Опала

Небо над лесом пугающе серое. Интересно, оно всегда было таким или стало, когда началась война? Лавр не может вспомнить. Да и есть ли разница? В землянке всё равно не видно неба. Ни облаков, ни луны, ни звёзд. Прячась под землёй, будто кроты, юные партизаны совсем забыли, как пахнет свежий воздух. В отряде их с Лаурой не любят. Потому что они носатые, чернявые и с характерными лицами. Ваши, мол, к «немым» переметнулись, а вы чего пришли? Лаврентий упорно делает вид, что не понимает, кто такие «ваши». Его родители — оба граждане Унии и никого не предавали. Но ему уже целых пятнадцать лет. Совсем взрослый. Всё он понимает. Ваня постоянно скалит на него зубы, а Гвоздик недобро поглядывает на Ларочку. Девочек у них мало, и ещё юные, но уже вполне сформировавшиеся защитники Родины смотрят на них, как звери на мясо. Лавру приходится вечно возвышаться рядом с сестрой молчаливой скалой. Она бы и сама справилась, конечно. Но тогда будет как-то не по-мужски. А Лаврентий же мужик, верно? В один прекрасный день близнецов выгоняют из землянки, укрытой сухими ветками в глухой чаще. Их командир, Андрейка, гордо, как на важной церемонии, вручает Лаврентию обрез. — Мой тебе подарок, горец, — фыркает он и протягивает Лауре охотничий нож. — А это тебе, красавица. У Лавра трясутся костлявые ручонки, а вот сестра в грязном сарафане выхватывает оружие у старшего с остервенением. — Что нужно сделать? — Всего ничего, — Андрейка скрещивает руки на груди с генеральским видом. — Тут по округе двое ихних разведчиков ходят. С оружием. Найдёте и заберёте — обратно пустим. А ежели нет… Он проводит пальцем по своему горлу. Похоже, и сам не знает, что с ними сделает, но хочет выглядеть угрожающе. Мальчик играет в войну. Только обрезы и ножи детям не игрушки. Лавр инстинктивно морщится. — А их головы тебе принести не надо? В ответ Андрейка лишь заливисто смеётся. Слишком громко для командира партизанского отряда. — Если хочешь. Мне главное — винтовки. Делать нечего — идут. Трое суток бродят по лесу и, ожидаемо, заблуждаются. Но повезло. «Немые» тоже заплутали. Так они с ними почти и сталкиваются нос к носу. Ночью под хвойными ветками темно. Пахнет… как ни странно, соснами. Костёр жечь не стали — заметят. Притаившись в кустах, близнецы делят скромную трапезу. Жуют орехи. Юг же. Ледяные глаза Лавра быстро привыкают ко мраку. Колючий холод с лёгкостью забирается под шерсть свитера и лезет прямо под тонкую кожу к костям. Лаура сидит напротив у шершавого ствола и чистит ногти подаренным ножом. Он сжимает в руках обрез, будто сталь как-то может его согреть. Они где-то рядом. В шелесте иголок Лаврентию чудится иностранная речь. Но это просто чудится, конечно. — Ты так спокойна… — шепчет он в окутывающую их темноту. Лаура поднимает суровый взгляд. Лезвие входит чуть ли не под ногтевую пластину. Ей всё равно. — Ударь меня. — Чего? — Лавр вздёргивает чёрную бровь. — Не буду. — Будешь. — Нет. — Да. Не спорь со старшими. — Ты вообще-то… Она резко прикладывает к его губам нож. Холодное лезвие обжигает. — А как ты человека завтра убить собрался, раз даже девчонку не можешь ударить? Нашла, с чем сравнивать. Лавр отводит глаза к куче опавших иголок рядом и