Опала

Утро добрым не бывает. Вообще и ни у кого, но у Лаврентия Павловича особенно. Бледными подушечками пальцев он осторожно стёр кровь с намыленной щеки. Порезался. Чёрт бы побрал эти отечественные бритвы. Дерьмовые, будто бы и не для людей делают, а для пыток. Лавр ненавидел отросшую щетину — ни на себе, ни на ком-либо ещё. Колется, старит и делает мужчину похожим на пропойцу. А потому каждое утро начинал одинаково: мыло, лезвие, одеколон. Растительность на лице и не только, большое «спасибо» горской генетике, не собиралась давать ему ни единого дня передышки от муторного процесса бритья. Но он ещё ладно, стерпит. А как негодовала по этому поводу Ларочка во времена их юности… В треснутом зеркале, которое Молчанов по первой же просьбе заботливо притащил в капитанскую каморку из школьного сортира, Лаврентий заметил некоторые изменения в своём привычном образе. Во-первых, поднабрал. Раздобрели щёки. Удивительно, но то, с чем годами не могли справиться лучшие врачи и сбалансированное питание, было уничтожено суровым армейским бытом меньше, чем за три месяца. Хотя и это объяснимо. Организм в стрессе запасался жиром, потому что предвидел большую голодуху. Во-вторых, пожелтели зубы. До уровня Лёши с его столетним налётом оставалось далеко, но частое курение, дефицит средств гигиены и отсутствие походов к стоматологу для отбеливания давали о себе знать. Отвратительно. Ну, и в-третьих… По значительному увеличению времени, затраченному на бритье, Лавр подметил — волосяной напасти на его аристократическом лице стало больше. От чего же? «Неужели тестостерон поднялся? — капитан с сомнением глянул на мужчину в пыльном осколке, будто бы такого с ним никак не могло произойти. — Пф. Будь ты проклят, Молчанов». А вообще-то в разбитое зеркало смотреться нельзя. К семи годам несчастий.

***

Все остальные встречали утро на «Дарбазе» так же рутинно. Подъём, построение, завтрак, потом по постам. Но место необычному в череде этих событий всё же нашлось. На опорный пункт приехала машина с важным грузом — продовольствие, топливо, снаряжение. И письма. Те самые, о которых Лаврентий Павлович так долго хлопотал. Сначала всё разобрали, учли, посчитали, оформили. Только потом, разобравшись с формальностями, Лавр закрылся в своей каморке, чтобы проверить корреспонденцию. Его состоянием интересовались несколько знакомых из университета, один бывший любовник, письмо от которого сразу полетело в мусорку, парочка коллег. И семья, куда же без неё. Лаврентию доставили сразу три конверта. От Снежинкиных Лауры Павловны, Нелли Вахтанговны и… «Отправитель: Снежинкин П.Х.» Пытаясь предугадать содержание письма, капитан долго выжигал взглядом это имя. Просто вскрыть и прочитать сразу не решался. Он не думал, что отец вообще ему напишет. В характере Павла Харитоновича после подобных ситуаций была игра в молчанку. Кстати о ней. В дверь настойчиво постучали три раза костяшками пальцев. — Разрешите, товарищ капитан? — Входи. Лаврентий быстро спрятал конверт под стопку других писем, хоть сам и не понял, зачем. Алексей появился на пороге тоже в не совсем приподнятом расположении духа. Весь помятый какой-то, задумчивый. Лавр смерил его вопросительным взглядом. — Ты чего? — Да ничё, — Молчанов мотнул головой, что-то отгоняя от себя. — Раздал все конверты лично в руки. Вот докладываю. Капитан медленно кивнул. — Свои читал? — Пока нет, — Алексей сделал два шага по каморке и упёрся руками в его парту. — На вечер отложил. А ты свои? — Половину. Молчанов состроил притворно умное лицо. Лёша по натуре своей не выносил серьёзных разговоров, особенно о личном. По обыкновению начал придуриваться. — Все столичные пидорки написали? — Каждый, — фыркнул Лаврентий, складывая