Опала

Солнечный луч без зазрения совести ударил по зрачку в ярко-голубых глазах, заставив его сузиться до чёрной точки на поверхности заледеневшего озера. В Верне к Новому Году невыносимо холодно, за каждое мгновение света с серым столичным небом приходится вступать в смертельную схватку. А в Карастане даже зимой тепло, ниже десяти градусов температура не опускается. Воистину адское пекло. И хорошо. Тяжёлый бушлат надевать не нужно. О чём только не думал Лаврентий, распластавшись по земле в укрытии, лишь бы не о работе. Капитан смотрел в прицел снайперской винтовки, с высоты наблюдая, как группа духов суетится возле полузаброшенного продуктового магазина. Но мысли его, как назло, улетали в совсем другое место, в уже ставшую родной каморку. Вчера Молчанов опять приходил на ночь глядя. Поясница до сих пор побаливала. — Реще, блять, капитан! — сквозь стиснутые зубы шипел Лёша, уткнувшись перекошенной мордой в стол. — Чё ты как с целкой? Или трахаться не умеешь? Он знал, что злит, и делал это специально. Мускулистые бёдра двигались навстречу, сами насаживаясь на член в бешеном ритме. Медленно ему? Ненасытная тварь. С рваным вздохом Лавр запрокинул голову к потолку, чувствуя, как внутри и снаружи вокруг него всё сгорает. Край парты с грохотом стукнулся об стену с облезлой краской. Костлявые пальцы вцепились в пшеничные волосы и с силой оттянули назад, заставляя старшину выгнуться. — Тише, — твёрдым, гулким шёпотом приказал Лаврентий, вгрызаясь зубами в мочку уха. Лицо Алексея на мгновение приняло на редкость глупое выражение, хотя никогда умом и не блистало. То было первобытное опьянение, как у первого человека, решившего пожевать семена мака. Но оно длилось лишь миг. — Ха… — в следующую секунду Молчанов похотливо оскалился, сверкнув мутными, болотными глазами. — А ты… Ты заткни, капитан… Капитан, капитан, капитан. Он повторял звание постоянно, позволив Лавру догадаться: его фетиш. Опошление власти, погон, насилия. Всего того, что Снежинкин из себя представлял. Лаврентий Павлович не был ханжой, отнюдь. Но и особо искушённым в делах телесных назвать его язык не поворачивался. Верх самопознания капитана в почти тридцать лет: «Я гей, люблю члены». Что ещё он любит? Чуть конкретнее? Вопросы непростые. «Если Лёше так нравится, то… Наверное, я должен ему подыграть?» — Я сказал, заткни свою поганую пасть, Молчанов, — минуя смущение от странных ролевых игр, процедил Лавр. — Или хочешь, чтобы весь взвод знал, что ты моя блядь? Такого с ним ещё не случалось, но собственные слова внезапно нашли отклик где-то в глубине души. Не так уж плохо, если в процессе не задумываться о том, что он звучит, как герой очень плохого порнофильма, которых в Унии, конечно же, нет. Резко вгоняя член до упора в растянутую задницу Алексея, Лавр впечатал его красивое лицо в стол. — Отвечай. Несчастное дерево неловко впитало в себя протяжный стон, полный удовольствия. Слишком громко. Пальцы с синими наколками безуспешно царапнули поверхность, издав противный скрежет. — Да, капитан… Пожалуйста… Томный вздох эхом отдался в ушах и стёк по пылающим щекам в сухую землю. На шее треснула рация, возвращая Лавра на поле боя. У Алексея, видимо, имелся талант напоминать о себе ровно в тот момент, когда его образ навязчиво всплывал в голове. — Первый, это Второй. На позиции. Ждём сигнала. — Понял, — буркнул Лаврентий. — По моей команде. — Так точно. Снова молчание. За расстрелянным в решето заборчиком, раньше охранявшим от посягательств крупнорогатого скота чей-то огород, капитан Снежинкин затаил дыхание. Румянец со щёк мгновенно спал, вновь возвращая коже холодный, трупий оттенок. Голова опустела. Стоны Алексея растворились в памяти, оставив там лишь пылающий