Опала

«Я бы такого не то что всю ночь трахал. Такому я бы и себя трахнуть дал». Подобные мысли у Алексея возникали очень редко, но, как говорится, метко. Мало какой мужик мог произвести такое впечатление. Бабы — единицы. Была у него там одна, которой в ножки падать хотелось и туфельки вылизывать. Но то дела давно минувших дней. И вообще, не было такого. Поклёп. С чего это началось? Какой-нибудь старый педераст в кресле психоаналитика сказал бы: «Вас, Алексей Евгеньевич, много папенька бил в детстве кочергой по хребтине», и, возможно, был бы в чём-то прав. Но Алексей к психоаналитикам не ходил. И вообще о существовании столь бесполезной профессии вряд ли подозревал. Сам Молчанов предполагал — его, выражаясь языком всё той же психоаналитики, половые перверсии, а по-простому — дурость, берут начало в душной камере исправительной колонии для несовершеннолетних номер два, в местах на самом-то деле не очень отдаленных. Чалился у них там в хате некий юный гражданин — Степан. Когда Лёха заехал отбывать свой первый срок за разбой в четырнадцать лет, Стёпе было уже почти восемнадцать. И сидел он не абы за что. Сам не говорил и не гордился, но старшие поясняли — политзэк. Как Алексей понял, спизданул что-то, что не надо где не надо. Режим шатал, короче. Лёхе это понравилось. Но не нравились ему зоновские порядки и в целом строгое отношение к связям между пацанами. Петухов, значит, ебать можно, а ему к Степашке подкатить нельзя? С хуя ли? Молчанов же не… Ладно, пидор. Но не совсем же! Нравятся ему мальчики с девочками, какая разница? Кругозор у него просто… шире. Но заявлять об этом Алексей не стал. Помалкивал, тихо сокрушаясь о вселенской несправедливости, которая не давала ему делать то, что он хочет и с кем хочет. Но от Степашки отстать он всё равно никак не мог. А как же? Ходит такой умный, ебло кирпичом, книжки читает. Взрослый. Не то чтобы красивый, но всё равно в нем что-то было, что заставляло Алексея краснеть, как девку перед сыном начальника колхоза. Только бы глянул на него Степашка… А он все не глядел. Лёхе ничего не осталось, кроме как начать проявлять очень своеобразные знаки внимания объекту своей симпатии. «Дёргать за косички», как говорят. Когда плечом толкнет, когда прикол обидный вкинет. Стёпка на него лишь смотрел, как на дурачка. Или на ребёнка, который уроки учить мешает. Что-то между. Мудак. То был обычный, холодный, невзрачный день в лагере. У малолеток рабочие смены длились меньше, в барак их отпускали, когда солнце еще не село. Под предводительством старшего пришли с участка, сдали инвентарь, ломанулись в столовую. Стёпе, как всегда, баланды маленько не доложили. Типа он уже взрослый, младшим нужнее, и вообще пусть не выёбывается лишний раз. Но ходили слухи, что сверху спущена малява — политических вне зависимости от возраста кормить меньше. Алексей ему подкинул втихаря липкой каши из своей тарелки. Хоть у самого желудок и царапался. Потом вернулись в хату. Смотрящий, громила под два метра с погонялом Гном, уселся на нары с корешем играть в карты. Стёпа залез к себе на верхнюю шконку и уткнулся в книжку, переданную мамкой с воли. Без дела остался только Лёха и его друг Стриж — малолетний мошенник Васька Стрижиков. В маленьком зверье даже после целого дня на лесоповале плескалась энергия. Лысые мальчишки в телогрейках сначала прошлись до соседней хаты — там почирикали с местными пацанами, затем отпиздили одного лоха. Его можно было, он