руки в замок перед собой. — А тебе? Много баб скучают? — Три деревни, парочка поселков, половина города, — хихикнул Алексей. — А что, товарищ капитан? Прикажете письма уничтожить? — Нет, что ты, — Лавр приподнял брови, притворяясь оскорбленным обвинением в ревности. — Всего лишь прикажу свернуть в трубочку и каждое запихать в зад. В таком виде отправить обратно. Молчанов хрипло хохотнул, звук вышел похожим на предсмертную агонию раненого животного. Сделав еще один шаг, он оказался прямо за спиной Лаврентия и пригнулся. Тёплые ладони легли на худые плечи рядом с погонами. — А вы, Лаврентий Павлович, может, что-нибудь другое мне в зад засунете? — его томный шёпот обжег чувствительное ухо. Тело Лавра охватило приятное напряжение. Каков поганец! Одним жестом Алексей был способен превратить капитана в растекающуюся по стулу жалкую лужу. — И тогда у тебя охота переписываться с женщинами пропадёт? — Как рукой снимет. Обещаю. Капитан шумно выдохнул. На самом деле, в такие моменты ревность и правда кипела где-то на подкорке, какие бы усилия он ни прикладывал для борьбы с противным чувством. Алексей был таким… Привлекательным. Во всех смыслах. Харизматичный, наглый, смешной. Лицом — модель с обложки заграничного журнала, если бы не шрам. Телом — античный атлет, если бы не татуировки. Мужчина мечты. По крайней мере, мечты Лаврентия Павловича. Он резко поднялся со стула и обхватил костлявыми пальцами подборок Алексея, прижимая к себе. Губы столкнулись в нервном поцелуе, кричавшем о потребности во внимании. И Молчанов его дал столько, сколько было. А было много. Языкам пришлось мощно побороться за право сильного. Схватка закончилась ничьей, заставив их облизываться где-то посередине. Пакостливые руки Лёши спустились вниз, обхватывая тощую задницу капитана. Потеревшись стояком о бедро Лавра, запыхавшийся старшина чуть отпрянул. — Это ты так ревнуешь? — облизнув мокрые губы, спросил он. Впалые щёки запылали. Пойман с поличным. Лаврентий толкнул Алексея ближе к стене. — Да. Алексей довольно заулыбался, впечатавшись спиной в облезлую краску. — Мне нравится. И больше он ничего пояснять не стал. Молчанов наслаждался вниманием, даже если оно было продиктовано негативными эмоциями, как вампир. Оттого Лавр бесился еще больше. «Он меня опять провоцирует. Козёл». Но провоцироваться на выходки Молчанова капитан нашёл делом приятным. Лавр прижался огромным носом к его щеке, вдохнул запах кожи, смешанного с дегтярным мылом, и спустился ниже, оставив губами влажную дорожку. — Говоришь, всем письма раздал? — прошептал он, прикусывая разгоряченную шею. Алексей откинул голову назад в пригласительном жесте. Голос стал грубее, но в то же время податливее. — Да… Пацаны будут… некоторое время заняты. Лавр глухо промычал в ответ. Его зубы сомкнулись на воротнике, приспуская ткань ниже. — Хорошо. Тогда ты останешься. О дверной косяк стукнулся шпингалет, и каморка оказалась отрезанной от остального мира. Про воздух можно было забыть, но Лаврентий решил, что ему хватит дышать только Лёшей. Зашуршала форма, щёлкнула бляшка армейского ремня. Продолжая страстно целоваться, капитан ощущал, как на него что-то давит. Но то была не только теснота в брюках и крепкие объятия Алексея. Внутри кипела гремучая смесь эмоций, и Лавру не хотелось разбираться ни с одной из них, по крайней мере сейчас. Для себя он ясно понял только одно: чувства от мысли о потере Лёши не похожи на то, что ощущаешь, когда теряешь любимую игрушку. Это не простая досада или разочарование. Это режущая прямо по сердцу боль, а за ней — щемящая тоска, будто исчезает часть души. Опускаясь на колени перед Молчановым, Лаврентий неожиданно осознал: «Я в него влюбился». Без сомнений и