности. Чёрная печать с перекрещенными мечом и косой игриво подмигнула, купаясь в своём величии. Первым оспорить её всевластие решился Марат, недоверчиво подняв взгляд на Лавра. — А если ничего не дадут? — Дадут, — голосом, не терпящим возражений, заявил капитан. Конечно, в своём письме он ссылался не на Кожевникова. Это было бы слишком для подобной задачи. Но пару крупных имён, в числе которых было имя отца, капитан упомянул. Вряд ли какая-то тыловая крыса не испугается фигуры генерал-полковника Павла Снежинкина. И его сынок, Лаврентий Павлович, готов этим нещадно воспользоваться. Нечестно? Конечно. Эффективно? Более чем. Пока все остальные обрабатывали полученную информацию, капитан бегло покосился на вдруг притихшего Алексея. На протяжении всего совещания они пытались нарочно унизить друг друга в глазах сержантов, или хотя бы оспорить право на абсолютную власть. Лавр ожидал, что Молчанов будет как минимум раздосадован, а как максимум придет в состояние разъярённого быка перед красной тряпкой. Его поставили на место. Но нет. На адекватность Алексея капитан сделал слишком большую ставку. К своему ужасу и в глубине души какому-то извращенному удовлетворению, Лаврентий заметил у стоящего рядом мужчины тяжело вздымающуюся грудь и расширенные зрачки, заполнившие мутно-зеленую радужку до краёв. "Да ну нет... Не может этого быть. Опять?!" Он вновь был возбужден и абсолютно покорён твердым голосом капитана, отдающего приказы. Пальцы с наколками вцепились в дерево, Алексей дёрнулся, отшатываясь от Лавра, будто от прокажённого. Движимый остатками благоразумия, он вжался пахом в край парты, скрывая от других самый явный внешний признак своего неконтролируемого влечения. Бегающие глаза Молчанов опустил в карту. Животное. Стоявший по другую сторону Марат смерил Алексея взглядом с оттенком недоумения, но он, похоже, был единственным, кто хоть что-то заметил. Онищенко взволновался из-за столь ответственной задачи, Червяков натянул маску безразличия. В попытке сохранить статус-кво Лаврентий продолжил отдавать приказы. Ситуация выходила из-под контроля. — Сержант Червяков, начинайте заниматься планированием маршрута. Сержант Онищенко, готовьте свою группу, — игнорируя Алексея, капитан взглянул на Марата. — Сержант Ахмадулин, вы занимайтесь топливом. Приступить немедленно. Идите. Товарищ Молчанов, останьтесь. После всеобщего "так точно" они покинули кабинет. Как только за сержантами закрылась дверь, Лаврентий медленно перевёл взгляд на взбудораженного Молчанова. Тот тоже повернул голову в его сторону. Воздух наполнился чем-то тяжёлым. "И это всё из-за меня?" Адскую пляску похотливых чертей в этих зелёных глазах капитан, наверное, не смог бы забыть никогда, даже если бы захотел. Так на него не смотрели... ни разу. Как будто хотят сожрать, выпить душу, или просто поиметь, как в последний раз. Костлявые пальцы вцепились в край стола рядом с татуированными. "Вырвал бы тебе кадык, сволочь". — У меня два вопроса, — хрипло сказал Лаврентий, сохраняя каменное выражение лица. — Первый: откуда йод? Он мог бы отвертеться. Сыграть в дурачка, что-то выдумать. Лавр был в этом уверен. Такие, как Молчанов, всегда имеют на всё по двадцать запасных ответов. Но это оказался не тот случай. Не отрывая от бледного лица похотливых глаз, Алексей без тени сомнений, просто признался: — Украл. В дальнем кишлаке была аптека. Ночью обчистил. "И почему я не удивлён?" Стоя плечом к плечу с мародёром, Лавр начал допрос. — Тебя кто-то видел? — сухо спросил капитан. Алексей кивнул. Желание в его глазах несколько потухло, но не улетучилось совсем. — Видел. Местный мужик. Зарезал. Не прозвучало и капли раскаяния. Капитан тяжко вдохнул липкий воздух. — Гражданский? — Не знаю. "Знаешь, сука". Сомневаться в этом не было повода. Поблизости в кишлаках, занятых Унией, остались только женщины, дети и старики. Всех крепких мужиков либо убили, либо они ушли к повстанцам. Кого могли поставить охранять аптеку ночью? Какого-нибудь дряхлого старика или калеку. А Молчанов слепым не казался. Безоружного деда от боевика вполне мог отличить даже в темноте. Лавр продолжал сверлить глазами в широкой фигуре дыру. — Это трибунал, понимаешь? Алексей не стушевался. — Отпиздить офицера — тоже. — Не сравнивай. Молчанов развёл руками. Очевидно, более оправдываться не собирался. — Так было нужно. И не поспоришь. Только проблем теперь не оберешься. — Когда это случилось? Услышав новый вопрос, Алексей будто бы вышел из транса. Дыхание стало ровнее, он даже проморгался. В болотных глазах появился намёк на ясность. — Два месяца где-то, — почесав репу, предположил старшина. — Думаю, они решили, что это кто-то из своих. "Совпадает с показаниями Преображенского, — сам себе кивнул Лаврентий. — Ладно. Не самое страшное. Мог и обменяться с местными оружием или данными". Капитан постарался собраться с мыслями. Преступлением больше, преступлением меньше. Если за два месяца сюда не заявилась разъяренная толпа с вилами — сокрушаться нечего. Но за Молчановым теперь нужно следить еще внимательнее. И сделать пометочку в характеристике. Лаврентий выдохнул, сложил руки за спиной, прошёлся. Стало чуть полегче. — Вопрос второй, — в слова он постарался вложить всю свою ненависть к происходящему. — Какого хера ты меня лапаешь, ублюдок? Злостное шипение на Алексея должного впечатления не произвело. Не оборачиваясь, старшина усмехнулся. — Лапаю, товарищ капитан? — наглец поднял брови, будто бы ему вменяли что-то невообразимое. Казалось, вот-вот за сердце хватится. — Я!? Вы, должно быть, что-то перепутали. Понимаю, у вас в столице там свои порядки, и мужики мужиков иногда лапают, но я не по этой части. Баб люблю, как все. А у вас, простите, даже подержаться не за что. — Да что ты говоришь... Лавр остановился как раз у него за спиной. Алексей не успел обернуться, как почувствовал — в затылок упёрлось что-то твёрдое и холодное. Дуло. Капитан приставил к его голове табельный пистолет. — Я повторю вопрос единственный раз, товарищ Молчанов, — ствол зарылся глубже в светлые волосы. — Какого хера ты лапаешь меня своими грязными руками, говна кусок? Холод металла подействовал на Алексея как самый мощный в мире афродизиак. Ткань штанов снова, вовсе не предательски, натянулась. Обветренные губы растянулись в широкой ухмылке. Лаврентий не видел этого, но явно ощутил. И вдруг понял. Именно этого Алексей и добивался.