козу ебал. За что, помимо срока, получил статус лагерной груши для битья. Вернулись, еще потрещали. Гном рявкнул на них, мол, уши вянут. Тут же разошлись по разным углам — Стриж к себе на койку покемарить, а Лёха… Лёха задрал голову вверх и случайно встретился со Степашкой взглядом. Политзэк будто чувствовал, что сейчас дойдет его очередь. Молчанов оскалился. — Чё пялишься? — в камере чуть ли не метр на два Алексей одним рывком достиг нар и схватился руками за верхнюю койку, удерживая себя на весу. — Зенки тебе выдрать, Степашка? Парень лишь закатил глаза и демонстративно уткнулся в книгу, игнорируя внешний раздражитель. Но отвечать ему и не требовалось. С нар на противоположной стене послышался сиплый голос. Смотрящий решил принять превентивные меры. — Без беспредела мне тут, кольщик, — одернул Лёху авторитет. — Охота кулаками помахать — пиздуй козлоёба по второму кругу отпизди. Порядочных людей по хуйне не беспокой. Молчанов стиснул зубы. «Порядочных», блять? В каком месте этот фраер порядочный? Не пацан, не бродяга. Хуй пойми кто вообще. Не пришей пизде рукав. — Да я ж пошутить хотел, — натянуто улыбнувшись, попытался отбрехаться Лёха. На самом деле причины доёбки к Стёпе не знал даже он сам. — По-доброму. Он же не обиделся. Правда, Степашка? — Нет, не обиделся, — убирая в книгу фантик, служивший закладкой, спокойно ответил Стёпа. — Только шутки у тебя несмешные, Лёш. Не цепляют. — Давай, поучи его уму-разуму, — хмыкнул Гном, тасуя замызганную колоду карт. — А то у Алёшки, видно, шило в жопе и детство там же играет. Забыл, где находится. Вдруг в перепалку вмешался ещё один старший — товарищ Гнома по кличке Борщ. Своё тюремное имя он заработал из-за характера совершенного преступления. Вломился в дом для грабежа, с перепугу пырнул проснувшегося хозяина, а потом прошёл на кухню весь красный и сожрал суп из кастрюли на плите. Не факт, что это был именно борщ. Но кого ебёт? — Да у него в трусах всё чешется, а подрочить попросить стесняется, — карты из рук Борща громко шлёпнулись об стол, побивая комбинацию Гнома. — Возраст такой. Больно нежный. И как же он был прав. У Молчанова зарделись уши. Резво спрыгнув с койки, чуть не грохнувшись на спину, Лёха отвернулся от Степашки и вздернул нос. — Ничё мне не надо… Алексей не успел сообразить, как ему выкрутиться из щекотливой ситуации. Пружины шконки скрипнули. На плечо легла рука — совсем не тяжелая. — Пойдем выйдем, — голос Стёпы приятно щекотнул порванное ухо, хотя он не нагибался. — Побазарим. Базарить? С ним? Да ну нахуй! Это он при всех такой смелый и злой, а наедине наверняка начнёт что-то мямлить. Но предложение уже услышал Гном и махнул парням рукой, мол, «идите». Ему было только лучше, если потенциальный мордобой произойдёт вне его владений. Пришлось соглашаться. И отвечать за базар. Если не происходило никакого ЧП или в лагерь не приезжала проверка, камеры запирались только на ночь и в рабочие часы. Так что они спокойно вышли из хаты и направились по коридору к отдалённому уголку, где обычно не бродили вертухаи. Лёха сразу встал в позу. Нарочито небрежную, наглую. Стёпа над ним не возвышался, но всё равно казался больше. Потому что был спокоен, как удав. — И чё тебе надо? — прошипел Лёха сквозь желтый забор кривых зубов. Стёпа смерил его каким-то понимающим взглядом, словно читал все грязные мысли, на которые провоцирует юного сокамерника одним своим видом. Задержался на синеющих от наколок