сглаживания острых углов. Мысль очевидная, словно аксиома в учебнике. Лавр поднял голову, чтобы посмотреть на Алексея снизу вверх. А тот, казалось, ни о чём не догадывался. Просто потрепал его по волосам и погладил по выступающей скуле большим пальцем. — Всегда мечтал выебать начальство в рот. Лаврентий снисходительно улыбнулся. — Ты всегда так говоришь и всегда смеёшься с собственной шутки. — Ага, — он откинулся к стене и вызывающе качнул бёдрами, непрозрачно намекая. — Так я ж любя. Не обижайся. Брошенное вскользь шутливое «любя» наполнило сердце капитана трепетом. Так он и застыл, словно скульптура, высеченная изо льда, стоя на коленях с приоткрытым ртом и порозовевшими щеками. Алексей над ним усмехнулся. — Красивый какой… Он провел по тонким губам большим пальцем, скользнул им в рот к языку. Лавр инстинктивно сомкнул губы, начал посасывать. Теснота в штанах стала мучительной. В последние месяцы самопознание капитана не прекращалось, новые грани своей личности капитан продолжал вскрывать с поразительной скоростью. И недавно Лаврентий Павлович выяснил: над своим старшиной ему нравится не только доминировать, но, как бы то ни было парадоксально, подчиняться ему. На плацу одно, в каморке другое — инверсия ролей. В глубине души даже смешно. Но то являлось способом доказать то ли ему, то ли самому себе: «Я весь твой. И такой, и другой. Унижающий и униженный». Что-то в этом было. Не всегда понятное инженерному уму и способное послужить кому-то хорошим материалом для сексопатологического исследования. Но требовалось ли тут понимание причин и следствий? Ответ очевиден. Лавра интересовал совершенно другой вопрос: «Это же не закончится, как… всё остальное?» Все его прошлые возлюбленные были совершенно не его. Они всегда уходили к жёнам, обманутым невестам, детям. Столица скрывала их связь как постыдный, но позволительный грешок, который можно легко замолить, надев обручальное кольцо на какую-нибудь барышню. При этом несчастными оставались все. А на «Дарбазе»… было по-другому. «Здесь ты от меня никуда не денешься». Ревность снова захлестнула Лаврентия вместе с шуршанием одежды и нижнего белья Алексея. Да, здесь они всё ещё скрываются. От других. Но не от друг друга. Маленькая, закрытая клетка, из которой Молчанов не сможет от него сбежать. В висках Лавра застучало от эйфории. Он ухмыльнулся, рассматривая налитый кровью, затвердевший, толстый член. — Рот открой. Хриплый приказ ему был и не нужен. Лавр с готовностью обхватил губами головку, чувствуя на языке знакомый, солоноватый вкус. На затылок с жёсткими волосами легла широкая ладонь Алексея и без предупреждения насадила его на всю длину. Лавр подавился, но Молчанов держал крепко, заставляя нос утыкаться в дорожку светлых волос на лобке. Член упёрся в глотку, воздух стремительно иссякал. Тонкой струйкой слюна потекла вниз, капнула на пыльный пол. Лаврентий попытался что-то промычать, но старшина лишь ещё раз похлопал его по затылку. — Тише, товарищ капитан. Услышат — как объясняться будете? А затем он резко отстранил его, давая отдышаться. Лавр открыл рот, судорожно набирая в лёгкие воздуха, будто бешенная псина. Грубое движение стёрло из головы последние мысли, низведя его до уровня живущего инстинктами животного. А инстинкты кричали лишь одно: снова накинуться на этот член. Так Лавр и поступил. Но перехватить инициативу ему было не дано. Алексей снова сжал пальцы в чёрных волосах на затылке и начал безжалостно толкаться в рот до самой глотки. Хлюпанье, причмокивание, рваные вздохи и всхлипы — были бы у стен каморки уши, они бы давно их заткнули. Из глаз Лавра рефлекторно выступили слёзы. Капитану ничего не оставалось, кроме как продолжать кашлять и хрипеть с набитым