Опала

«…В Верне сейчас семнадцать часов… минут… Четырнадцатое ноября… Главный секретарь… Встреча прошла… Договорённостей с… достичь не удалось… Требования запада названы возмутительными… А теперь о погоде». Шипение. А затем треск, больше похожий на предсмертный хрип. — Да что ты будешь делать… Не сдержавшись, Лаврентий шлепнул по корпусу хилого радиоприёмника, будто бы это сможет чем-то помочь. Прямоугольная коробочка снова шикнула на него и ушла на покой, замолкнув с концами. Стоящий рядом связист Геращенко, парнишка лет двадцати, неловко провел измазанной технической пастой рукой по коротко стриженным волосам. — Бесполезно, товарищ капитан, — он обреченно вздохнул. — Докладывали же, что духи снова заняли центр телерадиовещания. Когда он наш был, и то еле ловило. А сейчас… — Этот центр постоянно переходит из рук в руки, — буркнул Лаврентий себе под шнобель. — У нас нет возможности надеяться на него. В радиорубке дышалось тяжело, воздух еле входил в расширенные от раздражения ноздри. Полуподвальное помещение школы, которое было сложнее всего обстрелять, давно оборудовали под нужды опорного пункта. Весь учебный хлам вынесли, старые учебники пустили на отопление и туалетную бумагу. На несколько сдвинутых парт водрузили массивную радиостанцию с большими батареями — последнюю, тонкую ниточку к большому миру. В одном углу расположились ящики с запасами предохранителей, в другом — скромная койка связиста. Не застеленная. Но капитан отчитывать не стал. Бедняге Геращенко здесь и так живётся плохо, ещё хуже, чем ему. У Лаврентия Павловича в каморке тоже не сладко, но хотя бы куда ступить есть. А тут одни провода. По стенам, по полу, к потолку прикреплены. Кажется, что медные щупальца так и норовят залезть в рот. Связист присел на неудобный стульчик и неловко поёрзал на своём месте, пока Лаврентий сверлил ледяным взглядом то приёмник, то радиостанцию. Какой-то Геращенко был дёрганный, нервный. И непонятно, куда больше пытался не смотреть — на свое же оборудование или на уже пожелтевший фингал под глазом капитана. — И что… Хм. Что делать? Его голос дрожал, как у блеющей овцы. Лаврентий удивленно вскинул брови. — Ты у меня спрашиваешь? Парнишка тут же побледнел и резко повернулся к радиостанции, делая вид, что прямо сейчас героически расправится с поломкой. — Н-нет, прошу прощения, — нарочито уверенно Геращенко выпрямил спину, хоть язык его всё путался. — Я всё исправлю… Э-э-э… Да. Починю. Конечно. Я же, ну… специалист. Не почувствовать что-то неладное было сложно. Лаврентий нахмурился. Час от часу не легче. — Докладывайте, товарищ ефрейтор, — приказал капитан, ставя несчастный приёмник на ящик рядом. — В чём причина неполадки? — Да там… — По существу. Парнишка снова замялся, его покрытые пылью ручонки затряслись. Портативный генератор рядом трещал, словно подсказывая, но ответы в этих звуках уловить было невозможно. Связист испуганно посмотрел на Лаврентия. Потом на радиостанцию. Потом опять на Лаврентия. — Товарищ капитан, я… — Геращенко неровно вздохнул, чуть не плача. — Я не знаю. — В каком смысле? Ефрейтор опустил голову вниз, уставившись в покрытый проводами пол. Лаврентий заметил в уголках покрасневших от недосыпа карих глаз намёк на едва сдерживаемые слёзы. — Меня только недавно сюда из части выбросили… — тихо сказал связист и кончиками пальцев сдавил переносицу, отгоняя рыдания. — Тут раньше другой человек был. Сержант Галзутов. Дядя Айрат, он… Он… Имя застряло в горле. И так мелкий Геращенко стал вмиг похож на забитого мальчишку. Сжался в комок, попытался унять дрожь в теле. Лаврентий, кажется, понял, в чем дело. Капитан положил