пальцах, шраме, уродующем глаз. А потом заговорил не пацанским, но глубоким голосом. — Ничего, — Степан завел руки за спину, выпрямляясь. — Просто хотел… кое-что прояснить между нами. «Между нами?» Эти слова Лёше понравились. Но он постарался не подать виду и отвернул голову к стенке, будто ему совершенно всё равно. А уши горели так, что казалось, сейчас отвалятся. — Чё? — Молчанов хотел, чтобы получилось грубо, но вышло как-то неловко. — Я, блять… Не это самое… — Ладно, — Степашка быстро прервал его жалкие попытки соврать. — Это неважно. Просто выслушай меня, хорошо? Алексей с облегчением кивнул, а вот политзэк ощутимо замялся. По тому, как он теребил воротник робы, было видно — Степашка сам смущен этим разговором донельзя. — Ты… Ты милый, Лёша. Правда. Не глупый, красивый, добрый местами. Способный, вон, творчеством занимаешься, — Стёпа медленно выдохнул. В холодном коридоре из его рта вырвался клубок пара. — Но для меня еще маленький, понимаешь? Если тебе на самом деле надо подрочить и всё такое, то извини. Ничем помочь не могу. Но мы бы могли… Как у вас говорят? Быть кентами? Если бы у Алёшки в вечной мерзлоте еще билось сердце, то оно бы с треском развалилось на сотню осколков. Молчанов тогда послал его нахуй. Зачем ему дружить с тем, для кого он… маленький? Слово-то ещё какое выбрал, будто Лёха только вчера на свет родился. Он вообще-то видел больше Степашки раза в два. Как черепа ломали, как Клуша глазные яблоки одному утырку одними пальцами выдрал. Кем себя этот политзэк возомнил? Нахер его. И нахер всех этих умников, которые смотрят на Алексея, как на говно. Он, может, и говно, но способное. Всем им в рот ещё надаёт. Потом Стёпа уехал на взрослую зону, досиживать свой срок. Что с ним стало, Молчанов так никогда и не узнал. Может, вышел, вернулся в общество, а может, сдох от тубика или сокамерники зарезали. Велика ли разница? Но с того момента Молчанов про себя понял одно: воротит его от этой интеллигенции. Такие правильные, аж противно. Но есть и от них удовольствие — смотреть, как из этих хлюпиков вылезает их сокрытое в глубине дерьмо. Когда они начинают показывать острые зубы и больно кусаться. А почему Лёхе нравится, когда его пиздят? Ну, нравится и нравится. Сам не ебёт. По совокупности сложившихся обстоятельств Лаврентий Снежинкин стал ожившей мечтой из сексуальных фантазий Алексея Молчанова, вобрав в себя почти весь набор его фетишей. Холод металла, длинная тень в желтом свете на грязном полу. Воздух липкий, горячий — такой, что хотелось вдыхать глубже и давиться. Капитан стоял за спиной, и руки его не дрожали. На миг Алексею показалось: «Замочит же меня, тварь». Но страха не было. Ни намёка. Только раздирающее изнутри желание всего, что Лаврентий ещё может ему предложить. Наступит тяжёлым сапогом, отдавит яйца, плюнет в рот… Нескрываемый, чистый восторг. Алексей со всеми своими мужиками пиздился нещадно. Но чтоб до ствола у виска — никогда. — Я повторю вопрос единственный раз, товарищ Молчанов, — стальной голос бил по ушам и проникал прямо к обезумевшему от ритма сердцу. — Какого хера ты лапаешь меня своими грязными руками, говна кусок? О, ответов у Алексея нашлось бы множество. Можно было попробовать дальше убеждать Лаврентия Павловича, что ему почудилось, а Молчанов — на самом деле нормальный мужик и никого за жопу на совещании трогать не пытался. Но напряженная обстановка давала понять: шутки тут не шутят, подобное заявление