Опала

Лаврентий Павлович решил сравнять кишлак с землёй. Почему? «Потому что могу, суки. Я тут главный. И я решаю, кому жить, а кому умереть. А умрут тут сегодня все, кто не успел сбежать». Грохот. Обвалился первый жилой дом, складываясь пополам. Лавр не слышал, но что-то треснуло внутри. Быть может, старый телевизор. — Резерв, это Первый. Квадрат 7-2. Башня БМП с визгом повернулась. Второй жилой дом разрушился, волшебным образом превращаясь в груду обломков с оседающей пылью. Противно заскрипел пластик. Что это было? Детские игрушки. Кубики. Такие, с циферками и зверюшками. — Резерв, это Первый. Квадрат 7-3. Третьим разломался какой-то ларёк. Деревянные ящики с товаром сплюснулись в лепёшку. Был ли там боевик? Ну, возможно. А возможно и нет. Но нельзя исключать подобной вероятности, верно? Вскоре от покинутой деревеньки осталась лишь куча серых камней с трупами повстанцев под завалами. Капитан Снежинкин припал к биноклю, сжимая его длинными пальцами. Будто Кощей Бессмертный оглядывал мёртвые владения из костяного дворца. В груди разлилось приятное, тягучее чувство — месть. За срыв его операции земля расплатилась едким дымом над обломками глиняных домиков. Было бы чем потяжелее уебать — уебал бы. Чтоб неповадно было. А отец говорил, что он не мужик. Хуя пососи, папаша. Наверное, зря Павел Харитонович не давал Лаврентию в детстве играть на скрипочке. Глядишь, максимум пальцы струной отдавил, а не со смертоносным оружием пакостил. Некоторым людям лучше всё-таки не вручать управление боевыми машинами. Наследят. Но эйфория не длится вечно, как за неё ни цепляйся. После такого выброса адреналина мозг неизбежно начинает голодать, и приходит болезненное осознание: ты что-то натворил. Так случилось и с Лаврентием Павловичем. Он же тоже человек. Расплачиваться за свой приступ безумия капитан начал почти сразу, как только добрались до ОП. Нужно было взглянуть в глаза раненым. Подстреленному Аркадию, неходячему, но больше напуганному до мокрых трусов, Роме, остальным солдатам. На бумажках — ничто, мелочи. Но парни чуть не отдали свои жизни из-за того, что капитан… просчитался. Не углядел, не предусмотрел, не мог знать заранее. Но кого волнует? Этого не должно было случиться вообще. Потом отчёт в штаб. Сидя в радиорубке, Лаврентий слушал тяжёлые вздохи офицеров и буквально мог ощутить сокрушенные покачивания головой. Но его просто пожурили. — Нехорошо, Лаврентий Павлович, нехорошо… Перерасход боеприпасов, трофеи не собрали. Исправляйтесь. Ах, кстати, у вас случаем не найдётся контакта товарища?.. На этом всё. Почему? Потому что папа. Не собственный авторитет Лавра, не рациональное решение при проведении операции. Просто грозная фамилия. Достаточно. Павел Харитонович уже позвонил, куда нужно. Возможно, выпил с кем-то важным портвейна. На самое горькое капитан оставил вопрос… очень щепетильный всегда и во все времена. Особенно в, так уж вышло, интернациональном взводе «Дарбаз». К себе на ковёр Лаврентий Павлович вызвал двух солдат. Чернявые макушки осторожно показались в кабинете химии. Сержант Ахмадулин и его товарищ Рафик Садыков вошли тихо, сгорбленно. В каморку Лавр их не пустил. Личное пространство, как-никак. Туда может заявляться лишь одна наглая рожа, и то с предварительным стуком. Звенящая тишина, нарушаемая лишь звуком топота тяжелых сапогов капитана, довольно присела всем присутствующим на уши, свесив длинные ноги. Марат почесал щеку — шуршание грязных пальцев по жёсткой щетине ударило обухом. Рафик оставался большой, молчаливой