руку на его худое плечо. — Он тебя всему учил? — Да, — выдохнул связист. — Учил, да не выучил. Полез антенну менять, осколок — и… Один я остался. Включать — включаю, слушать — слушаю, а если что поломается… Всё. Кирдык. Капитан прикрыл глаза, затем быстро их распахнул. Ситуация распространённая, но от того не менее печальная. У него самого в свое время фронтового отца не было, но Лавр неоднократно видел, что представляют из себя эти отношения. Старший солдат подбирает слабого мальчика себе в оруженосцы и растит из него воина. Погибнет один из такой пары — не жилец и второй. Зачахнет от тоски по названному отцу или сыну. — Мои соболезнования. Геращенко кивнул с комом в горле. — Спасибо. Генератор снова треснул. Лаврентий скосил взгляд на металлический короб. Быть может, в нём проблема? — Старшина знает? — Нет, — покачал головой связист. — Я до этого кое-как справлялся, но сейчас совсем не знаю, что делать. Все просто… замолкло. Даже шума нет, хотя генератор работает. А Лёха… он только батареи мне таскать может. И орать. «Какой оригинальный подход», — мысленно фыркнул Лаврентий. — Ясно, — капитан осторожно шагнул к дребезжащему генератору. — Показывай, что у тебя там. Геращенко резко обернулся с глазами, полными отчаянной надежды. — А вы что-то понимаете? — В связи — нет, — Лавр уже закатывал рукава. — Но я инженер по образованию. Посмотреть лишним не будет. Начали с перепроверки генератора, вскрыли корпус. Лаврентий уставился внутрь металлической коробки, будто патологоанатом, разглядывающий распоротое брюхо. Взгляд заскользил по соединениям. В голове невольно пронеслось: «Это, конечно, не реактор…» Вспомнилась Верна, затем север. Кабинеты, секретные объекты, куда без высшего уровня допуска не попасть. Вокруг только вечная мерзлота и полярная ночь. Местные неподалёку пасут оленей, бродя в тяжелых шубах по чистому снегу. Со смотровых вышек их держат на прицелах люди, руки которых давно не дрожат. Холодно до жути, но Лаврентий Павлович большую часть времени проводит в помещении. Заведя руки за спину, он важно вышагивает с задранным к невероятно высокому потолку носом. Рядом, прижимая папку с документами к груди, идёт Лаура. Стук её каблуков громким эхом отталкивается от тёмных стен ангара. Близнецы спорят. О важном. — Взлетим на воздух при такой концентрации, — покачивая головой, сокрушается Лавр. — И пару посёлков с собой на тот свет прихватим. Нужно сбавить темп обогащения. Лаура дёргано отмахивается от него. Уставшая, даже волосы не уложила. Сестра не спит, плохо ест, хотя кормят важных людей прилично. Звёздочки на её погонах блестят в ярком свете промышленных ламп. — Поговорю с папой, — на ходу она открывает папку и, бегло пролистнув, утыкается огромным носом в бумажки. — Но ничего не обещаю. Он хочет быстрее. — Не он хочет. Лаура кидает на него быстрый взгляд и тяжело вздыхает от нахлынувшего раздражения. Секунда и… Шлёп! Лавр получает щедрый подзатыльник увесистой папкой, как провинившийся шкет. — Рот свой поменьше открывай, — шипит Лаура Павловна. — И так уже наследил, метатель хренов. Лавр морщится и тянется потереть голову. Этот инцидент ему вспоминать не хочется, но в последнее время все только и мусолят, как Снежинкин-младший вышел из себя и запустил в товарища Малиновского пепельницей. Ну и что? Сам виноват. Старый идиот решил порассуждать о вещах, в которых ни черта не понимает. Они останавливаются напротив герметичной ёмкости в несколько этажей, внутри которой происходит реакция разрушительной силы. Лаура подходит к перилам помоста, Лавр встаёт за ее спиной. Внизу копошатся люди-муравьи, боятся даже коснуться