грозит смертью. Он медленно поднял руки, театрально сдаваясь. Артист. С губ слетело такое же простое, как правда об убийстве, признание: — Нравитесь вы мне, товарищ капитан. За спиной Лаврентий тяжело сглотнул. Звук этот был громче взрыва, что мог раздаться прямо за стенкой. Ствол в руках дрогнул, шевеля волосы на затылке. — Нет. Простое слово прозвучало невпопад, рефлекторно. Как будто капитан не отказывал, а отрицал. Пытался отменить сказанное Молчановым. — А? Лицо Алексея исказило недоумение. Даже член в штанах немного упал. Но он бы не сдался так просто, конечно. Старшина видел, на что способен этот человек. Только притворяется слабым и непонимающим. Надо только фитилёк подпалить, и тогда зверь, который заставляет его колени подкашиваться, проснётся. — Что «нет»-то, Лаврентий Палыч? Сами знаете чей ответ. Взрыв. То ли где-то вдали, то ли за спиной в груди у Лаврентия. — Заткнись, нахуй! Ещё один укол разочарования пронзил Алексея. Возглас не напоминал рычание или что-то брутальное, а скорее был похож на истеричный бабий вопль. И костлявые пальчики, сжимающие пистолет, задрожали пуще прежнего. Боится? Тряпка. Так же неинтересно. — Ствол убери, пидор, — без прежнего ликования произнес старшина. — Зайдет кто… Он не успел закончить предупреждение. Молчанову было невдомек, но запретное слово на букву «П» для Лаврентия служило красной тряпкой. Если он не мог его избежать, то бросался на оппонента, всеми силами доказывая, что не такой. Для людей «знающих» это, наоборот, служило самым мощным доказательством. «Такой» капитан Снежинкин. Ещё какой «такой». Дальше всё заняло мгновение. Удар по башке рукояткой пистолета, толчок в спину — и вот Алексея уже прижали к столу со старой картой, заламывая руки. Лаврентий вдавил его тощей грудью в парту. Молчанову показалось, что спиной он ощущает каждое ребро под чёрной формой. Холодное дуло впечаталось в висок. — Кого ты там пидором назвал, сучара? — прошипел капитан ему на ухо. — Я тебя пристрелю, свинота. Последние мозги по стенке размажу. Сердце Алексея уже порядком заебалось гонять кровь от члена и обратно, но таковой складывалась ситуация. Зрачки снова расширились, каменный стояк болезненно упёрся в стол. Молчанов больше не думал вообще. Не осталось ни единой мысли. Только худое, но сильное тело над ним. И глаза, которые мысленно его уже четвертовали. Алексей медленно облизал пересохшие губы. Самым вульгарным образом, на который был способен. — Стреляй, капитан. Лаврентий замер с пальцем на курке. Но Молчанову всё было мало. Его удерживали на месте крепко, но пространства хватило, чтобы потереться задницей о пах капитана. Звякнула задетая пряжка офицерского ремня. Алексей знал, что выглядит хуже течной суки, и ему безмерно нравилась эта роль. Лишь бы кобель вскочил. А он вскочит обязательно. Это чувствовалось по поднимающемуся напряжению в капитанских штанах и дулу, сильнее вжимающемуся в черепушку. Лаврентий скривился, скрежет его зубов был почти слышен. Вдруг холод металла пропал, с глухим стуком табельное легло на столешницу. Резкая боль. Кощеевы пальцы вцепились в сальные патлы Алексея и оттянули голову назад, заставляя глотнуть ртом раскалённого воздуха. Еще лучше. Старшина хрипло простонал, закусив губу. А Лаврентий Павлович сорвался на крик. — Да как ты со мной разговариваешь, мразь?! Бам. Темно. Красивое лицо Алексея встретилось с твёрдой поверхностью стола. — Блять! — взвизгнул Молчанов. Больно. Но