Опала

— Сашка, блять! Где этот маленький гадёныш?! Найду, нахуй, он у меня получит прямо по порезанной роже! Батин пьяный вопль смешивается с хныканьем больного Федьки, бродящего от печки к хлипкой лавке. Малыш всё никак не может найти себе места и, кажется, совсем не понимает, что происходит. Мама подхватывает плачущего брата на руки и чуть не падает от накатившей слабости. Смотрит на отца. Боится. — Нет его, Жень. Удар кулаком по столу. Рюмка с самогонкой звенит, возмущаясь. Батя тяжело дышит, как толстый, раненый хряк. Морда красная. Злая. — Тьфу, сука, где он шляется?! — отцовский взгляд падает на Федьку. Цель меняется. — А этот что воет? Угомони. А то я сам, раз нихера не можешь. Кочерга зловеще стоит в углу, как напоминание о воспитательных методах Евгения Молчанова. Мама, Александра, тут же начинает трястись, будто осиновый лист, и торопливо уходит в горницу с глаз долой. Батя остаётся один, ещё наливает. Закуси нет — бесится. Пиздюлей мама сегодня всё-таки получит. Алёшка притаился на антресолях, словно разведчик. Смотрит на них свысока, ждёт момент. Рожа у него не лучше батиной — фингал, царапины, тот самый шрам. Где-то на улице подрался, а где-то дома «воспитывали». «Он сейчас к Параськиным уйдёт, — думает Лёша. — У них пожрать точно есть. А как он выйдет, я тихонечко следом. И убегу. К Клуше». Так и случается. Через несколько минут мучительного ожидания на позиции батя грузно поднимается, звеня бутылками, и бредет к выходу. Надевает валенки, почти падает. И без тулупа уходит, громко хлопая дверью. Алексей кубарем выкатывается с антресоли, шлёпаясь лицом об пол. — Ай, блин… — Алёшенька? — слабый голос мамы звучит из соседней комнаты. — Ты тут? Он не отвечает. Лишь сжимает сбитые кулачки и бежит прочь. Стыдно, аж уши краснеют, но другого пути не видно. Потом он вернётся, как окрепнет и денег заработает. По крайней мере, это Алексей мысленно обещает маме, прежде чем лихорадочно натянуть шапку и подхватить большущий батин тулуп, потому что свой искать времени нет. Дверь за ним со скрипом закрывается. На улице метёт, по румяным щекам худого мальчика хлещет мороз. Бежать нельзя — в длинном тулупе запутается, да и прыгать несколько километров по сугробам не сможет. По пустой дороге до соседнего села Алёшка бредёт медленно, через слёзы от холода глядя вперёд. Долго идёт, два раза чуть не брякается ничком в снег. Единожды мимо проезжают сани с лошадьми, но Алексей их не останавливает. Наконец впереди показываются огни и дымок — соседняя деревня. Он знает, к какому дому надо идти. Из последних сил, едва перебирая валенками, доходит. Стучит заледеневшими костяшками ровно три раза. Внутри слышится возня. К двери заброшенной избушки с заколоченными окнами кто-то подходит. — Пароль. Лёша узнает деловитый голос Фунтика. Того, что с поросячьим лицом и носом, будто пятачок. Кто-то из ребят однажды видел мультик про предприимчивую свинку, вот всем и рассказал. — Мыло в банке, соль на скалке. Глупость какая. Но правильно. Со скрипом его пускают внутрь избы. Прям посередине комнаты горит костёр. Вокруг двое, по углам на грязных тряпках и матрасах целая куча детей и подростков. Беспризорники. Кто-то курит, кто-то пьёт. В покрытой сажей сковороде даже что-то съестное. Лёша знает: всё краденное. А эту сковороду он сам