опасной техники. Он делает шаг, кладёт ладони на перила. Лаврентий Павлович смотрит на это всё свысока. И на мгновение ему кажется: он — повелитель мира. «Надо было Ларочку чаще слушать…» Горькая мысль вернула капитана в реальность. Какие реакторы? Какая судьба страны? Вот теперь его потолок — разваливающееся радио и трясущийся связист рядом. Реакторы теперь строить не ему. Быть может, с людьми, которых на должность посадил сам товарищ главсек, ругаться всё-таки не стоило. — Нормально всё с генератором, — проворчал Лаврентий. — Вскрывай станцию. Возились долго, где-то час. Геращенко мельтешил и суетился, а Лаврентий тщетно пытался разобраться в том, о чем имел только смутные представления. Но в конце концов, совместными усилиями устранить поломку удалось, причина оказалась весьма прозаичной. Одну мелкую деталь дрожащий связист плохо припаял. Капитану пришлось давать краткий урок обращения с инструментом. — Спасибо, Лаврентий Павлович! — от переизбытка чувств Геращенко аж бросился ему на шею с объятиями. — Что бы я без вас делал! Вы мой спаситель. «Как же ему тут плохо», — мысленно оценил моральное состояние ефрейтора Лаврентий. — Эм… Пожалуйста? — капитан неловко похлопал его по спине, тут же отстраняя. — И впредь всегда обращайся ко мне при малейшей неполадке. Это серьёзно. Понял? Парнишка энергично закивал и выпрямился, едва не стукнувшись головой о низкий потолок. — Так точно, товарищ капитан! За дверью вдруг послышались тяжёлые, немного шаркающие шаги. Кто-то неспеша брёл по коридору, перекатываясь из стороны в сторону. А потом раздался вопль: — В-о-о-о-вк-а-а-а! — противный голос ближе к тенору, чем к альту или басу, Лавр теперь мог бы узнать из тысячи. — Ну чё ты там? Радио зафурычило али нет? Пацаны про футбол хотят узнать. Без стука дверь отворилась и на пороге радиорубки показался старшина Молчанов собственной персоной. С перебинтованным носом, пластырями по всей морде, зеленкой на брови. Правый глаз, тот самый, со шрамом, красный, налился кровью — сосуды барахлили после ударов головой. Алексей шатался и прихрамывал. Но это уже не Лаврентий виноват, а повстанцы. Подстрелили немного. «Тебя только тут не хватало», — поморщился капитан. Увидев его, Молчанов сразу заулыбался во весь рот. Какая же мразь! В груди Лаврентия заклокотали смешанные чувства, но оба они выжигали внутри дыру. Страсть и отвращение сплелись в тугой комок, заставляя его корчиться. Всю неделю он старательно избегал Алексея, в условиях опорного пункта это оказалось довольно просто. Стычки с боевиками, много дел и тяжёлой работы. Это наглое лицо капитан имел удовольствие лицезреть только на построениях и других служебных мероприятиях. Даже в столовой не виделись. Лавр ел в своей каморке в полном одиночестве. В радиорубке дышать стало ещё тяжелее. Даже Вова Геращенко смерил обоих мужчин взглядом, полным недоумения. Интуитивно почувствовал, что в его вотчине происходит что-то не то. — Здравия желаю, товарищ капитан, — Алексей буквально просиял, кокетливо стреляя мутными глазками. — Извините, что без разрешения. Не знал, что вы тут. — Я уже ухожу, — Лаврентий кивнул на прощание связисту и шагнул к двери, чуть ли не врезаясь в широкую грудь Молчанова. — Скоро Онищенко с грузом приедет. Примешь. В дверном проёме они столкнулись плечами. Лавр невольно поёжился и, не удостоив чересчур довольного Алексея взглядом, скрылся в полумраке коридора. Бледным призраком его длинный силуэт исчез в темноте. Молчанов проводил капитана хитрым взглядом и повернулся к сбитому с толку Геращенко, скалясь кривым забором жёлтых зубов. — Чё молчишь-то, Вовка? Радио починил или нет?