след. Больше никаких крупных операций, никакого позора. Только крысиные засады под стать самим диверсантам. Ничего другого Лаврентий Павлович не умеет. А учиться новому банально нет времени. В прошлый раз парни слегка поцарапались. В следующий? Умрут. Под слоем сухих веток и с налепленной на рожу грязью он чувствовал себя куда увереннее, чем на КНП. Без мельтешащего Геращенко за спиной, без БМП, без большой группы людей под контролем. Его задача проста — обезглавить отряд противника. А там уже в суматохе Молчанов разберётся. На одной ярости без командира боевики долго не протянут. Лаврентий знал, что снайпер в таких случаях — всегда первая цель. Алексей перед выходом неловко потрепал по плечу, мол, «аккуратнее». Но как мишень может быть «аккуратной»? Он отвлекает, пока солдаты наносят главный удар. Об осторожности речи не шло. Из развалин местного аналога сельпо неспеша выплыл дух, почёсывая длинную бороду. Лаврентий навёл прицел ему в голову, присмотрелся. Разведка донесла, кто тут главный. «Молодой совсем, — зачем-то подметил капитан. — Ровесник мой, наверное. А какой важный…» «Как хуй бумажный», — сказал бы Алексей, если бы был рядом. Перед своим главарём повстанцы тут же принялись церемониально кланяться. Близилось время молитвы. Лавр надеялся, что они начнут на улице, тогда будет совсем просто. Но ритуальные коврики пока никто не выносил. Ожидание растянулось. Ровный вдох, ровный выдох. Секунда казалась вечностью. Духи внизу двигались, как в замедленной съемке. В костлявом пальце собралась сила, готовая обрушиться на курок. Как вдруг Лаврентий сдавленно выругался. «Выдеру Ахмадулину его слепые глаза. Сука». В сопровождении ещё одного боевика с автоматом из магазина вышла замотанная в чёрную ткань женщина. Ни лица, ни глаз — ничего. Будто призрак, сгусток тёмной энергии. Повстанцы обступили её. Главарь низко поклонился. Никакой барышни разведданные и дальнейший план не предусматривали. Лаврентий принялся судорожно соображать. «Мать? Жена? Нет, жене эти так не кланяются. Хотя какая разница? Если гражданская…» Он уже был готов мысленно просчитать целое уравнение. Переменные — срыв операции, из ниоткуда взявшаяся гражданская и один песок на несколько километров вокруг. Никаких солдат Альянса, журналюг, международных наблюдателей. Никто и не заметит, если… Но ещё одному военному преступлению от взвода «Дарбаз» в тот день не суждено было случиться. Главный бородач махнул рукой, отдавая приказ, и на уважаемую им барышню накинули причудливый пояс, а вместе с ним ещё один слой ткани. «Смертница, — в триумфе ухмыльнулся Лаврентий. — Пизда тебе. Как и всем здесь». Дальше расчёт был мгновенный. Дама сдетонирует не когда падёт главарь, а попытается дождаться штурмовой группы, чтобы забрать как можно больше солдат Унии с собой. Капитан сдвинул прицел. Боевик и женщина о чём-то разговаривали. «Раз, два, три…» Он склонился лбом к её ладони. Идеальный момент. Выстрел. «Потом помолитесь, твари. В аду. Или как там он у вас называется». Когда тело смертницы повалилось прямо в объятия главаря, на секунду в развалинах воцарилась гробовая тишина. Затем заголосила автоматная очередь с востока — Молчанов. Отряд боевиков попытался отгородиться в укрытии, зазвучали ответные выстрелы. Лавр снова прицелился. В оцепеневшего главаря. «Мамаша всё-таки. Ладно». Капитан спустил курок еще раз. Промазал. Пуля вошла бородачу в ногу. Вместе с трупом смертницы он повалился на бок. Один из повстанцев кинулся закрыть его собой, но было уже поздно. Солдаты Унии кинули гранаты. Над головой Лавра раздался оглушительный свист. Капитан дёрнулся вбок, перекатившись прочь от дыры в заборе. «Нашли, блять. Быстрее, Лёш». Пришлось ползком двигаться по огороду, будто