отстраняется. Губы всё ещё холодит. — Я думал, это сделаешь ты. — Я?! — Лаура шипит, будто разъяренная кошка. — Тоже мне, защитник! Яйца из нас двоих у тебя или у меня? Трус! Лаврентия словно ударяют обухом по затылку. Он было порывается вскочить от возмущения, но благоразумие вовремя спасает. Нервно дёрнувшись, он оседает обратно на иголки. — Это ты меня сюда притащила, овца! — хрипит мальчишка сквозь стиснутые до скрежета зубы. — Я вообще всего этого не хотел. Ни войны, ни убийств, ни этих сраных партизанов. Твоя идея была. Забыла уже? Он тяжело вдыхает ледяной воздух. Повисает тишина — тяжёлая и неприятная. Лавру хочется встать и уйти. Назад, домой. К маме. Но сквозь пелену гнева он замечает, как Лаура поджала тонкие губы. Незадачливо пошуршав, она собирается спиной припасть обратно к дереву, но в последний момент падает на плечо Лавру. Спина кривится. Горбатый нос утыкается в колючки свитера. — Помню. Её голос едва слышен. Притворяется? Может быть. Перед родителями она всегда так делает, но не перед братом. Лавр не может ничего с собой поделать и тычется в ответ ей в макушку. Хорошим мылом волосы Лауры больше не пахнут. Только землёй. Какое-то время они сидят, прижавшись друг к другу, как побитые котята. Грязные, холодные, с урчащими животами. Обрез и нож лежат на земле рядом брошенные. Наконец, Лаура шепчет: — Мне было страшно идти одной. Тихое признание распахивает Лавру глаза. Нет, это шутка. Лауре не может быть страшно. Но девочка еле сдерживает всхлип, вцепляясь костлявыми пальцами в его худые плечи. — Мы же, Лавруша, друг без друга ничего не стоим… — она чуть отстраняется, чтобы заглянуть ему в лицо. — Тебя мама любит, меня — папа. Я физику знаю, ты — черчение. Меня бы эти мальчишки… Сам знаешь. Пришла бы одна — по кругу пустили. Тебя бы просто избили и коллаборантом назвали. А так нас двое. Я царапаюсь, а ты… грозно молчишь. Пугаются. Мы вместе страшные. Лавр ставит под сомнение, что даже вдвоём они способны наводить хоть какой-то ужас на окружающих, но слова сестры все же лезут напрямую к остывшему сердцу. В ночи он поднимает голову к полумесяцу и свет падает на бледное лицо, делая его белее чистого снега. По губам ползёт улыбка обреченного. Поздно поворачивать назад. — Тогда давай… убьем их вместе, Ларочка. Вслед за ним она задирает ледяные глаза к черноте на небосводе. Не улыбается. — Давай, Лавруша. Убьём их вместе. Через час план за авторством Лауры готов — и он отвратителен. Мерзок, жесток и, как Лавру кажется, не настолько эффективен, чтобы идти на подобные риски. Но ничего лучше у него на уме нет. После тихого обсуждения и вялых протестов, мальчишка твердо заявляет: — Ладно. Но бить тебя я всё равно не буду. В ответ Лаура лишь закатывает глаза. — Нытик. Тогда я сама. Меж острых иголок и земли длинные пальцы сестры вновь нащупывают охотничий нож. Лавр не кидается её остановить. Следующей ночью половинка луны безуспешно пытается пробиться сквозь заслонившие небо тучи. Лаврентий, будто мышка-полёвка, припадет к земле, мечтая с ней слиться. Иголки неприятно колют живот. Обрез холодит дрожащие руки. Тремор унять не получается. Лаура в разодранном сарафане с приспущенной лямкой лежит в нескольких метрах, прислонившись