***

Ближе к ночи Лаврентий осознал, что он всегда ненавидел бумажки. Они настоебенили ему ещё в столице, где целый день можно было провести, утопая в бескрайнем море печатных букв и витиеватых подписей. Настигла макулатура его и здесь. Никто эту хрень в жизни читать не собирался, но отчёты требовали. Зачем? В штабе им печки топить нечем, что ли? Вероятно. Складывалось ощущение, что армия Унии держится не на боевых подвигах и мужестве солдат, а на бесконечных документах и характеристиках. Заполнив то, что хотя бы в теории могло быть полезно, капитан перешёл к бумагам, которые вовсе не несли за собой никакой практической значимости. Замполита на «Дарбазе» в виду малочисленности взвода, естественно, не было. Кто тогда должен выполнять его обязанности? Правильно, Лаврентий Павлович. Ему же заняться нечем. И именно ему вместо того, чтобы лишние двадцать минут подремать, предстояло пересмотреть служебные карточки личного состава опорного пункта и составить отчёт о всех партийцах и беспартийных. Для статистики, видите ли. Кого это вообще ебёт… С тяжёлым вздохом он поднялся с неудобного школьного стула и сделал ровно два шага по своей каморке, чтобы дойти до небольшого сейфа — великого хранилища военной документации. Быстро прокрутил код, открыл, положил уже заполненные бумаги. И взял стопочку из тридцати коричневых картонок. Личные дела хранились не здесь, много чести. Тут — краткая выжимка. Кто, сколько лет, откуда, звание. Самые важные факты. Лаврентий снова уселся на стул, пытаясь устроиться поудобнее. Бедные дети, которые здесь учились, у всех точно по сколиозу запущенной стадии. Сгорбившись, как тот самый ребёнок за невыносимо нудным заданием, капитан принялся изучать документы. В конце концов выяснилось — членов партии Единства на «Дарбазе» только три. Сам Лаврентий, мобилизованный из запаса сержант Константин Червяков и медик Филипп Михайлович. Был ещё один исключенный — Роман Твардовский. Тот самый рыжий парень, которого Алексей слишком ласково называл Ромашкой. И с чего он к ним всем так относится? То Ромашка, то Маратка, то Вовка. И так обращается с подчиненными младший командир? Возмутительное панибратство. Раздражало. Карточку Молчанова капитан даже рассматривать не стал, с ним и так для текущей задачи всё понятно. Но небольшой прямоугольник из дешёвого картона всё манил, будто от него шли какие-то флюиды. Лаврентий раз на него глянул, ставя крестики в строчки. Два глянул, три. Четыре, пять, шесть. Манила, шельма. Невозможно. Матерясь под нос, капитан всё же схватил документ длинными пальцами и подвинул к себе. — Молчанов Алексей Евгеньевич… — имя скатилось по языку и неожиданным мёдом упало в горло. — Год рождения… Сухая биография в нескольких строчках ничем не удивила. Алексею было двадцать восемь лет, шесть из которых он проучился в школе, шесть отсидел и последние шесть провел в армии на контрактной основе. Срочную службу из-за судимости не проходил, имел несколько дисциплинарных взысканий и поощрений. Прописан в каком-то селе средней полосы — название Лавру ничего не сказало. Дальше сквозили одни сплошные «нет». Нет профессии, нет жены, нет детей. Что касается партии… В графе «Членство» красовался длинный, прямо как самомнение данного субъекта, прочерк. Негусто. И невкусно. С тяжелым вздохом капитан откинулся на спинку стула и достал из кармана пачку хороших сигарет, служивших ему последним напоминанием о лоске Верны. Скоро и они закончатся. За неделю выкурил больше, чем рассчитывал. Придётся стрелять у солдат. Позорище. Едкой тучей дым повалил из горбатого носа, накрывая карточки. Лаврентий призадумался, хоть и было совершенно не о чем. Ну, Алексей вот такой. Мужчина