голодная свинка в поисках сорняков. Свист повторился, и в деревянную балку, когда-то служившую каркасом теплицы, над головой впился очередной снаряд. Щепки отлетели в лицо. Лаврентий, не переставая материться, откатился еще на метр, за груду каких-то кирпичей, из которых хозяин дома так ничего и не построил. Капитан закашлялся от пыли. Рация на груди хрипела, пробиваясь сквозь шум в ушах. — Первый, у вас там… — голос Алексея был сдавленным, прерывался очередями. — …движняк? — Нашли меня, — коротко бросил Лаврентий, судорожно сменяя магазин в винтовке. — Снайпер. Откуда-то справа. Там дом целый. Присмотрись. — Вижу. Щас ёбнем. Держись. Больше ничего не потребовалось. Лаврентий рискнул выглянуть. Из окна на чердаке того дома метнулась мушка прицела. Он резко дернул голову назад. Пуля снесла угол кирпича, на каску посыпались каменные ошмётки. «Хорош, мразота». Ловушка захлопнулась. Его укрытие простреливалось. Оставались секунды. Нужно было создать помеху. Лавр засуетился, ища в куче ремней на себе гранату. Нашёл. Он рванул чеку, посчитал до двух и резким броском отправил гранату не в сторону снайпера, а в стену соседнего, полуразрушенного сарая. Грохот взрыва оглушил, подняв тучи пыли и дыма. Лаврентий перекатился на новую позицию, за бетонный фундамент. Пыль оседала медленно, но видимость упала до нуля. Теперь и снайпер был слеп. — Первый, это Третий, — в эфире прозвучал голос Марата. — Вижу его. В левом окне чердака. Жду команды. Лаврентий никогда бы не подумал, что будет рад его слышать. Но куда он кинется? У Ахмадулина другая задача. — Сидеть! — рявкнул капитан в рацию. — Прикрывайте Второго. В эфире наступила короткая пауза, полная немого вопроса. — Вас понял. Лаврентий сделал глубокий вдох, по носу треснул запах гари. Ладонь вдруг пронзила резкая боль — где-то порезался, пока ползал. Похер. Он снял с себя каску, нацепил ее на ствол винтовки и медленно, плавно поднял над бетонным блоком. Выстрел прозвучал почти мгновенно. Каску снесло с винтовки, отшвырнув в сторону. Снайпер клюнул. И на секунду открылся. «Попался, гнида». Лавр вскочил в полный рост, поймав в прицел темный силуэт в оконном проеме. Бойня вокруг замолчала, остался только противник в нескольких сотнях метров. Палец плавно спустил курок. Выстрел. Силуэт в окне дёрнулся и исчез. Мгновение, и в ушах снова зазвучал голос Ахмадулина. — Цель уничтожена, — сообщил Марат. Холодно, но уже как будто бы с удивлением. Впечатлился? Ладно. Возиться с симпатиями подчиненных у Лаврентия в тот момент не было никакого желания. Он медленно опустился на колени, прислонившись спиной к бетону. Винтовка выпала из ослабевших пальцев и грохнулась на землю. Тело вдруг стало ватным, сердце бешено колотилось, вырываясь из груди. Трясло. Адреналин, махая ручкой, покидал кровь Лаврентия Павловича, оставляя того с пустотой внутри. — Первый, — смешиваясь с помехами, снова заговорил Алексей. — Группа зачищена. Ты цел? Лаврентий попытался ответить, но из горла вырвался только вязкий хрип. Ком пришлось затолкнуть куда подальше. — Цел, — просипел капитан. — Собирайте трофеи. Встретимся на точке. — Вас понял. Щелчок. Силы окончательно покинули тощее тело. Лавр провел окровавленной рукой по лицу с целью стереть пот, но ещё больше замазался. Резко захотелось подремать. Зараза. Не дав себе такой возможности, капитан поднялся на дрожащих ногах и закинул на плечо винтовку. В последний раз он обернулся на развалины магазина. Трупы главаря и смертницы упали друг на друга. Показалось, что они лежат в обнимку. Лавр фыркнул себе под нос. «Как так с мамой-то можно?» Ресницы сцепила собственная кровь. Пригнувшись, капитан покинул позицию, почти не разбирая дороги. «Как она там, кстати?»