глыбой, будто мыслями пребывал совсем в другом месте. Жуткий он. Лавр, заведя руки за спину, курсировал перед стоящими в недоумении солдатами, не зная, с чего начать. Хорошо, что он вроде как замполит: можно сослаться на служебную необходимость. — Кхм… — капитан, наконец, остановился и неловко кашлянул в кулак. — Товарищи. Я собрал вас здесь, чтобы… Эм. «Блять. Ненавижу это». Знал бы Лавр, зачем он вообще это сделал. Уж точно не ради выполнения служебной инструкции — здесь всем на это глубоко плевать, а ему особенно. Тогда… чтобы что? «Будто я должен это сделать. Но нет же!» — Я хотел бы избежать возникновения конфликтов и дестабилизации обстановки среди личного состава. Глупость сморозил. Ахмадулин поначалу даже не понял, к чему это вообще было сказано, а как дошло, сощурившись, переглянулся с Рафиком. Тот лишь пожал плечами, хотя широкая, медвежья морда нахмурилась. Солдаты обменялись кивками. — Мы не религиозны, товарищ капитан, — отведя глаза, буркнул Марат. — Ни о каких конфликтах и не думали. Мы уважаем… всё, что нужно уважать. Рафик вдруг задрал голову к потолку, уставившись чёрными глазами в треснутую штукатурку. Чуть отставив руки, Садыков принял позу обезумевшего пророка перед концом света. Словно и не человеческим голосом он прохрипел, почти рыкнул, заученную фразу: — Религия — опиум для народа. На том их Лавр выгнал, даже не заставив расписаться в протоколе. Слишком тяжёлая беседа, слишком деликатный вопрос. Он бы не выдержал ещё и секунды экзекуции. На словах — всё прошло более чем хорошо, пламя межэтнического конфликта не разгорелось. Но то слова, а что до дела… В дверях, когда солдаты, поникнув, выходили, до уха Лаврентия донёсся шёпот Рафика. Сквозь стиснутые зубы он процедил на ухо Марату: — Шайтан… Окончательно добило Лавра осознание — в Верне уже знают. Мама хватается за сердце, Лаура рвёт и мечет, отец… чёрт с ним. Пусть думает, что хочет. Комитет стоит на ушах, обгладывая сплетню, будто кость — свора голодных собак. По голове проехался предполагаемый, ехидный шёпот Малиновского: — Этот обезумевший гомик совсем с катушек съехал. Надеюсь, застрелится. Одной проблемой меньше. И на миг захотелось послушаться этого дьявола с правого плеча. Взять ствол, приставить к виску, спустить курок. Всё просто. Вот так это кончится. Как хотел в шестнадцать, в двадцать один, в двадцать семь — и вот недавно, после выхода из кабинета Кожевникова. Но каждый раз палец не нажимал на злосчастный курок. Недостаточно воли. Тряпка. Оружие отлетело в угол стола, нарушая тяжёлую тишину в каморке капитана. Костлявые пальцы впились в бледные, впалые щёки, больно царапая. В висках стучал единственно верный для него вывод: «Я всё проебал. Всех подставил. Себя, солдат, семью и… Лёшу». По обыкновению, Молчанов был лёгок на помине. В дверь постучали три раза костяшками пальцев. — Товарищ капитан, разрешите? Молчание. Слова застряли в горле. — Лаврентий Палыч? С вами все в порядке? Изо рта вырвался только бессвязный то ли хрип, то ли всхлип. — Лавр? Ты сдох там или чё? — Заходи, — скрывая дрожь в голосе, выдавил капитан. Широкоплечая фигура выросла в дверном проёме, занимая собой всё пространство. Переодевшийся, теперь уже «как всегда», умытый. Но лицо суровое. Лавр понял: пришёл, если не отчитывать, то получить ответы. Капитан попытался выпрямиться и натянуть на себя образ полной уверенности в своих действиях. Алексей — подчинённый, как ни крути. Он должен видеть командира, а не размазню. — Чего тебе? Старшина даже удивился столь посредственному