бывало и больнее. В конце концов, не кочерга. Лёха не успел и дёрнуться, как его снова припечатали, тягая за волосы туда-сюда. — Я твой командир, гнида! — заорал капитан во весь голос. — Ты будешь делать только то, что я скажу. И когда я скажу! Ещё удар. Из носа хлынуло. Карта окрасилась красным. — Скажу сдохнуть — сдохнешь! Срать ходить перестанешь, если я прикажу! Снова удар. Потекло по дёснам, скатываясь на язык. Металл. Молчанов закашлялся, обхаркивая кровью стол. — Убью тебя, урод. Напишу, что застрелился. Думаешь, кто-то проверять будет? Да твоя собачья жизнь и подошвы моей не стоит! Контрольный. Алексей почувствовал тошноту. Мозги, наверное, затряслись. Попытался разлепить глаза, а перед ними только алая пелена. Лавр снова потянул его за волосы, заставляя посмотреть на себя. Глазища бешеные, один дёргается. Весь перекошенный. И правда убивать будет. Алексей открыл рот, по губам потекли слюни и кровь. И вдруг Молчанов широко ухмыльнулся, обнажая кривой ряд жёлто-бордовых зубов. — Может… — из глотки вырвался хрип, — …может, ещё и выебешь меня, капитан? Зрачки в ледяных глазах сузились до точек. На трупьем лице появилась гримаса отвращения. — Ты… — Лаврентий не сразу смог подобрать слова. — Ты совсем ёбнутый… Алексей лающе расхохотался во весь голос. Хоть и задыхался, но от всей широкой души, накалённой до предела. — Это «нет»? Ладно. Тогда я — тебя. Спиной он толкнул обезоруженного Лаврентия в грудь. Дезориентированный от выброса адреналина капитан упал на пол, будто мешок с дерьмом. Молчанов тут же сел на него сверху, прижимая к покоцанным деревяшкам со всей силы. Большие ладони с татуировками крепко стиснули тонкие, бледные запястья. — Я, знаешь ли, непривередливый. Лаврентий принялся брыкаться под ним, пытаясь выпутаться из захвата. Он был сильным, конечно. Тощий, но жилистый. Изворотливый, как борющийся за жизнь змей. Но Алексей оказался тяжелее. И, что самое главное, целеустремлённее. Пока капитан беспорядочно дёргался, он поёрзал на его бёдрах. — Опа… Триумфально ухмыльнувшись, Молчанов выгнул разбитую бровь и склонился над побелевшим до состояния первого снега Лаврентием. На скуластое лицо «мертвеца» капнула кровь. — Не пидор, говоришь? — хватку на запястьях пришлось резко изменить, чтобы удерживать его одной рукой. Вторая скользнула между их тел и с большим удовольствием сжала затвердевший пах. — А это что, голубок? Лаврентий плюнул ему в рожу. — Отъебись, сука. Плевок очень удачно не попал Алексею в глаз, а стёк по красной щеке. Молчанов высунул язык и слизал слюну капитана вместе с собственной кровью. — Ни за что. Лаврентий вырвался. Не силой — ее как раз не хватило, а каким-то животным, отчаянным рывком. Он выскользнул, как угорь, вскочил, и первый же его удар пришелся Алексею в солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из легких старшины. Он в долгу не остался. Молчанов резво поднялся и вмазал по челюсти, собирая в кучу остатки сознания, что держало его на ногах. Капитан отшатнулся. И тут же кинулся снова. Они сцепились в яростной драке. Без правил, прям как на улице. Алексей целился в рожу и рёбра, надеясь перевесить противника физической крепостью. Лавр, в свою очередь, бил его подло, не по-офицерски. Пытался пнуть по яйцам, гадёныш. Всё, что угодно, лишь бы повалить. Удар шёл за ударом, несколько раз возвращались к парте, пытаясь уебать об нее друг друга. Но туша Молчанова была слишком увесистой, а Снежинкин вертелся, как