***

Относительно целая дверь лазарета скрипнула, впуская в маленькую комнатушку для раненых вместе с запахом спирта аромат чая Филиппа Михайловича. Лаврентий осторожно глянул внутрь. На койке калачиком свернулся полуобнаженный молодой парень с перебинтованной верхней частью тела. То ли просто к стенке развернулся, то ли дремал. Лавр прокашлялся. — Товарищ Твардовский? Ромашка на кровати вздрогнул и тут же развернулся. Спал, значит. Растрепанный рыжий юноша с кучкой веснушек на лице попытался сесть. — Товарищ капитан… — Лежи, — Лаврентий медленно прикрыл за собой дверь и шагнул внутрь. — Твоё положение вполне позволяет не вскакивать передо мной по стойке «смирно». — Так точно… — пропыхтел рядовой, кое-как устраиваясь полулёжа. За стенкой Филипп Михайлович привычно чмокнул губами и, судя по звуку, отошёл налить себе ещё чаю. Лаврентий прошёлся взглядом по комнатушке, нашёл стул, поставил чуть подальше от койки, демонстрируя, что имеет сугубо мирные намерения. Зачем он сюда пришёл? Сам не понял. Мысленно объяснил служебной необходимостью: «Я же у них вместо замполита, мать вашу. Давно надо было беседу провести, да времени не было, — он смерил лицо в царапинах пристальным взглядом. — За что ж тебя из партии погнали? Личного дела у меня тут нет». Роман неловко поёрзал перед глазами капитана. Нет, с прямых вопросов начинать было никак нельзя. Рассевшись на жёстком стуле и невольно сравнив себя с чекистами, которых сам боялся как огня, Лаврентий как можно ровнее спросил: — Как ранение? Твардовский невольно потянулся пальцами к бинтам на плече, а затем опустил взгляд в сторону правой ноги. Вероятно, все ещё был потрясён тем, что скрывалось под штаниной. — В порядке, товарищ капитан, — юноша натянуто улыбнулся. — Скоро оклемаюсь, честное слово. Цел, жив, все остальные тоже. Самое главное, да? — Конечно, — Лаврентий медленно кивнул. — Товарищи к тебе ходят? Улыбка растеклась по веснушчатому лицу Ромашки шире, став по-настоящему искренней. — Постоянно. Выспаться нормально не дают. Лёха… Кхм. То есть, товарищ старшина и товарищ Ахмадулин постоянно здесь. Чижиков с Лыковым тоже. Да все понемногу заходят… Даже вы вот пришли. — Очень хорошо. Рад, что у тебя сложились такие сплоченные отношения с коллективом. Пока Лавр думал, как бы ему подвести к нужной теме, Ромашка успел заметно измениться в лице. Веснушки судорожно забегали по коже, как тараканы, а глаза наполнились тревогой. Он снова дёрнулся на койке, пытаясь двинуться к Лаврентию ближе. — Только не отправляйте меня домой, товарищ капитан… — с мольбой в голове прошептал рядовой. — Я скоро встану в строй, честно! Только не комиссуйте. Прошу вас, Лаврентий Павлович… «Да я и не планировал, — мысленно смутился Лавр. — Нас и так мало, а ты уже почти на ногах. Полежал бы тут, на крайний случай в госпитале…» Но это был шанс. Вслух капитан спросил совсем другое: — Почему ты не хочешь домой? Ромашка, словно яркий цветок под слоем снега, поник. — Нельзя мне домой, Лаврентий Павлович. Меня там… — он поджал обкусанные губы. — Не ждут меня там, понимаете? — Пока, если честно, нет. У Лавра было много полезных навыков, но социальные умения в эти ряды точно не входили. Он не Алексей, способный разболтать хоть камень. Он сам этот камень, который нужно разбалтывать. Рома никак не мог подобрать слов, молчание затянулось. Почти через минуту, неловко теребя бинты и опустив взгляд, он тихо спросил: — Вы случайно не знаете мою маму? Лаврентий опешил. — Э-э-э… — Твардовская Ирина Ивановна, — выдавил Ромашка. — Из ЦензКома. Может быть, вы… слышали? Она тоже в Крепости работает, как вы. Если бы капитан Снежинкин почаще высовывал свой огромный нос на светские мероприятия партийной элиты, куда Лауре приходилось выгонять его чуть ли не палкой, то он, может быть, и вспомнил бы некую Ирину Ивановну