стащить помогал. Фунтик хлопает его по спине и ведёт к костру. Пацан с длинными, сальными патлами, тот самый Клуша, медленно поворачивается. Рядом с ним неместный — Олег с Большой Тумы. Сам шкет еще, а ведёт себя будто старший. Противный. Но сегодня он необычно молчалив. — Чё ты, Лёха, — Клуша поднимается и стаскивает с него шапку, чтобы потрепать по волосам. — Выгнали тебя? — Не, — Алексей пытается ухватить головной убор, но старший с ним играется, поднимая руку. — Сам ушёл. Отдай. — Лихо… — шапку Лёхе натягивают на лоб. — Ну, проходи, раз пришёл. Пей, ешь, чё найдёшь. Серьёзно завтра с тобой побазарим, а сегодня праздник. С Новым Годом тебя. Алексей снимает шапку и отряхивает её от снега. Пальцев почти не чувствует — отмёрзли. Неужто отвалятся? — С Новым Годом… Жестом его отгоняют от костра, мол, не по статусу. Лёха оглядывается, выбирая, к кому присесть. У нетопленной печи сидят знакомые пацаны — подзывают. На куче матрасов расположились девчонки. Галочка подмигивает. Но тут Алексей видит её, и сердце в груди замирает. В уголочке сжалась девчонка с кружкой пива и волосней голову обернула, чтобы уши прикрыть. Олеська. Пацаны говорят, что она за конфеты уже со всеми то и сё. Туда-сюда, шуры-муры, крэкс-пэкс и то самое. Разное болтают. Но Лёха не верит. Это от зависти девки слухи пустили, потому что Олеся из них самая красивая. Волосы длинные, светлые, сама как тростиночка худая. И хорошая она. Куколка. — Привет, Олесь, — он подходит к ней, а пальцы в широких карманах потрясывает. — А ты чего одна тут? Скучаешь? Она поднимает на него большие, ледяные глаза. Задирает нос. Фифа. Но Алексей тоже хорош, он об этом знает. Хоть рожей вышел. Девчонки от него без ума. — А ты клоун, чтоб развлекать, Алёша? — язвит, но с места двигается. — Да. Шут гороховый, — он плюхается рядом и отодвигает полы тулупа. — Идём, погреешься. А то вся дрожишь. Олеся ломается несколько секунд, делая вид, что это побитое недоразумение её недостойно. А потом всё равно ныряет под тулуп и прижимается к боку Алексея. Даже голову на плечо кладет — романтика. Пацаны с печи хихикают, но дела до них нет. Счастья полные штаны. Лёша её обнимает. — Зря ты из дома ушёл, — вдруг шепчет Олеся, и отблеск огня пляшет в её стеклянных, кукольных глазах. — Почему? — У тебя хотя бы какие-то родители есть. Ответить нечего. У Олеси, наверное, своя правда. Лёша от переизбытка чувств тянется её чмокнуть, но девочка отворачивается. Шепчет: — Не надо. Пацаны с тобой здороваться за руку не будут. И тут до Алексея доходит: про конфеты — правда. Комок подкатывает к горлу, но не от злости. Жалко её. — А если потом? — спрашивает он так же шёпотом. — Когда никто не видит? Ледяные глаза Олеськи загораются. Губы приоткрываются, лицо становится теплее. Но тут же она опять отворачивается, будто его и нет рядом. — Дурак ты, Алёшка. Совсем. Откуда-то со стороны костра шипит краденный у деда Мити радиоприёмник. Фунтик стучит по нему, Клуша отгоняет и настраивает с видом инженера. Низкий, едва разборчивый голос главного секретаря начинает вещать: «Этот год был непростым, товарищи…» Алексей не слушает. Ни главсека, ни смешки, ни звон бокалов. До рваных ушей мальчишки доносится только дыхание Олеси, отяжеленное болезнью. Но год для него и правда был непростым. Следующие будут ещё хуже.