уж на сковороде. Всё никак не могли ухватиться, лишь обмениваясь пиздюлями. В какой-то момент, точнее, когда его башка чуть не впечаталась в стену, Алексей вспомнил об армейских ножах, которые, естественно, в данный момент были у обоих. Но быстро отбросил эту идею. В чем кайф? Разве не приятнее чувствовать кипящую кровь на своих кулаках, чем завершить это всё ножевым за пару секунд? Живая, настоящая борьба намного интереснее. Выяснить, кто из них больший гомик, так сказать, по-мужски. Внезапно Алексей выдохся. Ноги подкосились, дала знать о себе побитая голова. Лаврентий воспользовался слабостью сию же секунду, повалив Молчанова, но тот не сдался. Мужчины сцепились уже на полу, катаясь и пытаясь взять верх над противником. У капитана было преимущество ловкости в подобном бою. Теперь уже он сел на Алексея, обхватив его массивные бёдра тонкими ногами, и сам загнал себя в ловушку. Что за ловушка? Натуральным образом потёршиеся друг об друга стояки. Лицо Лаврентия перекосило. Старшина в пылу боя успел усмехнуться. — Насколько ж давно ты не трахался? — Завались! Кулак с ярко выраженными костяшками с размаху ударил в нос. В глазах снова потемнело. Бойня продолжилась. Вдруг на не совсем ясном небе грянул гром. Раздался аккуратный стук в дверь. Мужчины застыли на месте и уставились друг на друга широко распахнутыми глазами. — Товарищ капитан? Товарищ старшина? Разрешите? — в голосе из коридора Алексей узнал рыженького Рому. — У вас всё в порядке? Лаврентий было хотел что-то сказать, но Алексей, воспользовавшись замешательством, закрыл ему рот ладонью. — Всё нормально, Ромашка. Совещаемся, — тут же он перешёл на шепот, обращаясь к капитану: — Мне больше поверят. Помолчи. Возражение сквозило в сдвинутых бровях Лаврентия, но он вроде бы понял и из тактических соображений отступил. Тем временем Рома за дверью выдохнул с облегчением. — Понятно. А хлыщ где? На лице капитана отразился немой вопрос. Алексей, насколько возможно в таком положении, пожал плечами. — Свалил куда-то, — крикнул он за дверь, борясь с хрипящим горлом. — Отлить, наверное. Чё пришёл-то? — Да так, звуки у вас тут странные какие-то, — ответил рядовой. — Но раз всё в порядке… Слышь, Лёх, а где нитки с иголкой? Аркаша сказал, что тебе отдал. Мне носки зашить надо. — Отдавал. В рюкзаке моём посмотри и мозги не еби на ночь глядя. Пшёл вон. — Что? Не расслышал. Алексей «блякнул» под нос. «Дебил ушастый». — В рюкзаке, говорю! Всё, съебался. — Так точно. Послышались удаляющиеся шаги. Лаврентий уставился на дверь, словно провожая Рому взглядом, чтобы убедиться, что он действительно ушёл. Алексей медленно убрал с его рта руку в крови. Его или собственной. Скорее всего, смешанной. В кабинете химии оседала поднятая пыль. Всё было залито кровью. Карта, пол, несколько пятен на стенах. Что уж говорить о форме и лицах мужчин. У Алексея теперь вообще вместо рожи был красный коврик. У Лаврентия под левым глазом красовался фингал. Рукав порван, воротник растрепался. И воняло, Боже, как воняло. Всё той же медной кровищей, потом и слюнями. Бардак. Алексей выжидал, что сделает хлыщ. Встанет? Продолжит драться? Убьёт? Но нет. Лаврентий, казалось, после вмешательства извне растерял свой пыл. Отрезвился. Он медленно, будто старый, несмазанный механизм, оторвался от двери и повернулся к Молчанову, уперевшись ладонями ему в грудь. Больно вообще-то. Капитан склонился над разбитым лицом, глядя в зелёные глаза с