из Цензурного Комитета. Но, к сожалению или к счастью, Лаврентий не всех коллег даже из ГКО в лицо помнил. Что уж говорить о соседних ведомствах… — Знакомы заочно, — слукавил он. — Но никаких скандалов я про неё не слышал. — Замяли потому что, — лицо Романа снова сменилось, и Лавр узнал в нём знакомое презрение к подковерным интригам. — Сами знаете, как это работает. — Прекрасно осведомлён. Некая общность, видимо, помогла ему разговориться. Твардовский наконец поднял глаза на Лаврентия. — Вам для отчётности надо, товарищ капитан? — Не только. «А для чего ещё? — задал себе вопрос Лаврентий. — Чтобы что? Влиться в коллектив? Вряд ли. Не знаю». Ромашка был умнее и опытнее, чем хотел казаться — это стало ясно мгновенно. Знал, как всё устроено, знал, что кто-то вроде Снежинкина не может оказаться в этом месте просто так. А потому выдохнул. И честно, не тая, признался: — В вытрезвитель я однажды попал. Мы с мамой много ругались и… загулял. Глупый совсем был, после универа. Бумажка куда надо пришла, и всё. Партбилет на стол. — И тебя сюда сослали?.. «…как меня». — Нет, — молодой человек мотнул головой. — Сам ушёл. — Позор кровью смываешь? Сказанное Роман воспринял как шутку. Юноша сдавленно хихикнул, хотя звук больше напомнил всхлип. — «Назло маме отморожу себе уши», — процитировал он народную мудрость. — Сам не знаю, что я здесь делаю. Просто когда мои манатки собрали и за порог выставили… Ничего лучше не придумал. Лаврентий кивнул. Любимая перспектива обиженных пацанов без головы. — Я понял. История Ромашки оказалась донельзя прозаичной. Наверняка деспотичная мать, золотая клетка, горячая голова, проступок, необдуманное решение. Лаврентий смотрел на его покоцанное, юное лицо, которое вынужденно успела тронуть жёсткость, и понял: он должен сделать всё, чтобы парнишка уехал отсюда домой если не целым, то хотя бы дышащим. Вся жизнь ещё впереди. Одна глупая ошибка того не стоила. Снимая напряжение, капитан ухмыльнулся. — Значит, ты тоже для всех остальных «хлыщ»? Ромашка аж побледнел. Вся спесь скатилась как с гуся вода. — Прошу прощения, товарищ капитан! Мы вас больше так не называем, клянусь! Лаврентий отмахнулся. — Ври больше, знаю я вас, — капитан вытащил из кармана сигарету и протянул ему для успокоения. У Ромашки загорелись глаза, когда он узнал «Столичные». — На вопрос ответь. Твардовский нервно закурил, пробормотав почти неразборчивое: «Благодарю». Лаврентий тоже поджёг сигарету, смутно чувствуя рядом с этим парнем что-то отдаленно напоминающее единство. Хотя поводы «опалы» не имели ничего схожего. — Сначала да, — признался Роман, выдыхая дым куда-то в пол. — Особенно Марат меня долго шпынял. И Аркаша. Рафик вообще смотрел, как на врага народа. — А Молчанов? — Нет. Лёха взял под крылышко, — Твардовский слабо усмехнулся. — Он хуже, чем мама-наседка, знаете? Только ему не говорите. В угол поставит. — Не буду. — Спасибо. Ну и вот… — Рома сделал новую затяжку. — Потом само как-то срослось. Вместе если, пили, спали, в бой шли. Там уже не до того было, кто откуда. Лёха с тюрьмы, Марат и Рафик — с Тамира, я — с Верны… Все здесь головы можем сложить. В одинаковых гробах домой поедем. Лавру ничего не оставалось, кроме как кивнуть, глядя куда-то сквозь парнишку в бездну. Но затушив тлеющую сигарету о старый, школьный стул, капитан с неоткуда взявшейся уверенностью сказал: — Прорвёмся. — Прорвёмся, — выдохнул последнюю струйку дыма Ромашка. Уходя, Лаврентий коротко с ним попрощался и чуть не столкнулся в дверях с Филиппом Михайловичем, спешившим на перевязку. Медика от работы отвлекать не стал. Обернувшись последний раз на раненого рядового, капитан прикрыл за собой дверь. Зачем-то ещё раз подумал, мог ли он где-то видеть Твардовскую Ирину Михайловну. При мысли о ней лицо само скривилось. «Как так с ребёнком-то своим можно?»