ртом. Ну, можно было еще расслабить горло. Попробовал, не помогло. Молчанов лишь проник глубже, заполняя рот мокрым членом полностью. Лаврентий хотел ухватиться за его бёдра, чтобы хоть как-то удержаться на месте, но старшина вовремя хлопнул по дрожащим рукам. — Не цепляйся. За спину заведи. Пришлось выполнять, и за послушание капитан был награждён передышкой в буквальном смысле этого слова. Алексей ненадолго из него выскользнул, вновь приказывая: — Высунь язык. Можно ли придумать положение унизительнее? Оказалось, что да. Пока Лавр, наслаждаясь кислородом, шумно пытался отдышаться, Молчанов обхватил основание своего члена рукой и провёл им капитану по щеке, размазывая слюни и слёзы. Чувство полного падения вновь болезненным эхом отдалось в паху, особенно когда Алексей похлопал головкой по губам. Грязь облепила Лаврентия полностью, и смывать он её не собирался. Только изваляться ещё сильнее. — Хуёво сосёшь, — наигранно разочарованно вздохнул Молчанов, водя членом по языку. — Может, вовсе тебе хуй не давать? А, капитан? Что скажешь? Лавр уже хотел было вслух запротестовать, но не успел. Головка сначала скользнула ему за щеку, чуть оттягивая, а затем весь член снова проник в рот, пару раз заполнив горло. Капитан поднял покрасневшие глаза на Алексея, втягивая щёки. Внешне Молчанов оставался холоден и спокоен, как и положено в такой ситуации, но напряжение на лице давало понять: он тоже на пределе. Эта эмоция побудила капитана стараться лучше. Хотя куда уж… Он и так был очень послушным и хорошим. Вдруг против воли его оттянули назад за волосы. В ледяных глазах, до краёв заполненных похотью, отразилась картина — пальцы с татуировками приподнимают истекающий влагой член. — Лижи. Места сомнениям не нашлось. Язык Лавра тут же прошёлся по яйцам. Стук собственного сердца в ушах смешался с приглушённым вздохом Алексея, который не смог сдержаться. Губами втягивая кожу, капитан невольно прикрыл глаза. Вовремя. Слух приласкал новый, плохо спрятанный звук — сдавленный стон сквозь зубы. По щеке потекло нетрудно догадаться что. Не слюни. Сперма капнула на погоны. Прямо на четыре звездочки. «Вот так, блять. Ненавижу». Лавр осторожно открыл глаз, чувствуя, как слипаются ресницы. И тут же туман, секунду назад наэлектризовавший тело страстным импульсом, развеялся. — Ты совсем идиот?! — рявкнул он, резко зажмурившись. — А если в глаз попадет? Скотина тупая! — Ой… — Что «ой», деградант? Предупреждать надо! — Да всё, всё… Извини. Не надо так кипятиться. Я же не специально. Чтобы помочь временно слепому капитану вновь обрести способность видеть, Алексею пришлось найти ближайшее полотенце. Хорошо, что у Лавра оно всегда чистое и лежит в одном месте. Опустившись перед ним на колени, Молчанов принялся заботливо стирать с мокрого лица следы собственной пакости. Форму всё равно стирать, на неё решил время не тратить. Когда Лаврентий снова открыл глаза, чтобы смерить его презрительным взглядом, Лёша тяжело вздохнул и подался вперёд к его губам. — Ещё раз прости, — пробормотал он, даря капитану короткий чмок. — Не подумал. Воды принести? Лавр не ответил. Он кинулся вперёд, повалив Молчанова на пол, и снова поцеловал, пачкая его лицо остатками всевозможных жидкостей. Капитан был не готов расстаться сейчас, особенно когда с его изнывающим от желания телом еще не разобрались. Алексей ударился затылком о доски, но сопротивляться и не думал. — Я так понимаю, вопрос с запихиванием чего-нибудь мне в зад не снят с повестки дня? — ухмыльнулся Молчанов, начиная стаскивать с него форму. — А ты сможешь кончить второй раз? — С тобой? Да как нехуй. Возможно, это было ещё одно своеобразное признание в исключительности от Алексея. А возможно, и нет. Лавр не