головой к дереву. Едва оформившаяся грудь выкатывается из ткани, на вчерашних порезах запеклась кровь. Между бёдер в слабом лунном свете чернеют алые мазки. Лицо исцарапано и избито. Смотреть на это просто невыносимо, но Лавр себя заставляет. Вот оно. Шелест. Издали раздаются тяжёлые шаги, от которых падает сердце. Солдаты в грязно-зеленой форме неспеша выходят на поляну и резко останавливаются около бессознательной девочки-подростка. Лавр видит только их спины с заветными винтовками. Первый сразу выхватывает оружие и что-то кричит. Но второй его останавливает, тыча пальцем в Лауру. Между «немыми» завязывается перепалка. Лаврентий учил в школе их гавкающий язык, но от стресса не может чётко разобрать всего. До ушей долетают обрывки фраз того, что осторожнее: — Притворяется… партизаны… устранить… Второй, сердобольный, пытается переубедить напарника: — Нельзя… Ребёнок… Лавр вскидывает густые брови. Всё пошло немного не по плану. Лаура надеялась, что они захотят её… Ну, это. Не хочется даже мысленно произносить такие вещи про свою сестру. Неважно. Он крепче сжимает оружие и прицеливается. Скоро будет сигнал. Сердобольный становится перед Лаурой на одно колено, чтобы рассмотреть, и аккуратно трясет её за плечо грязной рукой. Сестра медленно открывает глаза, пытается сказать что-то пересохшими губами. Солдат протягивает ей руку, предлагая помочь встать. Она делает вид, что готова принять помощь… Выстрел. У Лавра закладывает уши и бьёт в грудь отдача. Осторожный «немой» падает замертво. По грязно-зеленой форме на открытой спине расползается багровое пятно. Сердобольному нужна секунда, чтобы осознать произошедшее, но за неё же он платится жизнью. Лаура выхватывает из-под сарафанчика нож. Одним резким движением лезвие входит в шею. Кровь начинает бить фонтаном, пачкая бледное лицо сестры. Алые брызги хлещут в её распахнутые глаза, в расширенные ноздри и приоткрывшийся от удивления рот. На мгновение Лаура замирает. Не помня себя, Лавр срывается с места. Чуть ли не роняет обрез, но каким-то чудом успевает забросить его за спину. Он хочет обнять сестру, схватить и увести как можно дальше отсюда. Но Лаура с пустым взглядом качает головой и снова тянется к ножу. — Ви… Винтовки… Выкашляв единственное слово, девочка садится на колени и перерезает ремень оружия на трупе убитого «немого». Лавр нервно ей помогает, сгибаясь над своей жертвой. Чёрные, длинные винтовки ложатся в костлявые руки, а затем оказываются за спиной. Пока на шум не сбежался кто-то ещё, близнецы скрываются с места происшествия. Шея сердобольного солдата все ещё извергает из себя остатки крови им вслед. Иглы сосен бьют по лицам, над головами с оглушительным воем летит самолёт, скрывая шум их шагов. Лавра трясет, Лауру тоже. Приходится поддерживать друг друга, чтобы не упасть. Тяжелое оружие больно ударяет по пояснице. Куда они бегут? Неважно. Лишь бы дальше от этого проклятого места. В пустой голове вдруг ростком сквозь бетон пробивается мысль: «Я правда только что убил человека?» Пятнадцатилетний Лавр застывает на месте, как вкопанный. Матерясь, Лаура врезается ему в спину. А почти тридцатилетний капитан Снежинкин просыпается на «Дарбазе» в холодном поту.