***

— И раз, и два. Раз, два, три, четыре! Скрипочка и флейта — хороший дуэт. А вместе с фортепиано они создают идеальное трио. Оно задаёт тон и ритм, они подстраиваются, дополняя мелодию. Когда играешь в ансамбле — важно сохранять концентрацию и одновременно не забывать чувствовать своих партнёров. И даже если вы все родственники… Это не всегда легко. Среди бежевых обоев гостиной дачного дома звучит музыка. Лиричная, медленная мелодия навевает тоску, но Лаврентий сейчас не против ей поддаться. Он представляет, как стоит со скрипкой посреди покрытых густой зеленью гор, и листья деревьев шепчут в такт движениям его смычка. Рядом играет Лаура — о чём она думает, Лавру неизвестно, но ясно слышно, что её мысли далеки от звуков флейты в руках. А за фортепиано спиной к ним сидит мама. Молодая, красивая, безупречная. И ни одно слово в мире не описывает её лучше, чем «царственная». Её тонкие пальцы уверенно пляшут по клавишам, в профиле гордой орлицы читается сосредоточенность. Она что-то подпевает иногда на своём языке, который Лавр и Лаура не знают. Сестра и не хочет учить, а вот он… Времени всё никак не находится. Да и не нужно уже, наверное. За все свои тринадцать лет родной город матери, далёкий Тсихеви, Лавр так ни разу и не посетил. Хотя напрашивался. Отец не разрешает. Вот и он, лёгок на помине. В гостиной хлопает дверь, входит Павел Харитонович, нервно подёргивая усы. Мелодия тут же затихает, не достигнув кульминации. Мама сразу хмурит брови, а Лаура с видимым облегчением бросает флейту. Все пришли в движение. Один Лавр стоит как дурак со своей скрипочкой. — Нелли, сколько можно повторять? — отец бросает на маму тяжелый взгляд. — Своими концертами ты отвлекаешь детей от занятий. Им учиться надо, а не ерундой заниматься. Голос мамы в ответ звучит спокойно, будто журчание горной речки. — Музицирование — важная часть образования, — отвечает она, поправляя выбившуюся из сложной причёски прядь. Павел Харитонович широким шагом подходит к фортепиано и с силой захлопывает крышку ровно в тот момент, когда Нелли едва успевает одёрнуть пальцы. Сломает же. — Дворянского образования, — холодно чеканит он. — Мои дети — не дворяне. И ты тоже. Больше нет. — А кто твои дети? — мама резко разворачивается на стуле, встречаясь с ним лицом к лицу. В чёрных глазах плещется ненависть. — Чекисты? Колхозники? Пролетарии? — Молчать! — отец ударяет кулаком по верхней части инструмента. — Будешь так со мной разговаривать — в горы к родне вернёшься. Встречу вам организую. Хочешь? Мама замирает от ужаса. Её хрустального цвета кожа бледнеет пуще прежнего. У Лавра в животе скручивается узел тревоги. Про горы и родню — его любимая угроза. После неё мама всегда очень долго плачет, закрывшись в комнате. Неужели у них такие плохие бабушка с дедушкой? Лаврентий и Лаура их даже на фотографиях никогда не видели. И никого из родственников по маминой линии тоже. Они вообще существуют? Такое ощущение, что она на всём белом свете осталась одна. Лаура вдруг срывается с места и налетает на отца с невинными объятиями. Флейта остается лежать в одиночестве даже без чехла. — П-а-а-а-п, а ты обещал меня сегодня в кабинет пустить и чертежи вместе смотреть. Забыл, что ли? Суровое лицо с усами мгновенно теплеет. Павел Харитонович треплет дочку по волосам. — Не забыл, Ларочка, — и голос сменился, стал добрее. — Я за тобой и пришёл. Модель будем строить. Лавру хочется выдохнуть с облегчением и мысленно поблагодарить сестру то ли за искренний интерес к расчётам отца, то ли за находчивость. Сейчас они уйдут, и мама с ним ещё поиграет. Но взгляд Павла Харитоновича