Опала

— Ты когда-нибудь убивал? Вопрос, звучащий шёпотом, выбивает Алексея из накатывающей дремоты. Повернув голову, он встречается взглядом со Славиком. Серые глаза товарища блестят в темноте — что-то хочет. Или ему просто скучно. За спиной полевой лагерь крепко спит. — Не, — отмахивается Молчанов и снова обращает взгляд в черноту над полуостровом. — Не доводилось как-то. А чё? — Да ничего, — пожимает плечами парень, поправляя на голове фуражку. — А как так получилось? Ты ж сиделец. — Хуелец, — фыркает Алексей себе под нос. — Я вор, а не мокрушник какой-то. Тут он немного лукавит. Кража кражей, а вот разбойное нападение — понятие растяжимое. Тот мужик, на которого они с пацанами набросились, будто обезумевшие чертята, вполне мог сдохнуть от лишнего удара в голову или мелькнувшего в чьём-то кармане ножа. Хотя Лёха вроде не при делах был. Он так, пнул пару раз и цепочку стянул. Добивать же не хотел. Значит, не считается. Но Славке, кажется, до пизды на подробности. — Даже на зоне никого не пырял? — Слышь, а ты не попутал? — взрывается Алексей, грозясь перебудить лагерь. — У тя чё, зубы лишние есть? Пересчитать? Видимо, довольный текущим состоянием своей челюсти, напарник притихает. И хорошо. Нечего на посту языком трепать. Как только Славкина пасть закрывается, мысли Молчанова уже улетают далеко в не до конца правильном направлении. Рядом противно пищат цикады — мерзкие твари. Пахнет ближним морем и оседающим после недавней бомбежки пеплом. Алексею не нравится в Нагаре, но хоть за границу выбрался. Себя показал, мир посмотрел. Даже бабу узкоглазую попробовал. Местная девчонка запала на симпатичного, светленького иностранца. Обмен, так сказать, международным опытом. Что там потом с ней сделали свои же — Молчанов в душе не ебёт. Потом он размышляет о здешней рыбе. Да, это не селёдочка, конечно, и не карасик. Но неплохо, вполне съедобно. Ещё бы попробовал. Такого дома не поешь. Вдруг голос Славы снова доносится до его рваных ушей. Звучит уже тише, не нарушая атмосферы. — А я убивал. — И как оно? — спрашивает Алексей из призрачных остатков вежливости. — Да никак, — вновь пожимает плечами товарищ. — Завтра твой первый бой? Делая вид, что высматривает фигуры противника в темноте, Молчанов кивает. — Ага. Мудростью хочешь поделиться? — Можно. — Ну валяй. На самом деле Лёхе не шибко интересно. А что там? Стреляешь и всё. Попал — круто, дальше. Не попал — сдох, ладно. Даже синие купола на спине не внушили Алексею веру в загробный мир. Он не боится смерти. Потому что в жизни цепляться не за что. — Не смотри им в глаза, — отрешенно говорит Славик с видом знающего. Совет вызывает у Алексея лишь лёгкий смешок. — И что я там не должен видеть? Напарник чересчур серьёзно скрещивает руки на груди. — Глаза — зеркало души, рядовой. Разве не знаешь? — Знаю. — Ну и вот. Ты же не души забирать приехал, а убивать. Алексей хмурится. Шрам на лице извивается, будто пожирающая сама себя змея. — А ты философ дохуя? — Есть такое, — Слава поправляет автомат, висящий на плече. — Древние верили, что забирая жизнь, воин забирает душу и становится сильнее. Брехня это всё. Они ёбнутые были, понимаешь? Хочется вновь отмахнуться. Славик тут, видно, крышей поехал, раз ведёт подобные разговоры. Так Алексей и делает. — Завались, а? — Молчанов встряхивает башкой. Влажные от морской воды патлы заслоняют красивые, ярко-зеленые глаза. — Понял я, смотреть не буду. Сглаз ещё какой накинут. — Сразу порчу, — вяло усмехается Слава. — Ага, на «пол-шестого», — Лёха тянется в карман за сигаретой. — У нас в деревне одна бабка была. Говорили, колдунья. Всех мужиков импотентами сделала. — И тебя? — Скажешь тоже. Я малой был, — чиркает зажигалка. — От проклятья увернуться успел. Удача, да? Славка снова смеется, но уже не так вымученно. Тему удаётся перевести. Ему не страшно, ни капли не боязно. Болтовня