представлению. Сдвинув брови, он сделал ровно один шаг по крошечной каморке, чтобы достичь стола. — Да ничё. Брошенный в угол пистолет сразу попался Алексею на глаза и, казалось, совсем его не удивил. Молчанов аккуратно взял оружие. Рассматривая, покрутил в руках. Щелчок. Снова поставил на предохранитель. — Ты командовал до этого? Вопрос, прозвучавший донельзя серьезно, поставил Лавра в непреодолимый тупик. Но после мгновенного замешательства все внутренности капитана похолодели. Он поднял на Лёшу распахнутые в ужасе, ледяные глаза. — Отделением, — одними губами произнес Снежинкин. — И партизанскими засадами. Всё. Алексей медленно кивнул. — Я так и понял. Лаврентию показалось, что его ударили. Но старшина лишь уселся на стол и начал играться с пистолетом, который всего месяц назад был приставлен к его затылку, а затем к виску. Молчанов прицелился в стену. Сделал вид, что выстрелил. — И чё ты тут делаешь тогда, капитан? — В опале, — выдохнул Лавр. — Меня сослал сюда комиссар отбывать наказание. — За что? — Не знаю, — его голова откинулась. Пустые глаза упёрлись в потолок. — Много за что, если так подумать. Лавр был готов выложить всё, как на духу. Про «Щит», про донос Малиновского, про отца, которого ходят подсидеть, и про чекистов, мечтающих закрыть его по сто двадцать второй. Но Алексей охарактеризовал это всё кратким: — Не нравишься ты там никому? Капитан нашёл эту формулировку идеально подходящей. Всё ещё глядя в потолок, он коротко ответил: — Да. — Ясно. Вновь опустив взгляд на оружие, Алексей погрузился в мрачную задумчивость. Ему не было дела до странных, чиновничьих игр и войны башен Крепости. Старшину интересовало лишь одно — пистолет в его руках. После долгого молчания он, фыркнув самому себе, одним ловким движением избавил ствол от магазина. — Значит, скоро уедешь? С губ капитана сорвался нервный смешок. Уедет? Как наивно. — Не скоро. Наверное, никогда. Только если в гробу. — Прекращай, — на стол со звоном вывалились пули. — Разнылся тут, блять. Удумал. Разряженный пистолет Алексей отложил в сторону. Лавр заглянул в чёрную пустоту дула. Там ему привиделась бездна, грозящаяся затянуть вглубь навечно и высосать его мелкую, противную душонку. — Я бы всё равно не выстрелил. — Конечно, — Молчанов склонился к лицу Лавра, касаясь своим носом его. — Ты, когда в следующий раз себе башку снести захочешь, меня позови. Я тебе быстро мозги на место вставлю. Понял? — Отпиздишь? — Нет, сопли твои вытру, — Алексей устало закатил глаза. — Естественно, отпизжу. Чтоб ты сдачи дал. Лавру вдруг захотелось улыбнуться. Вяленько уголки губ поползли вверх то ли от глупости, то ли оттого, как этот неотесанный варвар искренне пытался ему помочь. Вышло вымученно и натянуто, но внутри, в пустоте души, загорелся огонёк. Искренний, хоть и совсем ничтожный. — Я дам. — Дашь, — в ответ ухмыльнулся Молчанов. — Ты же обещал, если я буду хорошо себя вести. От столь нелепого, внезапного флирта улыбка расползлась ещё шире по тонким губам капитана. — Такого я точно не обещал. — Но ты и не отказался, — Алексей хитро склонил голову набок. Чертята в зелёных глазах запрыгали, виляя острыми хвостами. — А я был паинькой и галантным ухажёром. Разве не заслужил? — То есть, я должен переспать с тобой за орешки? — И кофе. Или тебе всё-таки цветов надо? Так я найду, только скажи. Лаврентий тихо и жалко захихикал. Решив подыграть, он пожал узкими плечами, исподтишка заглядываясь на Лёшу. — Если честно, не знаю. Мне цветов никогда не дарили. — Ну, значит, ты с дураками водился. Я б