падает на скрипочку. — Ты с нами, Лаврентий, — к сыну он обращается уже без капли снисхождения. — Бросай свою лабуду и иди сюда. Или хочешь под мамкиной юбкой всю жизнь отсиживаться? Лавр переводит глаза на мать, но она, опустошенная после угрозы, лишь кивает: мол, иди. А отцу не нравится, что он спрашивает разрешения. Снова окрик: — Отвечай, когда с тобой разговаривают. Тяжело сглотнув, Лавр пытается выдавить без запинок: — Н-нет, не хочу… И тут снова Лаура приходит на помощь, давая ему время хотя бы уложить инструмент в чехол, чтобы не бросать просто так. Она дёргает отца за рубашку и специально тоненьким голосом хвастается: — Пап, а мы сегодня с Лавром пятёрки по физике получили. Распишешься в дневниках? — Конечно, дочка, — отец снова гладит её по волосам. — А Лавр точно у тебя не списывал? — Нет, ты что! — врёт Лаура. — Нас учительница специально рассадила. Говорит, раз мы двойняшки, то друг другу как-то глазами подсказываем. Представляешь? Павел Харитонович глухо смеётся. — Глупость какая… Молниеносно уложив инструменты за себя и сестру, Лаврентий успевает подскочить к выходу, пока они болтают. Отец его не приобнимает, как Лауру. Да и не надо. Перед тем, как уйти, Лавр бросает последний взгляд на мать. Одними губами она что-то шепчет вслед отцу из-под сдвинутых, густых бровей. — Мквлели… Лавр не знает, что означает это слово. Дверь за ними закрывается. Капитана Снежинкина из воспоминания вырывает щелчок пальцев старшины Молчанова перед глазами.

***

— Земля вызывает Лаврентия Павловича. Повторяю, земля вызывает Лавра! — Алексей грубо потряс его за плечо. — Ты чё залип, дурень? Контузило тебя, что ли? Капитану пришлось хорошо проморгаться и оглядеться, чтобы удостовериться, что он не на даче. Чуда не случилось. Всё тот же «Дарбаз». Вокруг были знакомые, холодные стены каморки, его парта с бумажками, раскладушка, таз, чемоданчик в углу. И Алексей, от которого пахло потом и… мандаринами? — Да вроде нет, — абсолютно серьёзно ответив на вопрос, Лаврентий смущённо потёр шею сзади. — Задумался просто. День сегодня… бешеный. — Это да, — Молчанов кивнул и уселся рядом на раскладушку, тут же прижимаясь и обнимая капитана за тонкую талию. — Учудил ты сегодня, конечно. Но хорошо сработано, особенно с каской. Маратка аж прихуел, представляешь? — Это классический приём… — Да завали. Похвалить тебя нельзя, что ли? Лавр повернул голову в его сторону. Ярко-зелёные глаза Алексея игриво отсвечивали, купаясь в лучах единственной, тусклой лампочки. Он был тут, полностью его, готовый принять сложную, противоречивую натуру капитана полностью. С чего бы это? Секс случился, случается на регулярной основе и будет случаться в дальнейшем — в этом никто из них не сомневался. Тогда зачем Молчанов пытается играть ещё и отношения? «Так значит, мы… пара? — неожиданное прозрение заставило Лаврентия улыбнуться. — Или нет? Точно не знаю, но очень похоже». Точно знал капитан лишь то, что всё у них развивается очень сумбурно и быстро. Путь от драки, неловких, с позволения сказать, ухаживаний и пылкой страсти к ощущению, что они знакомы много лет, Лавр и Лёша прошли меньше, чем за пару месяцев. Судьба? Любовь с первого взгляда? Отнюдь. Специфика фронтовой связи, где путь к сердцам друг друга вы находите не через свидания с хорошим вином и прогулки по набережной лунной ночью, а через свою кровь, раны и общие сокрушения по поводу отсутствия воды и медикаментов. Но то размышления о сложных играх разума и защитных механизмах психики. Повинуясь велению израненной души, Лаврентий подался вперёд, накрывая губы Алексея своими. Порыв нежности. Молчанов