не даёт заснуть, сигарета переходит из рук в руки. На рассвете, когда цикады уже умолкли, Алексей после неглубокого, четырехчасового сна просыпается без предчувствий, но с суеверием. Дёргает мысль: «Дай, может, перекрещусь?» Троеперстием касается нужных углов своего тела, но в сторонах путается. Хорошо, что этого никто не видит, особенно замполит. Самого креста при нём нет — давно сдал мамкин подарок в ломбард, чтобы лишний раз самогонки выпить. Жалеет? Да нет. Все равно от побрякушки толку никакого. Беря в руки казенный, старенький автомат, Алексей первый раз ощущает его настоящий вес. Тяжелый, сука. В учебке были другие. Или это только кажется? Неважно. Похватав оружие, какое кому досталось, солдаты запрыгивают в машину, которую иначе как «труповозкой» не назвать. Молчанов от рассеянности плохо помнит конкретный план, да и ладно. Его дело — следовать за командиром, выполнять, что сказали. Надо подойти к какому-то складу и… Дальше как в тумане. Помнится только запах крови, вопли, автоматная очередь, бьющая по ушам. Один раз глянул в глаза особого яростного камикадзе — тут же пожалел. Алексей никогда не видел в ком-то столько звериной ненависти. Ощущал на себе презрение, досаду, опасение. Но не это. Хорошо, что успел его застрелить. Воин с плоским лицом упал замертво, чуть ли не ему в руки. Пришлось пнуть трупак, чтобы повалился в другую сторону. Но о кощунстве времени подумать не представилось. Лёша и до этого ведал страх. Когда бухой батя замахивался кочергой, когда залетный «немой» в их деревне чуть не раскромсал ему глаз штык-ножом, когда на его глазах «опускали» того бедолагу в тюремной бане. Но то, что происходит с ним на этом блядском острове, не идёт ни в какое сравнение с прежними воспоминаниями. Это не страх. То беспросветный, животный ужас. Хаос, мертвецы, ор, вонища. Последнее особенно неприятно, потому что несёт сильнее, чем от немытой годами параши. Трупы обоссываются непроизвольно, живые пацаны — от страха. И Алексей вместе с ними. Потому что это пиздец. «Хочу обратно в тюрьму, — проносится в голове паническая мысль, пока трясущиеся руки пытаются перезарядить оружие. — Хоть чертом, хоть петухом. Поебать, только заберите меня отсюда». Старая волына предательски глохнет, и бешено бьющееся сердце, кажется, на миг останавливается. Спину пронзает холодный пот. Надо взять хотя бы нож, но Алексей в ужасе замирает. В какой-то момент он перестаёт чувствовать ноги. Падает на пол плашмя, пацаны бегут через него. В них стреляют. Свои же. Пол старого склада теперь усыпан трупами солдат Унии в мокрой форме. У Лёхи отказывают ещё и уши. Звенит. Контузило. Первый, но не последний раз в его жизни. Вдруг он натыкается взглядом на лежащего неподалёку Славика. Стеклянными глазами товарищ глядит в потолок, из груди торчит длинный штырь. Почему-то этот безумный человек на минуту видится Алексею роднее всех на свете. А он его потерял. Навсегда. Веки тяжелеют. Кровь наполняет грязный рот. Лёха её инстинктивно выхаркивает, и багровая жидкость катится вниз по подбородку. «Вот и всё. Приплыли». Зелёные глаза, которые так любили смотреть на окружающих с хитрой насмешкой, медленно закрываются. Умирать оказалось страшно. Даже очень. Зачем? За что? За деньги. Перед глазами встаёт образ старой матушки в драном пуховике и исхудавшего с голодухи брата. Первая зарплата не успела прийти. Ладно. Похоронные им придут. Крышу отремонтируют. Хорошо, что на Олеське не женился. Оттяпала бы, сучка. И всё же жаль, что Никитка оказался не его. Перестаёт чувствовать пальцы. В качестве реквиема в голове звучит последняя мысль: «Прости, мама». И чернота. Запоздалое подкрепление найдёт его, едва дышащего, в куче мертвецов, только когда последний автомат затихнет. Цикады по Алёшке не заплачут. Не оттого, что ещё рано. А потому что им всё равно. Они таких видели тысячи.