нелёгкой судьбы, странных предпочтений и незаурядной внешности. А Лавр отдался на его милость, растаяв в грязных руках. Бывают в жизни огорчения. И мелкие радости в виде выброса окситоцина после оргазма тоже случаются. Хорошо ли было во время процесса? Прелестно. А немного погодя, когда эйфория спала? Лавр не мог вспомнить, но ему казалось, что даже в резко начавшийся тогда бой он шёл с куда большим энтузиазмом, чем мог ожидать. Только вот неделя потом выдалась неудачная. Капитан никак не решался вновь посмотреть Молчанову в бесстыжие глаза. Сквозь пучину собственных размышлений Лаврентий услышал стук в дверь. Три коротких, ритмичных удара костяшками пальцев. — Товарищ капитан, разрешите? Груз принял. Синюшные веки опустились, заныли виски. В больной голове капитана пронеслось: «Вспомни солнце — вот и лучик, блять». — Входи, — ответил он, выкидывая бычок в консервную банку, служившую пепельницей. Дверь протяжно скрипнула, впуская незваного гостя. Алексей заявился к нему всё такой же побитый, но было видно, что предварительно пытался привести себя в порядок. Сальные патлы помыл, воротничок и погоны поправил, гладко побрился, будто юноша перед свиданием. Ну, жених. Лавр смерил его искусственно недовольным взглядом, делая вид, что не засматривается, а сам удивился. В руках Молчанов сжимал алюминиевую кружку, над которой клубился горячий пар. Капитан принюхался. Кофе. — Мог и после доклада попить, — криво усмехнулся Лаврентий, чувствуя какой-то подвох. — А это вам, — Алексей поставил кружку на парту. — Привезли с грузом. Я поухаживать за вами решил. А то вы в последнее время какой-то нервный. Лаврентий поднял густые брови и уставился сначала на него, а потом на кружку, словно это было неведомое, заморское чудо. Слово-то какое ещё выбрал. Поухаживать… Издевается что ли? — Ладно… — капитан недоверчиво прищурился. — Спасибо. Теперь докладывай. — Так точно, — Алексей гордо выпрямился над столом. — Сержант Онищенко прибыл с провизией… Дальше Лаврентий тщетно пытался уловить смысл его слов, но они предательски проплывали мимо ушей. Распахнув глаза, капитан пялился на кружку, словно опасаясь, что она окажется всего лишь миражом. Но она всё стояла, щекоча нос приятным ароматом. В конце концов Лавр решился. Подвинул к себе, попробовал. Горечь капнула на язык. Отвратительно. Но с сахаром, как он любит. Как только Алексей об этом узнал? И где вообще достал сахар? Впрочем, не суть важно… Дай Бог, что этот кофе тоже привезли, и ни один дед из кишлака в процессе приготовления напитка не пострадал. — Что-что там с топливом? — переспросил Лаврентий, притворившись, что внимает со всей серьёзностью. — На машину и БМП хватит, говорю, — Молчанов ловко подыграл, хотя всё прекрасно видел. — На одну. На второй бак — нет, но если экономить… — Ясно, — перебил капитан. — Завтра утром сам пересчитаю. Ты всё учёл и записал? Старшина неохотно кивнул. — Так точно. Мы вместе с сержантом Ахмадулиным провели осмотр. «Что ж ты всё за собой его таскаешь… — с неожиданным для себя колким раздражением заметил Лаврентий. — Не разлей вода. Птички-неразлучники, тьфу». Но вслух, конечно, ничего не сказал. Лишь поставил кружку на стол и понял, что ни капельки не взбодрился. Слишком мало спал. И слишком много бегал. — Это всё? — Нет, товарищ капитан, вам из Эль-Хадира телеграмма, — Молчанов выудил из внутреннего кармана небольшой конверт. — Личная. Лаврентия словно ударило током. Не задумываясь, он чуть ли не вырвал конверт из грязных рук и вгляделся в имя отправителя. «От кого: Снежинкина Л.