каким-то хитровыебанным вопросом. — Я правда тебе нравлюсь? Лицом он стал похож на телёночка. Глупенький такой. Лёша невольно улыбнулся, чувствуя, как кровь стекает в гортань. — Сам не видишь? — он положил руки на бёдра капитана, пытаясь усадить его на нужное место. — Ты меня заводишь. Обмякшее тело Лаврентия поддалось. Верхом он оказался прямо на стояке Молчанова и неровно вздохнул. — Почему?.. Алексей снова рассмеялся. Да так, что затылком больно ударился об пол, запрокинув голову. И закашлялся. Кровищей всё-таки подавился. — Ну и вопросы у тебя, капитан. По кочану. Взгляд Лаврентия оставался полным непонимания. Алексей буквально мог разглядеть в этих ярко-голубых глазах ещё сотню плывущих вопросов, на которые никакого ответа и не предусматривается. Почему, да потому. Но капитан продолжал на нем сидеть и молчать. Долго молчал. А потом вдруг сказал предельно серьёзно: — Вякнешь кому-то — правда застрелю. В следующую секунду костлявые пальцы вцепились в пшеничные волосы, а тонкие губы Лавра впечатались в губы Молчанова. Алексей ответил мгновенно, промычав что-то до чёртиков довольное ему в рот. Он обхватил тощее тело нависшего над ним капитана руками и ногами, крепко прижимая к себе. Весь мокрый, трясётся. Но давит, сука такая, всем весом, будто хочет доломать рёбра окончательно. В порванной форме, валяясь в лужах крови, они целовались до опухших губ. Сплетались языками, тёрлись друг об друга, трогали везде, куда только можно дотянуться. Алексею в какой-то момент показалось, что он безумен. Особенно, когда он услышал сдавленное мычание Лавра, похожее на всхлип. Наконец-то хоть чьё-нибудь тело рядом греет и отзывается. Холодной ночью в пустыне появился его личный оазис, где можно смыть все печали. Каждая мышца капитана была напряжена, будто его сейчас будут расстреливать. А вот Молчанов расслабился полностью, позволил себя сжать. Губы всё сталкивались, боролись, зубы царапались. Когда Лаврентий начал кусаться, Алексей вцепился в его жесткие, слегка кудрявые волосы, и ответил тем же. Снова медь, но какая-то сладкая. Вкусно. Было невтерпеж. В самом изнурительном смысле этого слова. Не переставая терзать зубами нижнюю губу капитана, Алексей скользнул рукой между их тел. Нащупал. Улыбнулся прямо в поцелуй. Неплохо. Больше среднего. Дразня, Алексей погладил его через ткань штанов и мгновенно получил реакцию. Стон пристыженный, но жаждущий еще. Лавр прогнул спину. Чувствительный. Видно, правда давно не трахался. Столичные гомики многое упускают, лишая ласки такой бриллиант. Что ж, Молчанов готов с радостью это исправить. С поверженным лицом капитан резко оторвался от его губ и упёрся локтями в пол, заглядывая в лицо из-под полуопущенных век. Взгляды встретились, пролетело мгновение, а потом наступило молчаливое понимание. Лаврентий судорожно дёрнул руку вниз, хватаясь за пряжку ремня Алексея. Молчанов повторил за ним. Раздались щелчки, возня. Глядя прямо в ледяные глаза, где наконец проступило хоть что-то кроме ярости и раздражения, Алексей обхватил член капитана. Тонкий, но длинный. Жаль, что не рассмотреть. — Нормальный у тебя прибор, Лаврентий Павлович, — вульгарно усмехнулся старшина, двинув рукой по твёрдому стволу. — Первый ёбырь на всю столицу, а? Или ты принимаешь обычно? — По настроению, — рвано выдохнул капитан. — Вот оно что… — Алексей погладил большим пальцем подрагивающую головку, собирая выступившую влагу. — И какое сейчас настроение? — Чтоб