***

— Ну чё, с прошедшим, пацаны? Бутылка, где казённая водка намешана с самогоном кустарного производства по тюремному методу, встала на стол с глухим звоном. Лица солдат сразу же подобрели, Алексей заулыбался. М-да, сейчас, конечно, не как при Возняке. Раньше, если у него отобрать, можно было хорошенько ужраться до поросячьих визгов, а при Лаврентии Палыче… Молчанову пришлось чуть ли не на лапках перед ним скакать, чтоб по сто пятьдесят грамм разрешил. — Товарищ капитан, ну в честь праздника! — в душной каморке Алексей развёл руками, будто бы речь шла о деле первостепенной важности. — Боевой дух надобно поднять, а без водки он же быстро опускается. Будьте вы человеком! Лавр даже не поднял голову, демонстративно уткнувшись шнобелем в бумажки. — Я всё сказал, — буркнул он, расписываясь в какой-то хрени, которая только жопу вытирать годна. — По рюмке и спать. Без разговоров. — А по две? Капитан, наконец, удостоил его уставшим взглядом, в который вложил всё свое презрение к культуре пития Молчанова. — Не борзей. — По сто грамм всего, Лаврентий Палыч, — продолжил настаивать Алексей, положа руку на сердце. — У нас все крепкие, им ничего не будет. Слово даю. Лавр закатил глаза, но в конце концов всё же согласился на попойку. Каким образом? Молчанову пришлось прибегнуть к методу убеждения, доступному здесь только ему. Тому самому, после которого надо сплевывать и рот споласкивать. Что не сделаешь ради пацанов… Второго января в школьной столовой «Дарбаза» усилиями настойчивого старшины закатили некое подобие пира. Почему так поздно? Из тактических соображений. Духи-то Нового Года не празднуют, им нельзя. Лаврентий Павлович в ночь с тридцать первого на первое держал всех в режиме боевой готовности — и не прогадал. Прям в нули по местному времени ёбнули. Отбились. Все вроде живы, целы, но осадочек остался. Хоть запоздалый, но праздник взводу стал необходим. В организации стола помогла недавняя операция по зачистке местного сельпо. Получилось скромно и с колоритом. Лепешек напекли, плов сделали, какие-то припасенные консервы вскрыли. Маратка с Рафиком даже заебались — свой нехитрый суп сварганили. Токмач вроде, с лапшой. Про «шубу» и оливье мечтать не приходилось, но хоть так. Собрались за столом все, кроме провинившихся бедолаг, которых назначили в дежурство (им потом, конечно, тоже нальют и пожрать наложат). Филипп Михалыч, Геращенко, оклемавшийся Ромашка, все пацаны. Даже Лаврентий Павлович из своей каморки выполз, хотя не хотел. Боялся, что его присутствие испортит атмосферу. Но Алексей его вытащил под предлогом «налаживания отношений с коллективом» и во главу стола посадил. Сам присел по правую руку. А Маратка-то нос скривил, но устроился уже рядом со старшиной, как всегда. Уже не так капитана ненавидел. Хотя бы в тарелку ему плевать не будет. Ну, на это Алексей искренне надеялся. Пойло разлили по рюмкам, встали. Молчанов уже было открыл рот по привычке, чтобы толкнуть бравую речь, но вдруг с левой стороны кашлянул сержант Червяков. — Товарищ капитан, а может, вы первый тост скажете? Краем глаза Алексей уловил — Лаврентий смущён и сбит с толку внезапным вниманием к своей персоне. Ну, а что делать? И правда ж, таков обычай. Кому начинать, как не командиру? — Я в тостах не силён, — пробормотал Лавр, сжимая костлявыми пальцами рюмку. Зря он так. Воспользовавшись замешательством, вмешался вечно ехидный Марат: — А первым делом за партию надо пить, товарищи, — ухмыльнулся сержант во все зубы. Рядом с ним намёк на улыбку выдал вечно хмурый Рафик. — Вторым — за Вождя. — Третьим — за Единство, — закончил шутку Ромашка из своего угла. Алексею, который