стал задумываться, просто продолжил его раздевать. Вскоре их груди соприкоснулись: одна — хладная, бледная и широкая, другая — с разъярённым котом. Вжимая Лёшу в пол и терзая его губы жаждущим поцелуем, капитан вслепую шарил где-то в куче их одежды. Искал злосчастный вазелин. Нашёл. Лаврентий щедро смазал свои длинные пальцы склизкой субстанцией. — Только ты… это самое… — Алексей вытянулся под ним во весь рост, чуть не ударившись о ножку парты. — Аккуратнее, я ж не резиновый. А у тебя там… нестандарт. Лавр насупился. От комплекции его мужского достоинства и правда было больше вреда, чем пользы. — Тебе каждый раз больно? — Да не особо, — Лёша попытался расслабиться, впуская в себя тонкие пальцы. — Просто понежнее со мной, — чтобы скрыть деликатность, он похабно подмигнул. — Я сидеть потом хочу, а не стоять, как дурак. Лавр лишь задумчиво промычал в ответ и добавил на руку ещё больше вазелина. — Я самый нежный мужчина на свете, — попытался отшутиться он. Алексей фыркнул. — Ага. С самым огромным хуем. Моя мечта. — Правда? — Кривда. Трахай уже давай, ёбырь-террорист. Лавр послушался. Плавным, аккуратным движением он вошёл в подготовленного Алексея наполовину. После небольшой передышки чувства вновь вспыхнули в груди бурлящим, горным потоком, когда горячая плоть Молчанова сжалась вокруг него. Лавр внимательно наблюдал за реакцией. Склонился ниже, к напряжённому лицу. Когда его шнобель коснулся аккуратного носа, в голове пронеслось: «Мой. Никуда не отпущу». Но вслух он обеспокоенно спросил: — Всё хорошо? Алексей под ним медленно выдохнул и пошире развёл ноги, принимая глубже. — Ещё немного. Минута. Она тянулась вечность. Лавр провел рукой по твёрдому животу, задевая встающее солнце, прижался пересохшими губами к ключице с воровской звездой. Лишь когда Лёша сам двинул бёдрами, впуская его до упора, капитан позволил себе первый толчок и издал приглушенный стон в загорелую кожу. — Узко… Алексей вцепился ногтями в хрупкие на первый взгляд плечи. Натянуто усмехнулся, сдерживая собственный стон. — А я не каждому даю. Для тебя розочку хранил, придурок. «Правильно делал». Следующий толчок был плотнее, жёстче. Член Молчанова неспеша снова поднялся в такт. Капитан перехватил его и двинул рукой вверх-вниз, выуживая из Алексея на редкость приятный звук. — Блять… — просипел он, царапая хрустальные плечи. — Сильнее, Лавр… — Ещё раз. — Что?.. — из-под полуопущенных век Лаврентия смерили недопонимающим взглядом. — А, точно. Л-а-а-а-вр… Он протянул его имя и откинул голову назад, задыхаясь. В награду капитан ускорился, занозы с пола впились в колени и локти. «Ты — моё солнышко, Лёша. И я хочу, чтобы это солнышко светило только мне». Абстрактные до того женщины из похождений Алексея, которыми он делился с сослуживцами, стали реальными. Слишком частые улыбки Ахмадулина, которые ранее вызывали лишь уколы раздражения, переквалифицировались во врагов номер один. Больно, хуже, чем пулей в сердце. А Алексей, видимо, всего этого не замечал. Ему хватало только того, что длинный член Лавра независимо от угла с каждым толчком задевает простату. Лицо капитана стало жёстким. Но ненадолго. Освобождение, нагоняемое сжавшимися внутри мышцами Молчанова, вместе со спермой смыло с него морок. Он резко вытащил и кончил на уже испачканный живот Алексея. Их сперма смешалась рядом с рассветом и неспеша стекла на деревянный пол. Только сейчас Лавр почувствовал, как сильно саднят поцарапанные колени. Тяжело дышащий Лёша потянулся вперёд и взял его за руку. — Дал жару, капитан, — пересохшие губы коснулись пальцев. — Вижу, полная боевая готовность. Его шутка утонула в шуме в ушах. — Ага… — выдохнул Лаврентий. Слишком много признаний из него выбил этот секс.