ответил соответствующе, прижимая тощее тело капитана к себе и зарываясь пальцами в чёрные волосы на макушке. Поцелуй вышел тёплым, словно мог растопить все льды на краю земли у самых полюсов. Совсем размазней стал. — От тебя странно пахнет, — отстранившись, пробормотал капитан, продолжая удивляться внезапным ноткам цитруса. — Мандаринами? Так мы это, ящик же целый в том сельпо нашли, — Алексей склонил голову на бок и указал рукой в сторону стола, где Лавр заметил миску с чем-то горячим. — Я тебе решил, эт самое… Кашу выёбистую сварганить. С фруктами, сахаром, со всей херней. Не знаю, чё вы там в Верне жрёте. Надеюсь, угодил вашей светлости. Лаврентий снова улыбнулся. «И правда, как мама-наседка». — Спасибо. Очень мило с твоей стороны. — Хуило, — Алексей отвернулся и задрал нос, будто в этом не было ничего особенного. — Ешь давай. А то остынет, а греть не на чем. Холодное тебе в глотку запихну. Пришлось послушаться и сесть за стол. Стряпня Молчанова оказалась на редкость вкусной, даже если и представляла из себя очень сладкую кашу. Отправляя очередную ложку в рот, Лавр понял: эта незатейливая солдатская еда с местными мандаринами насыщает его лучше, чем блюда из лучших столичных ресторанов. Пока он ел, Алексей сидел рядом на краю стола и беспечно болтал ногами, думая о чём-то своём. Сгонять его Лавр не стал, только отодвинул бумажки. Молчание было приятным. Но утаивая истинную причину своих тревог, капитану казалось, что он Лёшу в чём-то обманывает. — Я маму вспоминал сегодня, — тихо сказал Лаврентий, тяжело проглатывая последний кусок мандарина. Алексей глянул на него сверху вниз. — Из-за Ромашки? — Не только. Ещё из-за смертницы. Каша закончилась, капитан отодвинул тарелку. Молчанов прекратил болтать ногами. Тоже задумался. — Я тоже не понял, что это было, — признался он, рассматривая профиль Лаврентия. — Типа… Ой, блять. Их хуй поймёшь. Ты-то чего скис? Лавр пожал плечами. — Не знаю. Соскучился, наверное, — капитан в меланхолии подпер голову ладонью. — И по Лауре тоже. Они там уже ёлку, скорее всего, нарядили… «По отцу не скучаю. Он всегда только портит праздники». Промычав что-то неопределённое, Алексей заметно поник, опустив взгляд в пол. — Я по своим тоже скучаю. Лаврентий ждал продолжения, но старшина больше ничего не сказал. Он спрыгнул со стола, поправил засаленные, светлые патлы и подхватил опустевшую миску. Капитан аккуратно взял её из его рук и поставил обратно. — Сам помою. — Ладно, — в этот раз Молчанов даже сопротивляться не стал. — Пошли со мной. — Куда? — Мандарины раздавать, — Алексей молниеносно вернулся к беззаботному выражению лица, словно ничего и не произошло. — Я хотел до Нового Года приберечь, но боюсь, что стухнут. А им надо фрукты есть. — Чтобы цинги не было? — В душе не ебу, как это называется, — фыркнул он. — Чтобы зубы не выпали. Может, и так. Лаврентий поднялся незамедлительно. Обняв Молчанова тонкими руками, он уткнулся своим шнобелем ему в макушку. — Ты действительно наседка, — улыбнулся капитан. — Ой, да иди ты! — Молчанов щёлкнул его пальцами по носу. — Сам сегодня Ромашке сопли вытирал, а теперь на меня гонишь. Пошли быстрее. Им много не надо — растащат, как обезьяны. — Идём, идём, — не удержавшись, Лаврентий снова чмокнул его в щеку. — Не кипятись, мамаша. — Я тебе сейчас втащу! Но он, конечно, не втащил. Переругиваясь о том, как лучше поделить между солдатами дефицитные цитрусы, старшина и капитан покинули каморку. Слушая причитания Алексея, по пути Лавр кое-что понял. От семьи он сейчас далеко. Но ему всё ещё есть, о ком заботиться. И есть, кому позаботиться о нём.