П.» В области сердца разлилось тепло, Лавру невольно вспомнился запах дома. Ему и неважно было, что там — смерть, помилование, любая новость. Одно имя Лауры заставило его расплыться в блаженной улыбке. Молчанов рядом неловко кашлянул в кулак. — Супруга? Дыхание снова перехватило. Лавр внезапно вспомнил, что не один. — Сестра, — буркнул он, вертя конверт в руках, будто не зная, с какой стороны к нему подступиться. Алексей кивнул, но по нему было так и не скажешь — поверил или нет. Хотя какое Лавру дело? А дело было. Одно неразрешённое, кровавое и в конце липкое. — Кхм, — капитан поджал губы и медленно отложил телеграмму в сторону. — Нам надо поговорить. Наконец-то он созрел, сам не зная, почему именно сейчас. Потому что они остались одни и Алексей задал столь деликатный вопрос о семейном положении? Возможно. Молчанов заметно оживился. Зелёный и кровавый глаз в миг загорелись. — Про дрочку или про драку? — Про всё, — Лавр постучал пальцами по столу, теряясь в выборе слов. — Для начала я бы хотел… принести извинения. Алексей даже опешил и, уже собираясь снова вторгнуться в его личное пространство, застыл на месте. — Это ещё за что? — За угрозу убийством и за то, что начал потасовку, — капитан неосознанно коснулся жёлтого фингала под глазом, всё ещё не смотря на Молчанова. — Мы не в штрафной роте, так что у меня нет права применять по отношению к тебе оружие. Я должен был… прибегнуть к иной форме взыскания. — Какой же? В яму посадить хотите? Лавр не придумал. Нет, яма — это слишком. Сортиры бы его драить заставил или ещё чего подобное. Но это уже неважно. Разобрались, как смогли. Он наконец набрался смелости, чтобы поднять глаза на Алексея и увидел, что его слова не достигли цели от слова совсем. Молчанов, явно растерянный, хлопал ресницами и сбитый с толку чесал затылок. — Тебе всё равно? — Э-э-э… Нет, конечно, — старшина пожал плечами. — Я просто… Ладно. Если тебе нужно, то извиняю. Мелочи. Вопрос-то в другом. Почувствовав, что обсуждение окончательно перетекло в личные отношения, где Алексей очевидно считал себя равным, он запрыгнул на парту, сбивая бумажки, и уселся там, как у себя дома. Лаврентий опешил от такой наглости. Но прежде, чем капитан успел что-то возразить подобному развитию событий, Молчанов заинтригованно склонил голову на бок. — Когда повторим? Лавр подавился оставшимся где-то в горле кофе. Вытаращив глаза, капитан уставился на Алексея, как на умалишенного. — С чего ты решил, что я буду с тобой что-то повторять? — А почему нет? — ничуть не смутившись, он развёл руками, будто бы пояснял нечто очевидное. — Ты — мужик, у которого стоит на другого мужика, я — тоже. Мы тут такие одни, нам очень одиноко и грустно. Не кажется, что мы просто обязаны протянуть друг другу «руку помощи»? — Я тебе ничего не обязан. — Так я ж не настаиваю, Лаврентий Палыч, — Алексей склонился к его носу, борзо улыбаясь. — Предлагаю. Я всё умею, что вам надо. И так и сяк, и за щеку, и в жо… Лавр успел закрыть ему пасть ладонью. — Тихо, утырок, — прошипел сквозь зубы капитан, удивляясь, как быстро в присутствии этого экспоната бесится. — Башкой своей дырявой подумай. Статьи не боишься? И вновь он забыл, что любую агрессию от него Молчанов принимает с великой радостью и песьим обожанием. Алексей специально для собственного удовольствия что-то промычал ему в ладонь, а затем отстранился. Губы напоследок облизнул, подонок. — Петушиной, что ли? — он беззаботно мотнул головой. — Не, не боюсь. Мы ж никому не скажем, верно? Будет наш маленький секрет. Ну, в вашем случае нормальный такой. Внушительный, я бы сказал. Лавр злобно стиснул зубы, хоть в глубине души и был несколько польщён. — У тебя хоть капля мозгов есть, тупица? Думаешь, что все вокруг слепые и глухие? — Так вы тише будьте, — Алексей продолжал нещадно действовать ему на нервы. — Как