***

После того, как вещественные доказательства преступления, описанного в 122-й статье УК УДР, были уничтожены, Алексей утащил Лаврентия с пола на раскладушку, чтобы нормально покурить и поваляться, пока есть время. Скрип пружин, чирк зажигалки, первый выдох дыма в потолок — и вот они уже обнимаются. Затягиваясь, Лавр чувствовал, как Алексей, будто ласковый кот, уткнулся носом ему в шею, вдыхая запах тела. А затем ловко перехватил сигарету. Усмехнулся. — Не жадничай. Капитан смотрел на него и не понимал, что только что случилось. Перегрузка рухнула на него, разбив голову. Слишком много эмоций. Они высасывали из души всё, но одновременно наполняли её чем-то новым. «Хочу, чтобы так было всегда». Если мысль об этом повторилась даже после выброса эндорфина — Лаврентий понял, что это был сигнал. Молчанов ему нужен. Здесь и сейчас. Потом и в другом месте. В Верне. В большой квартире, что постоянно была пуста; в шикарной машине, нагоняющей страх; в хороших ресторанах, где подают заморские деликатесы. Так было нельзя. Но очень хотелось… попробовать. Будто импровизируя во время операции, Лаврентий просчитал все варианты: «Из Комитета меня, считай, выгнали. К «Щиту» больше не допустят. К чёрту отца. Нахуй партию. Поедем на дачу, будем жить на военную пенсию». Капитан протянул костлявую руку и обхватил татуированную ладонь, рассматривая профиль Алексея, будто замороженный. — Лёш… — Ая? — Молчанов беспечно выдохнул дым колечком. — После войны поедешь со мной в Верну? Он рассмеялся во весь голос. Чуть не закашлялся. — А ты уверен, что она закончится? Вот слушаю, что вокруг творится, и ощущение, что мы тут ещё лет на десять. Лавр крепче сжал его руку. — Представь, что она закончится через год. Или через два. Хоть завтра. Новый способ отшутиться Молчанов придумать не успел. Спустя несколько мучительно долгих секунд до него дошло, что именно Лавр предлагает. Но надеждой лицо не наполнилось. Наоборот, его перекосило от раздражения. — Чушь порешь, Лаврентий Палыч, — окурок полетел вниз, мимо банки. — Окстись, пока не стало поздно. Он хотел вырвать руку, но хватка капитана стала железной. Лавр дёрнул его на себя, поднёс костяшки к губам. Легко поцеловал тот самый череп. — Это не чушь, — под поверхностью льда в голубых глазах мелькнула нездоровая одержимость. — Я могу сделать твою жизнь намного лучше. Алексей всё-таки вывернулся. Ладонь сжалась в кулак, а потом безвольно упала на простыни. Он фыркнул, не желая замечать внезапные странности. — Лучше, блять… И что я буду там делать, носки твои стирать? — Ты уже тут их стираешь. — Это другое, — Молчанов резко сел, раскладушка жалобно скрипнула. — Блять, Лавр, почему я вообще должен это объяснять? Тебе сколько лет? Пятнадцать? Думаешь, мы просто можем жить в твоей огромной хате и быть счастливой парочкой гомиков на всеобщем обозрении? Ты будешь, значит, на работу с портфельчиком ходить каждый день, а я тебе борщи в фартучке наваривать. Так, что ли? Капитан тоже поднялся и сел рядом. — Ты утрируешь. — Хуируешь, — огрызнулся Алексей. — Или ты чекистов своих перестал бояться, а? Я ж помню, как ты с пистолетиком трясся, когда я тебя пидором назвал. Рассказать, как по сто двадцать второй сидят? Тебе в петушином углу о-о-о-чень не понравится. Неожиданно для него самого в груди у Лавра поднялся не страх, а гнев. Захотелось, чтобы Лёша немедленно заткнулся и перестал перечить. — Ты считаешь меня совсем идиотом? — Вообще — нет, — Алексей поднялся с раскладушки, чтобы