не очень-то и старался сдерживаться, пришлось присоединиться к выходке друзей: — И так по кругу. С другого края хохотнул Филипп Михайлович: — Как дети малые, ей-Богу… Лаврентий, как партиец и замполит, по-хорошему должен был прекратить безобразие, но ограничился невозмутимостью на лице. Как самый наблюдательный к фигуре капитана, Алексей даже приметил, как уголки его тонких губ на миг дёрнулись в горькой, снисходительной улыбке. — Оставим это на годовщину Первого Съезда, — попытался пошутить он. — А сегодня я бы хотел… выпить за людей. «О, какой выдумщик, — про себя прокомментировал Алексей. — И рыбку съел, и на хуй сел. Молодец». Лавр мельком глянул на него в поисках поддержки и коротко кивнул, будто бы самому себе. После молчаливого обмена взглядами голос капитана зазвучал куда увереннее и чётче. — За тех, кто сейчас здесь и кого больше нет с нами, — Лаврентий поднял рюмку повыше. — За наших боевых товарищей, фронтовых братьев и сестёр. За тех, кто пал смертью храбрых, и за тех, кто вышел живым из-под яростного огня. За вас, парни. — До дна! — почти единогласно воскликнули в ответ солдаты. Только Марат с Рафиком перед тем, как опрокинуть рюмки, переглянулись. Молча пообщались о своем, глубоко спрятанном, и выпили. Не чокаясь. А Вовка Геращенко вообще чуть не зарыдал. — Дядя Айрат… Безусловно, каждому было, кого вспомнить. Только чьи-то раны давно затянулись, лишь изредка отдаваясь болью где-то в груди, а чьё-то ещё свежее горе выло, на куски раздирая душу. Алексей отчаянно хотел примкнуть первым, а потому воспоминания о покойниках, которых за последние несколько лет он скопил с десяток, запихнул куда подальше. Водка знакомо обожгла Молчанову горло. Закусь решил не тратить и как мужлан занюхал рукавом. Лавр рядом щёлкнул огурчиком на зубах, не поморщившись. Лёха глянул на него и сразу же растёкся: «Моя ты красота…» И так уже добрый старшина стал ещё добрее. Снова налил тем, кто сидел близко, и Маратку дёрнул: — Между первой и второй перерывчик небольшой. Давай, передай товарищам. Вновь встали. Алексей заулыбался. — Присоединяюсь к словам Лаврентия Павловича, — Молчанов ухмыльнулся ему, а тот лишь сдержанно кивнул. — Но у меня тост, что называется, житейский. Простой. Рюмка старшины метнулась вверх. — За баб, ребята, за наших любимых, — Алексей, конечно, имел в виду не только представительниц прекрасного пола. — За тех, кто верно ждёт… Молчанов подмигнул небезызвестному Аркадию. Лыков закатил глаза, а по толпе прошёлся гогот. — За хороших жён, невест, девушек и просто тех, кто заставляет хуй стоять колом, — очередная похабщина вызвала новый приступ смешков. — За тех, кто мил вашему сердцу, пацаны! Стоящий рядом Лавр усмехнулся. Всё понял, но виду не подал. Червяк напротив быстренько потёр глаза, вспомнив зазнобу. — За жён, парни. За любимых жён. Хорошо хряпнув, наконец приступили к трапезе. Разговоры плавно потекли сами собой, и даже присутствие капитана не особо мешало. Удивительно получалось — вот вроде двадцать четыре на семь вместе, а всё равно о чём почесать языками всегда есть. Аркаша сразу стал ныть про свои рога, которые худые потолки уже царапали; Филипп Михалыч принялся успокаивающе хлопать по плечу чувствительного Геращенко; Марат с Рафиком заболтались о чём-то на своём с грустными улыбками, а Алексей умудрился найти общую тему с немногословным Онищенко. — Да не пизди мне, Яшка, — фыркнул Молчанов, зачёрпывая щедрую ложку супа. — Как это у вас лошадей в колхозе не было? — Вот так, — буркнул детина. — Мы близко к райцентру были. У нас всех быстро на трактора пересадили. — И чё ты, на тракториста выучился? — Не, — Яков