тебя, капитан, осыпал. И тут Алексей, до этого скрюченный, сидя на столе, в три погибели, бухнулся набок, но не растерялся и сразу принял нарочито соблазнительное положение на рабочей поверхности, подперев щеку рукой, будто барышня с великой картины. Хихиканье Лавра только усилилось. Его луч света в тёмном царстве представлял из себя очень забавного человека. — Ну-ка брысь, — безуспешно сдерживая смех, приказал капитан. — Документы мне все попортишь. — Не. Что-то не хочу пока, — Алексей протянул руку, чтобы коснуться бледной кожи на его шее. — Я, может, всегда мечтал на твоём столе оказаться? Пальцы с синими наколками играючи надавили на кадык. Лавр, поддавшись, откинул голову. — Слезай, — в голосе капитана послышалась хрипотца. И так пылающие глаза Алексея загорелись пуще прежнего. — А ты подними. Если силёнок хватит. Атмосфера в комнате ощутимо поменялась. Холодные стены каморки продолжали давить на Лаврентия, но теперь совсем в другом ключе. И с подачи Молчанова, конечно. «Не удивлюсь, если он изначально за этим и пришёл». Пистолет из угла, будто засланный вражеский лазутчик, наблюдал, как капитан медленно поднялся со стула и обошёл стол с незваным гостем на нем сбоку. Алексей продолжал делать вид, что ему очень удобно, и он чуть ли не спать на этом столе готов. Лаврентий схватил его за руку и, собрав все силы, дёрнул на себя. Грузное тело не поддалось. — Какой же ты толстый… — Я?! — с притворным возмущением Молчанов всё же соизволил подняться и сесть. — Это ты в детстве мало каши ел, а у меня идеальная форма. Он обхватил бёдра капитана ногами, заключая тощее тело в плен своих конечностей. Ни на секунду Молчанов не переставал ухмыляться. — Показать? Лавру понадобилось несколько мучительно долгих секунд на раздумья. Мозг орал в одно ухо немедленно прекратить балаган и похабство на рабочем месте, а в другое кто-то или что-то шептало: назад пути нет. Он уже перешёл все границы месяц назад в кабинете химии. Народная мудрость неспроста гласит — сгорел сарай, гори и хата. И потому странный, костлявый капитан, который полчаса назад хотел пустить себе в лоб пулю, резко подался вперёд, впечатываясь в сухие, обветренные губы своими. На бессмысленный вопрос самому себе эхом мыслей из кишлака ответил: «Потому что могу, суки. Вот и всё». Молчанов не посмел сопротивляться его нападкам. Наоборот, получив так долго желаемое, Алексей активно ответил. — М-м-м, даже не ломаешься… — ехидно шептал он между поцелуями, выхватывая ртом воздух. — Хочешь, чтобы я тебя приласкал и утешил, капитан? И как же Лёша был прав. Никто из них не знал более умудренного способа забыться и отгородиться от происходящего вокруг ужаса. Но Лавр не мог признаться в этом вслух. Пользоваться подчинённым в подобных целях — последнее дело для офицера. Во всяком случае, так считал Лаврентий. Алексей же лишь усмехнулся, вновь приближаясь к его губам. — Можешь не стесняться. Я же для этого тебе и нужен. Снова поцелуй, наполненный еще большей страстью. Лёша не мог исцелить старые раны и не мог дать ответов на все вопросы, мучившие Лавра. В мире Молчанова всё было просто: хочешь — делай, дают — бери, бьют — ёбни в ответ. Лавр не разделял такой философии, у него всё было сложно и правильно. Но формулы и расчёты его уже однажды подвели. Так зачем теперь на них надеяться? «Всё, тихо. Не о том задумался». Отключить голову хотя бы сейчас помог язык Алексея, грубо проникший в рот. Он положил одну руку на затылок Лаврентия, сжимая жёсткие волосы, а другой обхватил острый подборок, заключая