найти на полу свои трусы. — Но сейчас ты ведёшь себя как конкретный дебил, которому мозги внезапно отшибло. Капитан подскочил вслед за ним, кулаки с ярко выраженным костяшками сжались. Почему он вообще позволяет Молчанову с собой так разговаривать? Кто его спрашивать будет? «Я знаю, как нам лучше. Захочу — одной бумажкой поломаю тебе жизнь. И заберу с собой». Сердце внутри окоченело. Лаврентий смотрел на впопыхах одевающегося Алексея и стремительно сходил с ума. И правда. У него осталась хоть какая-то власть. Можно просто выдернуть человека… Как отец сделал это с мамой. Лавра будто ударили под дых. Волна почти заставила его согнуться пополам. «Это совсем другое, — помотал головой капитан самому себе. — Он… Она была его пленницей. Он забрал её, как трофей. А я…» А что «я»-то? Немигающим взглядом Лавр уставился в пол. Ему бы выхаркать из себя это кровью, смешанной с внутренностями, да не получалось. Слишком глубоко засело. Оставалось только задавить. «Лёша отказался. Я не могу насильно его удерживать». Он поднял ледяные глаза на широкую спину Молчанова, натягивающего гимнастёрку. «Наверное, нам просто нужно подольше побыть вместе. Тогда он всё поймёт. Поймёт, что я ему нужен». Но Алексей пробуждающегося чудовища, которое едва не сорвалось с внутреннего поводка, не заметил. Он обернулся и тяжело вздохнул, приняв Лаврентия за обиженного отказом. Молчанов поднял с пола его трусы. — На. Прикройся, что ли. Отвлекает немного. Лавр так и сделал. Как только стыд и срам оказался прикрыт, Алексей шагнул ближе и притянул капитана к себе, обнимая за плечи. Чересчур мягкий для ситуации шёпот бессмысленно приласкал ухо. — Слушай, я знаю, что… — он запнулся, подбирая слова. — Хорошо тебе со мной, короче. Мне с тобой тоже, правда. Ты… Не знаю. Помогаешь мне не поехать крышей и всё такое. — Но? — Но, — кивнул Алексей. — Я могу назвать тебе сотню причин, почему это невозможно где-то, помимо «Дарбаза». Не буду. Ты сам их все знаешь. — Послушай, Лёша… — Нет, это ты меня послушай, Лавр, — он прижал его сильнее и перевесился головой через плечо, уставившись в стену. — Даже если… Ладно, представь, что мы живём в сказке. Завтра петушиную статью отменяют, с меня снимают все мои ходки, война заканчивается и так далее. Дальше что? — Ты переезжаешь ко мне, — отчеканил Лаврентий. — Мы живём вместе. Счастливо. — Допустим, — Алексей вдруг шагнул назад, оставив холодное тело без внешней теплоты. — И потом? Капитан выгнул бровь. Не понял. — Потом? — Потом я тебе надоедаю. Ты идёшь дальше скакать по столичным бритым хуям, а я — «развод, девичья фамилия» и к мамке в деревню, коров пасти. Или сажусь опять, потому что хапанул красивой жизни и хочу ещё. Или опять в мясорубку вроде этой. Вариантов много. Лаврентий поморщился, как будто съел лимон. Или пожрал говна с лопаты. Подобное для него было немыслимым. — Ты очень невысокого обо мне мнения. — Нет, как раз наоборот, — Алексей уже застегивал на себе ремень. — Ты… нормальный ты мужик, Лавр. Без пиздежа. Хороший, верный, умный. Жаль, что сам по мужикам. Твоей жене бы очень повезло. Молчанов застегнул на себе последние пуговицы. А Лаврентий всё стоял в одних трусах ошарашенный и сжимал кулаки. Обида на пару с горечью сжирали тощего капитана изнутри и снаружи. — Поэтому я не хочу, чтобы ты портил свою жизнь из-за… кого-то вроде меня, — подытожил свою тираду Алексей. — Выживи тут и возвращайся в Верну на своё место. А я сам как-нибудь. Без твоих подачек. Лавр закрыл