отправил в рот большущий кусок лепёшки. — Я ж сразу в армию пошёл, как в техникум не поступил. — И правильно. Нехер там делать. Вдруг подал голос Ромашка, тянущийся за консервированной рыбкой. — Ты сам-то, Лёха, на кого учился? Молчанов заржал, чуть не подавившись супом. — На железного дровосека, придурок. И швею-мотористку. Или швея, хуй знает. В колонии выбор невелик, знаешь ли. А на кочегара не хотел. «Плохие у меня с кочергой ассоциации». Рома кивнул и неловко почесал рыжую макушку, поняв, что сморозил невообразимую глупость. — А я-то думаю, что ты всё время нитки с иголкой при себе держишь… — Чтоб рот тебе вовремя зашить. А то болтливый ты больно. Лавр, до этого беседовавший с Червяковым о какой-то заумной херне, притих. Глянул на Алексея, о чём-то своём подумал, да вернулся к сержанту. — Я не силён в истории, Константин Сергеевич. Но, по моему скромному мнению, кризис на Ламийских островах начался по другим причинам. Червяк с задумчивым видом посмаковал ложку плова. — Вы хорошо осведомлены, Лаврентий Павлович. Но всё-таки если углубляться в причины этого конфликта, можно заметить некоторую закономерность… Алексей, убедившись, что всё в порядке, и капитан нашёл себе брата по разуму, вернулся к своим. — Чё затих-то, Ромашка? Расскажи нам, простым смертным, как ты в ВГУ учился. Твардовский лишь фыркнул. — Хуёво. Не получилось у меня журналистом стать, — заинтересовавшись, он тоже повернулся к Лавру. — А вы, товарищ капитан? Не в ВГУ тоже случайно? Лаврентий качнул головой, ненадолго отрываясь от Червякова. — В ВУКО. Услышав эту комбинацию букв, на другом конце стола оживился Филипп Михайлович, с недюжинным аппетитом уплетавший плов. — О, у меня внук там сейчас учится. Очень известное заведение. Алексей в недоумении почесал репу. — А можно перевод для черни? Какая «бука»? — Военный Университет Комитета Обороны, — вздохнул Лаврентий. — Кафедра военной инженерии. «Ишь ты…» За столом сразу повисло тяжелое молчание. Алексей сначала даже не понял, в чём проблема. Не завидуют же пацаны, в самом-то деле! Но Маратка быстро прояснил ситуацию, не упустив повода поддеть ненавистного капитана. — А вы, стало быть, инженер, Лаврентий Павлович? — чёрные глаза Ахмадулина недобро сощурились. — И командуете мотострелковым взводом. Как интересно… Вмиг погоны капитана многим стали казаться липой. Алексей занервничал. Сколько трудов он потратил, чтобы Лавра стали уважать, а тут такое ляпнуть… На другой стороне Вовка Геращенко было открыл рот, чтобы вступиться за технические профессии, но Лаврентий сам прекрасно мог за себя постоять. — Всё верно, товарищ Ахмадулин, — ровным голосом подтвердил он. — Я поступил в институт после срочной службы. И войны. — Какой же? — Великой, — зрачки в ледяных глазах сузились до щёлочек. — В пятнадцать лет вступил в партизанский отряд, а позже записался в регулярную армию. Победу я встретил под Мейренгом в девятнадцать. Марату пришлось прикусить свой шибко длинный язык, потому что пиздеть на ветерана той войны — непростительный беспредел. Но облегчиться тишине, нависшей над головами, это не помогло. Будто и суп в тарелках сразу остыл. Червяк, в глазах которого под стёклами треснутых очков возникла пустота, опустил голову к баланде. — С какой армии? — слышно сглотнув ком в горле, спросил он. — С третьей юго-западной. — Я — с пятой северо-западной. Филипп Михайлович отложил ложку. Пожилой медик тяжело вздохнул. — Со второй южной, ребята, — Преображенский неожиданно поднял рюмку и встал. — За Победу против вероломного захватчика. Алексей медленно выдохнул, чувствуя, как свалилась гора с плеч. Балансировать между