в тиски. Капитан в ответ сильнее вдавил его в стол, заставляя шире развести ноги. Поцелуй превратился во взаимное истязание — всплеск внезапной ярости назло всем. Как вдруг Алексей с шумным вздохом оторвался. — Ты… Я… Блять, — видеть старшину, теряющим дар речи, было, как минимум, неожиданно. — Когда ты отдал приказ расхуярить там всё… Лицо Лавра ожесточилось. — Это было бессмысленно. — Я чуть не кончил, — Молчанов голодно оскалился во все зубы. — Прям с Ромашкой на плече. Твоё первое командование и ты… сжёг всё нахуй. Лавр застыл, не в силах обработать эти слова, но от него и не требовали ответа. Заведенный Алексей оттолкнул его, вскакивая со стола, и, безнадёжно цепляясь за одежду, потянул капитана в сторону раскладушки. Мгновение — и он уже оседлал его бёдра. Снежинкину осталось только нечленораздельно вякнуть от внезапно оказавшегося на нём веса. — Ты совсем конченный, Лавр, — с несдерживаемым восторгом Алексей накрыл ладонями его щеки. — Поэтому ты мне и нравишься. Нет, даже не нравишься… У меня на тебя колом стоит. А когда мечеть пополам сложилась, это вообще… — Я понял, — прервал поток неконтролируемых признаний Лаврентий, перехватывая его запястья. — Ты ещё больше конченный, чем я, Лёша. Молчанов расхохотался и поёрзал на его бёдрах, выудив из капитана резкий вздох. — О, да, блять. Ты и не представляешь, насколько. Сгорая от нетерпения, он стянул с себя пыльного цвета кофту. Лавр дёргано последовал примеру, обнажая узкую, бледную грудь с выступающими рёбрами. Когда оба мужчины оказались полураздеты, взору капитана предстало… примерно то, что он ожидал увидеть. Тело Молчанова представляло из себя исписанный холст, живую демонстрацию искусства тюремной татуировки. Колокольчик и нож под рёбрами, встающее солнце на правом боку, паук на плече, ещё куча всякой мелочи вроде шипастой розы и колючей проволоки. С груди смотрела разъяренная кошачья морда, пугая оскалом. Звёздочки на ключицах — блатная классика. Лавр не знал точного значения, но слышал, что это что-то опасное. Оттого смутился. Алексей, заметив реакцию, поспешил пояснить. — Это не то, что ты подумал, — Молчанов провел рукой по взъерошенным волосам. — В авторитеты меня не посадили. Не дослужился. «Отрицала» знаешь, что значит? Лавр покачал головой, проведя большим пальцем по кошачьим усам. — Нет. — Что я всё нахуй послал, — Лёша снова усмехнулся. — И воров, и блатных, и вертухаев. Сам по себе я, типа. — И тебе за это ничего не было? — Не, — Алексей огладил ладонями бледную грудь Лавра. — Это долгая история. Очень. И не для твоих нежных ушек. «Нежных?!» Взгляд капитана метнулся ниже. Его внимание привлекла расплывшаяся аббревиатура на левом предплечье, выведенная жирным шрифтом. — «С.Л.О.Н.»? — С малых Лет Одни Несчастья, — фыркнул Молчанов, спускаясь ниже. — Слушай, давай я тебе потом про каждую расскажу, если так интересно. Мы тут, вроде как, делом заняты. Вид спускающегося по его телу вниз Алексея быстро напомнил Лавру о том, что они действительно заняты несколько иным в сравнении с углублением в детали биографии. Кровь внутри зациркулировала, заставляя кожу мертвецкого оттенка наполниться подобием жизни. Когда Молчанов щекой прижался к выступающему под тканью штанов члену, Лаврентий запустил костлявые пальцы в пшеничные, странно мягкие для окружающей обстановки волосы. Погладил. Зачем-то, как дурак, спросил: — Что ты делаешь? С видом довольного перед миской сметаны кота Алексей ответил, стягивая мешающие штаны: — Обслуживать вас буду, товарищ капитан. По высшему разряду.