***

Небо над группой серых, маленьких домиков из глины окрасилось в лиловый оттенок. Мертвецкий холод когтями постукивал по каске и упорно пробивался под бронежилет. Лаврентий, поёжившись, припал к биноклю. Ни черта не видно. Висевший на груди автомат, будто аркан, грозился пригвоздить капитана к земле ещё ниже и там же похоронить заживо. На плечи уселся неподъемный груз ответственности за чужие жизни. Это надо было игнорировать. Холодная, пустая голова — залог успеха операции. Ни о чем не думать, только смотреть и анализировать. С безымянной высоты на холме в нескольких сотнях метрах от кишлака Лаврентий из командного пункта наблюдал за копошащимися на клочке земли боевиками. За спиной в своих проводах крутился Геращенко, налаживая связь. Отвлекал. Сквозь груду камней, давясь песком, капитан пересчитал видимых ему противников. Бородатые мужчины с замотанными головами и автоматами наперевес неспешно прогуливались по развалинам деревни. «Один, два, три, четыре, пять… Много. Стянули. Ждут» Лавр поднёс к пересохшему рту рацию. Сигнал был плоховат. Оставалось только надеяться, что его слышат, кто надо. — Третий, доложите обстановку. Послышался напряжённый ответ сержанта Ахмадулина. Его группа скрывалась неподалеку в окрестностях, прикрывая штурмовиков. — Первый, это Третий. На позиции. Готовы. Щелчок. Капитан переключился на другой канал. Спросил. В наушниках раздался голос Алексея, лишённый его привычной ехидцы. — Первый, это Второй. На позиции. Вижу семерых. Готовы. Лаврентий скользнул биноклем по местности, не отключаясь. — Где еще трое? — Не вижу. — Понял. «Прячут, суки» Все человечки в квадрате для капитана превратились в шахматные фигуры. Или в марионеток, которых он, словно талантливый кукловод, дёргал за ниточки. Но капитан Снежинкин не был кукловодом и уж тем более не был талантливым. Он не Цезарь, не Александр Македонский, не Ганнибал. Лаврентий Павлович — столичный чиновник, инженер, бывший партизан, прошедший срочку и узкоспециализированную кафедру военной академии. Погоны на него по большому счету нацепил папа. Ну, с другой стороны, и эта развороченная деревушка — не Карфаген. — Первый, это Второй, — в ушах снова деловито шикнул Алексей. — Вижу крупнокалиберного. На крыше. Вон, где развалины мечети. Лавр глянул в указанном направлении. И правда, в груде камней чернела щель, а если приглядеться — смутно угадывался силуэт ствола. Ещё одна фигура на доске. Смертельно опасная. Но это предусмотрено планом. — Понял. Третий, — капитан переключил канал. — Видишь крупнокалиберный на мечети? — Так точно. В зоне поражения, — доложил Ахмадулин. — По моей команде — подавить. Приоритетная цель. — Вас понял. Напоследок связался с резервом. Червяков на проводе отчитался, что БМП, согласно плану, прибыла на указанную точку в семистах метрах от кишлака. Лаврентий снова окинул взглядом деревню. Его пальцы, несмотря на холод, были влажными. Он вытер их о колено. Мысли текли с неестественной скоростью, выстраиваясь в холодную, безошибочную логику. Штурмовая группа Алексея заходит с юга, со стороны оврага. Группа Ахмадулина прикрывает с запада, бьёт по огневым точкам. БМП появится, если что-то пойдет не так. Всё просто и понятно до безобразия. Но в горле все равно встал комок и был тут же задавлен. По его команде бахнуло. Звук знакомый, но от него всё равно дёрнуло. Бросили гранаты. — Второй, как видимость в овраге? — спросил Лавр, возвращаясь на канал Алексея. — Нихуя. Пыль столбом. Как мы и хотели. Близ кишлака поднялась огромная, серая туча, заслонившая небо. Духи меж глиняных домиков забегали, будто муравьи, на который спустили горсть яда для насекомых. — Геращенко, — капитан обернулся к связисту, не отрывая бинокля от глаз. — Доложите в штаб. Начинаем операцию «Скальпель». Время… четыре тридцать утра. — Т-так точно, товарищ капитан! Он слышал, как у Геращенко задрожал голос. Мальчишка. Ему бы радио чинить, а не на войне быть. «Никому бы тут не быть по-хорошему». Лаврентий сделал последний глубокий вдох, затем выдох. Воздух был колючим, будто они не в пустыне, а на далёком севере. — Всем группам, — сухо скомандовал капитан в передатчик. — Начинаем. Второй, вперёд. — Вас понял! — хором отчеканили сержанты. С канала Алексея слышалась уже начавшаяся перестрелка. По плану всё должно было кончиться меньше, чем за десять минут. Но все планы, так старательно расчерченные на пожелтевших картах накануне, сегодня капитан Снежинкин мог засунуть в свою тощую жопу.