ты заткнул свою поганую пасть. Молчанов хотел снова засмеяться, но тут рука Лавра пролезла ему в штаны. Прохладные пальцы сжали пылающую плоть. Выражение лица Алексея сменилось. Похотливая игривость осталась на своём законном месте, но веки чуть опустились от заветного прикосновения. Слишком долго он был один в этой дыре. Им пришлось перевернуться на бок, всё ещё прижимаясь друг к другу. На грязном полу тяжелое дыхание Лаврентия смешивалось с прерывистым сопением Алексея. Поймать ритм никак не получалось, выходило дёргано. Капитан вдруг снова потянулся к чужим губам с запёкшейся кровью. Молчанов с готовностью принял мокрый поцелуй. Не такой агрессивный, как прежде, а скорее ленивый и размеренный. Лавр смаковал его языком. Ощущения усилились, но Алексею всё равно было мало. — Подвинься, — шепнул он, разрывая поцелуй на мгновение. — Ко мне ближе. И руку убери. Обнимай. — А ты? — тем же шепотом переспросил Лаврентий. — Разберусь. Просто сделай. Капитан послушался, не найдя смысла спорить. Его мертвецкая ладонь легла на широкую спину Алексея, с сомнением погладила и обвилась вокруг талии. Молчанов приблизился к нему вплотную так, чтобы места не осталось. В руку он взял оба члена — свой и Лавра. Лавр, кстати… Так ему больше идёт. Трение усилилось, две горячих плоти сплелись воедино, объединенные шершавыми пальцами с синими наколками. Капитан уткнулся Алексею в плечо, закусив губу. Тихо постанывая, он оцарапал ногтями ткань тёмно-серой формы. Молчанов вдохнул запах его волос. Приятный. Пока не заплыл пылью и грязью. «Хороший какой». — Посмотри на меня. Лёша попросил почти не слышно, но Лавр уловил. Капитан толкнулся бёдрами навстречу его ладони и одновременно заглянул прямо в глаза. Бледно-зеленое лицо с фингалом, казалось, порозовело. Губы распухли от поцелуев, приоткрылись в новом вздохе. Как мало человеку нужно для счастья. Иногда просто подрочить. По естественным причинам это не могло длиться слишком долго. Лавр сдался первым и стиснул зубы, чтобы не издать лишнего звука. Алексей почувствовал дрожь, а затем вязкую жидкость на своих пальцах. Сам тоже не выдержал. Когда капитан удачно запрокинул голову, прижался губами к пульсирующей вене на бледной коже и, что-то промычав в горло, кончил. Да так, что аж потемнело в глазах. По телу прошла приятная судорога. Обо что вытер руку, не помнил, да и неважно. Всё равно всю одежду стирать. Пока Алексей не очень удачно избавлялся от последствий, обмякший Лаврентий лежал на боку, просто пялясь. В глазах зияла пустота, но не в плохом смысле. Как в ране, из которой вышел весь гной. Молчанов глянул на него, глупо улыбаясь. — Ну чё ты? — Ничего, — каким-то новым тоном, без прежней холодности ответил капитан. — Это была самая грязная мастурбация в моей жизни. Старшина фыркнул, не удосужившись осмотреться. И так знал, что вокруг кромешный пиздец. — У меня и похуже было. И только он хотел заикнуться о повторении, как за окном раздался новый взрыв. С наблюдательного поста заорал часовой: — Тревога! С юго-востока — отряд противника! Девять… Десять человек! Короткий обмен взглядами, затем совместное натягивание штанов впопыхах. Ремни застегивались на ходу, капитан едва не забыл свой ствол на столе. Хлопнула дверь. Кабинет химии с выбитыми стёклами остался в одиночестве. Потом будет много вопросов. От окружающих про разбитые морды, к себе, друг к другу. Но отвечать на них придётся, только когда отобьются. И если отобьются.