***

Воспоминание о широко распахнутых стеклянных глазах Славика хотело резко ударить Алексея под дых, но он ловко увернулся. За одним из десятка серых, разваленных домиков старшина с остервенением стиснул зубы до противного скрипа. «Не сейчас, блять. Никогда, нахуй». — Второй, это Первый. Доложите обстановку. Если автоматные очереди нещадно драли порванные уши Алексея, то стальной голос капитана из рации неожиданно нежно погладил. Будто ангелок с небес шептал. Правда, ангелок этот нехило проебался. — Пиздец нам, — не в силах отбросить сентименты, отчитался Алексей. — Не можем подойти к пулеметчику. Двое раненых. Легко. Поначалу операция и впрямь шла согласно нехитрому, но на первый взгляд эффективному плану Лаврентия Павловича. Штурмовики прошли сквозь дым, положили нескольких бородачей без каких-либо трудностей. Марат с его ребятами отработали с другой стороны, из развалин достали духа с крупным калибром. Всё как по нотам. Только вот пулемётная очередь в кишлаке почему-то не затихла. — Не вижу второго пулеметчика. Что за идиотская привычка у Снежинкина отрицать очевидные вещи? Или это общий настрой командования такой? Им говорят «есть», а они упрямо качают головой и говорят, что «нет». — Как это, блять, не видишь? — крик Алексея был поглощен очередными выстрелами. — А я его слышу! В развалинах, слева от минарета! На другом конце повисла секундная пауза. Замешательство. По-простому говоря, ахуй. — Его не должно там быть. — Но он есть, нахуй! — старшина никогда не орал на начальство, но тут уж пришлось. — Глаза разуй, гнида! Ты для чего, блять, сидишь там? Хуй дрочить? Снова короткое молчание. Алексей услышал рваный вдох. Показалось, что Молчанов кожей ощутил стук костлявых пальцев по камню. Думает он, блять. Это не игра в шахматы. Тут импровизировать надо. «Какого хуя он делает? Или его уже…» — Второй, отходи, — вновь раздался голос Лавра, в котором отчётливо слышалась подавленная дрожь. — Резерв вас прикроет. — А раненые? — Тащите. За мгновение обработав долгожданный сигнал к отступлению, Алексей, согнувшись в три погибели, посеменил в сторону. Над головой всё свистело и пердело. Рядом у груды кирпичей крякнул Ромашка, схватившись за ногу. По штанам цвета хаки расползалось тёмно-красное пятно. С боевым крещением раной, хули. — Идти можешь? — спросил Лёха, аккуратно пробравшись к нему. — Нет… — прохрипел рядовой. — Не… думаю… Ай, блять! — Тогда залезай, — Молчанову пришлось повесить трясущегося мальчишку на свою крепкую спину. Помотав головой, он наткнулся на зажимающего плечо Аркашу. — Чё встал, олень? Уходим! Тоха, следи за ним! — Так точно! Ещё один солдат переплёлся с незадачливым товарищем. Группа начала петлять между серых обломков и столпов дыма, надеясь вырулить куда потише. Вне зоны их видимости, пока пулеметчик перезаряжался, к домикам, стеная от тяжести, выкатилась БМП. Вылавливая духов, башня закрутилась. Свист снарядов над головой заставил Алексея инстинктивно пригнуться. Грохнуло чем-то куда увесистее, чем из автоматов. Первый снаряд лег с недолетом, подняв фонтан грязи и камней. Второй — точно в основание минарета. Звук вышел такой, будто мир в ту секунду взорвался. Парни вздрогнули. Тоха, бравый парень с молодецким лицом, чуть не уронил Аркашу, барахтающегося у него на руках. — Ебать… — распахнув голубые глаза, пролепетал солдат. — Блядь! — выдохнул Алексей, чувствуя, как земля под ногами трясётся. Тут уж неизвестно — случайность это была или помог новый крестик, который мамка прислала с последним письмом. БМП попала в несущую стену. Неощутимая секунда тишины, и камень просыпался. Мечеть сложилась, как в кино, будто карточный домик. Витражные стёкла с рисунком, так заботливо сделанные давно почившим мастером, рассыпались на тысячу осколков. Бам! Бам! Бам! Вместе с валящимися друг на друга кирпичами, пыль медленно оседала на развороченную землю. Грохот сменился звенящим, пустым молчанием, в котором можно было разобрать лишь звон в ушах и прерывистые стоны Ромы. Алексей, не выпуская воротника рыжего, медленно повернул голову в сторону звука. От минарета осталась только груда обломков, над которыми поднимался чёрный дым. — Ну бля… — выдохнул он с почти религиозным благоговением. — Вот это попадание. «Божий посланник ты, Лаврентий Палыч. Не иначе. Защитник веры, ёб твою мать». К горлу подступил невыносимый пожар, чернота дыма, словно в зеркале, отразилась в мутных, болотных глазах. Лёха застыл на месте, хотя это было уж совсем лишним. Молчанов снова впал в транс, в который мог загнать его только Лавр. Одно его слово порушило здание, один приказ растоптал чужого Бога. С одной стороны — просто приказ командира, обусловленный военной необходимостью. Но Алексей разглядел в этом что-то мистическое. Настоящая, разрушительная сила в подлинном её проявлении. Скрипя и шепча проклятия на неизвестном наречии техники, рация Молчанова ожила. Голос Лаврентия был снова ровным и холодным, не имеющим ничего общего с властным божеством из махозистких фантазий. — Второй, доложите потери и состояние. — Раненых двое, — автоматически отчеканил Алексей, отряхивая с лица известковую пыль. — Рома — осколок в ногу, не ходит. Лыков — пулевое в плечо. Я и Тоха целы. Пулемётчик молчит. По ушам треснули истошные крики. На другом языке. Обмотки заметались по кишлаку, будто крысы на тонущем корабле. — Они отступают, — сообщил Лаврентий почти безжизненно. — Не преследовать. Резерв, ждите указаний. Второй, отходите к точке сбора. — Вас понял. Под грохот снарядов Алексей продолжил тащить стремительно теряющего сознание Ромашку. Аркаша за спиной жаловался, Марат прикрывал, а из рации продолжали раздаваться приказы Лаврентия. Капитан направлял БМП… во все дома, в которых не находилась группа прикрытия. Зачем? Очевидно, за надом. Потому что Лаврентий Павлович собирался сравнять весь кишлак с землёй.