глаза, выдохнул. Шестерёнки в больной голове закрутились. Лёша, очевидно, был не из тех, кто верит словам, как бы красиво они ни звучали. Какая удача, что Лаврентий Павлович слова на ветер бросал очень редко. «Я докажу тебе, что серьёзен. Не отвертишься». Оставляя клятву где-то на подкорке, капитан натянуто улыбнулся. — Прости, — он вяло вздохнул, делая вид, что всё осознал. — Ты прав. Что-то со мной… не то. Замечтался. После секса бывает, знаешь? Голова будто бы пустая. Хрень полная, и Алексей это понял молниеносно. Но то ли не желая ругаться, то ли еще почему-то, медленно кивнул, притворяясь, что поверил. Как два дурака. — Да, бывает… — Молчанов пожал плечами и обернулся, собираясь уходить. — Просто… Давай не будем ебать друг другу мозги, ладно? Завтра нас всех тут могут размазать одним ударом и получится, что мы зря… вот это всё. Сопли на пустом месте развели. Эй, чё ты там делаешь? Пока он говорил, Лаврентий успел тоже натянуть штаны и подойти к своему столу. Размашистым почерком капитан что-то нацарапал на оторванной бумажке и протянул Алексею. — Возьми это, пожалуйста, — не спадающая улыбка на лице делала его похожим на блаженного. — Мой номер и адрес в Верне. На всякий случай. Вдруг… когда-нибудь пересечёмся. Молчанов осторожно взял в руки бумажку и повертел, словно она сейчас взорвется. — Зачем? — Пусть будет. Мало ли что. Алексей фыркнул, но сложил листочек на две части и убрал во внутренний карман. — В душе не ебу, при каких обстоятельствах мне это может понадобиться. И он ушёл, аккуратно прикрыв дверь. Лавр остался один, глядя в стену. Он долго стоял, пялясь в пустоту, как умалишенный, а затем с тяжелым вздохом опустился на неудобный, школьный стул. Отцовское письмо выглянуло из-под стопки, насмехаясь, и Лаврентий глянул на него в ответ. «Ну, хуже уже не будет». Шуршание. Конверт оказался вскрыт. Таким же размашистым, неаккуратным почерком Павел Харитонович издалека обращался к нерадивому сыну: «Лаврентий, Против воли услышал о твоей выходке с кишлаком. Уже месяц, как весь комитет об этом судачит. Горячая голова до добра не доводит, помни. Выговор, надеюсь, тебе сделало твоё новое непосредственное начальство. Я разобрался в ситуации по поводу донесения Малиновского. Думаю, за столько времени ты сам сделал для себя соответствующие выводы. Любому идиоту понятно, что твою разумную осторожность там, где в редких случаях она не являлась слабостью, ошибочно приняли за нелояльность. Нам удалось добиться невозбуждения дел о гос.измене и шпионаже. Товарищ Главный Секретарь в курсе. По этому поводу тебя более не тронут. Что касается ссылки, хотя мое мнение тут мало что значит, я решил, что целесообразнее тебе будет пока оставаться там. Подробностей писать не буду, сам понимаешь. Лишь скажу, что атаки на нашу семью продолжаются. Много недоброжелателей. Возвращение блудного сына привлечёт лишнее внимание. Кстати о блуде. Когда ты всё же вновь окажешься в Верне, я поставлю на повестку дня вопрос твоей женитьбы. Тебе уже почти тридцать лет, Лаврентий. Часики тикают. Вдобавок к явной необходимости продолжения рода скажу, что твоя холостяцкая жизнь вредит нашей общей репутации. Малиновский и КО распространяют про тебя слухи, в лживости которых я, как твой родитель, не до конца уверен. Ты знаешь, о чём я говорю. Будь здоров, Лавруша. Мать волнуется. Твой отец.» Закончив читать, Лавр шлёпнулся лбом об стол. Очень красноречиво капитан подытожил события первой половины дня: — Сука…

***

Конец первой арки