Мараткой и Лавром становилось всё труднее, но на этот раз справились без его вмешательства. Все поднялись, поникли, головёшки опустили. Никто «ура» не кричал. Вспоминали в основном отцов и дедов. Некоторые и себя, совсем маленьких, но уже с оружием. «А ведь батя на Великой сдох, — подумал Алексей, принимая рюмку. — Хоть чем-то послужил. Радуйся, что героем помер, старая гнида. Выжил бы — я б тебя сам убил». Дальше Алексею было совсем не весело. Давно он отца не поминал, да и незачем было. Так разве это ж отец? Мужского нихрена. Да он сам, полу-пидор, в жопу иногда принимающий и на клыка берущий, больше мужик, чем батя. Молчанов-младший детей и баб никогда не бил, даже если напрашивались. И слабых всегда защищал, как умел. Корявого, Ромашку, Олесь… Ай, зря ещё эту вспомнил. Совсем водка по мозгам дала. Расклеился. Кто-то вдруг потрепал его по плечу, выдёргивая из мрачных раздумий. Алексей повернулся и увидел перед собой обеспокоенное лицо Лавра. — Всё нормально, товарищ Молчанов? Конечно. При всех по фамилии, чтоб не удумали чего. Алексей натянул на себя выражение попроще и махнул рукой. — Нормально, Лаврентий Палыч. Призадумался. — Ну смотри… Всем видом показав «Поговорим попозже», капитан отстранился, будто бы простой диалог на пьянке их сразу же разоблачит. Боялся. Правильно делал. Алексей ненавидел скрываться, но такова, видимо, была его незавидная судьба. Сейчас он скрывал связь с Лавром, чтобы никто не узнал, что они гомики, а раньше прятал от всех, что живёт с путаной, чтоб не засмеяли. Эх, Олеся-Олеся… Да что ж ты будешь делать. Опять она, шельма. Покоя не даёт. — А ты, Алёша, в Нагаре ведь был, верно? Молчанов повернулся в сторону Филиппа Михайловича. Странные у них отношения были со стариком. Вроде не цапались, а вроде что-то витало. Как будто… Нет. В мотивы и намёки этого седого пройдохи Алексей, особенно бухим, вникать не собирался. — Так точно, товарищ Преображенский, — наплевав на запрет Лавра, старшина воспользовался моментом и налил себе лишнюю рюмку. — Но я уже под конец вписался, в последний год. Потом сюда сразу. Вы на каком острове были? — На Ганохаре, — меланхолично вздохнул медик. — Ты? — На… — Алексей поморщился, пытаясь вспомнить мудреное слово. — На Дёдзикаве. Около Тоты. По привычке врач причмокнул губами. Название ему что-то напомнило. — Красиво там. Цикады, бабочки. Гору Куши видел? — Видел, — кивнул Молчанов. — Гора как гора. Мне больше рыба ихняя понравилась. — Это не просто гора, Алёша… Спящий вулкан. — Да что вы? И старый волк со скальпелем принялся погружать деревенского старшину в историю достопримечательностей, которые оба они по счастливой случайности видели. Иногда подпёздывал под руку Червяк, давая не всегда уместные исторические справки о том, кто и зачем там что строил. Маратка рядом хихикнул и ткнул Молчанова в бок, мол, зря разбудил зверей. Алексей лишь состроил умную морду. Дедов уважать надо. По крайней мере таких, как Филипп Михалыч и Червяк. И Лаврентий Палыч. Он же тоже, получается, дед? А про то, что Новый Год вообще-то отмечают, вспомнили только под конец, когда по койкам расходились. Заболтались о том о сём, даже повод забыли. И главсека не включали. Не потому, что поздравления давно закончились, а потому… Ну, чё он нового скажет? Устроившись на своей раскладушке после двухсот грамм, Алексей снова вспомнил Лаврентия. Как он сказал ему «С Новым Годом» в саму праздничную ночь на обходе, как тепло улыбнулся. И на душе так радостно стало, что аж уснул без кошмаров. Этот год и правда был непростым. А следующий… Поживём — увидим. Может быть, он будет чуть лучше. А может, и нет. Хуй его знает.