маленький, честное слово. Кто ж на офицера стучать будет? Тем более, по такому поводу. Мало ли чем мы тут занимаемся, — он кивнул на дверь, которая так удачно запиралась на замок и шпингалет. — Мои доносы не пишут, можете не очковать. Я их отучил. А чтоб толпой собраться и так отпиздить, им же указка нужна. Моя, кстати. Или Маратика. Но он против меня тоже не попрёт. — Ты удивительно наивен для своего положения. — Это у вас паранойя. Аргументы натурально иссякли. Лаврентий скрестил руки на груди и фыркнул. — Идиот. Ответа не последовало. Алексей занял выжидательную позицию, давая Лавру обдумать свое, признаться честно, заманчивое предложение. Горячие воспоминания из кабинета химии обожгли нутро и не только, заставив опять отвернуться от заинтересованного лица Молчанова. И правда одиноко тут. Очень грустно и холодно. А в его руках было тепло. Но они оставались грязными. Кровавыми и стягивающими одежду впопыхах. — Я не хочу так, — Лавр попытался, но не смог сформулировать чувства понятнее даже для себя. — По-звериному. Алексей, видимо, не до конца осознал смысл его слов. Молчанов снова наклонился к бледному лицу. — А как хочешь? — По-человечески. Живое дыхание опалило впалую щёку. Старшина нахмурил брови. Правда пытался понять? — Ну и запросы у вас, товарищ капитан… В следующую секунду Лаврентий ощутил то, чего никак не мог ожидать. Ни здесь, ни в пустой для него Верне. Виска мягко коснулись шершавые губы. Чуть задержались, но всё равно вышло коротко. Лавр неровно вздохнул, в очередной раз за вечер округлив глаза. — Ты… Алексей уже отодвинулся и спрыгнул со стола, будто наследившая кошка. — Достаточно по-человечески? — не зная, куда себя деть, он потеребил бинты на носу. Лаврентий коснулся сначала поцелованного места, затем фингала. В оконцовке, опустив глаза, дёрнул воротник. — По-ребячески. Молчанов усмехнулся в стену. — А ребята — они не человеки, что ли? К горлу подступил смешок, который Лавр поспешил подавить. Рано ещё ему улыбаться. Это только для избранных. — Иди, Алексей, — понимая, что они оба сейчас лопнут от внезапной неловкости, тихо сказал капитан. — Свободен. Построение в шесть пятнадцать. К удивлению, Молчанов спорить не стал. Напоследок он кинул взгляд на парту, где до сих пор лежала невскрытая телеграмма. — Спокойной ночи, Лаврентий Павлович. Надеюсь, вам пришли хорошие новости. И, не дожидаясь повторного разрешения, удалился. Победивший или побежденный — вопрос открытый. После того, как захлопнулась дверь, Лавр просидел ещё несколько минут, ловя носом жалкие остатки воздуха. Пахло Алексеем. Висок зудел. Обдумывать это всё? Нет уж. Неподъемная ноша. Лаврентий чётко понимал: он падает в чёрную бездну, стенки которой затягивают ещё глубже. Чтобы найти выход, наверное, нужно упасть на самое дно. Если он не разобьется в процессе. Слегка дрожащими руками капитан потянулся к конверту. В одиночестве он без проблем смог разобраться, с какой стороны вскрывать. Буквы, выведенные на казённой печатной машинке, сложились в голове родным голосом. «Лавруша. Делаем всё, чтобы тебя вытащить. Держись. Мама волнуется, но здорова. Папа тоже. Напиши нам. Сигареты вышлю. Скучаю. Люблю». В телеграмме много не напишешь. Ни о столичных интригах, ни о настоящем здоровье матери, ни об истинном отношении к ситуации отца. Но Лаврентий понял всё, что хотела сказать ему Лаура. Она так редко в жизни говорила: «Люблю». Он прижал письмо к груди и сгорбился на стуле, словно обнимая. Мужчины не плачут никогда, только на похоронах родителей. Но в ту секунду Лавр позволил себе крошечную слезу, которая скатилась с бледной щеки и упала на пыльную форму. Пересохшие губы прошептали сами собой: — И я тебя люблю, Ларочка…