Опала

Тридцать лет. Это много или мало? Статистика средней продолжительности жизни мужчин в Унии Дружественных Республик говорила: скорее всего, половина отмеренного Богом срока, если не брать в расчёт специфические обстоятельства. Вооружённые конфликты, болезни, работа на опасном производстве. Лаврентий Павлович для себя решил, что позади примерно две трети его бытия на бренной земле. Потому что был военным, имел кучу хронических проблем со здоровьем, а молодость вовсе отдал… Неважно. В общем, объектов, где он в свое время порядком надышался всякого дерьма, на карте не существует. Так понятнее? В одной очень известной песне некой запрещённой в УДР группы поётся, что тридцатый день рождения — день, когда ты только берёшь билет в зрелость. Ещё нужно быть одетым с иголочки, и не во вред будет водка… Лавр эту песню не любил, да и группа ему не нравилась. Безвкусица для колхозников. Лёшина любимая, кстати. Если бы он знал, что у Лаврентия Павловича сегодня день рождения — спел бы обязательно. Утром двадцать четвёртого февраля капитан даже не сразу вспомнил, что, открыв глаза, резко постарел. Только покончив с рассветной рутиной, когда сел перед проверкой из штаба ещё раз перебрать бумажки на всякий случай, Лавр с удивлением осознал себя юбиляром. Себя и Ларочку. Позвонить бы ей… «Совсем с этими огурцами из ума выжил. Надо было послать хотя бы телеграмму…» В иное время свой день они отмечали в хорошем ресторане в окружении небольшой, но очень титулованной компании. Подруги Лауры в норковых шубках — генеральские дочки и майорские жёны; такие же смурные, как и он сам, приятели Лавра из университета — тоже сынки важных людей. Золотая молодёжь отдыхала с размахом. Столько икры, сколько они сжирали за вечер, не вылавливали и за год. Весело ли было? Моментами. Но больше удовольствия от праздника Лаврентий получал, когда гости, дёрнув ночью водителей из супружеских постелей, на своих «Ласточках» и прочих птичках разъезжались домой. И нельзя отрицать, что жизнь его строилась на каких-то злобно-ироничных контрастах. Были дни рождения в ресторанах, на южной даче среди высоких пальм, в многокомнатных квартирах с богатым столом. А бывали они на войне: шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый — и теперь вот тридцатый. В разрухе, грязи, со сквозными ранами и без всякого стола. Сколько жизней может прожить человек? Лавр ощущал, что живёт двухсотую. «А если это мой последний день рождения?» Капитан прикрыл глаза. Трещины в стенах душной каморки шептали в ответ на невысказанный вопрос: «Очень может быть». Он был бы безмерно рад позволить себе погрязнуть с головой в очередных фантазиях о самоуничтожении, но часики с позолотой, заботливо спрятанные в чемоданчике, тикали. Много дел. Некогда сопли на кулак наматывать. Через полчаса построение, а ещё Филипп Михайлович просил зайти… Интересно, зачем? Что такого важного и неотложного могло случиться в лазарете перед проверкой? Но капля свободного времени еще оставалась, и Лавр решил провести её с пользой. Костлявая рука потянулась к ручке с кончающимися чернилами, в центр стола лёг лист изначально желтоватой, грубой на ощупь бумаги. Лучше ведь поздно, чем никогда. «Моя дорогая Ларочка, С твоим днём. С нашим. Надеюсь, ты простишь меня, что не озаботился поздравлением заранее. Желаю тебе крепкой любви и большого счастья. Успехов и всего остального ты добьёшься сама. Я в этом не сомневаюсь. Обязательно пришли фото с застолья. Спасибо за сигареты и за то, что пишешь. Очень жаль, что ваша свадьба с Мишей снова откладывается. Начинаю думать, что ваш союз кто-то проклял. Присмотрись к коллегам. Эти нелюди точно не чураются чёрной магии. У меня всё нормально. Не жалуюсь. Мне здесь очень помогает один человек. Его зовут Алексей. Кажется, я наконец смог завести себе товарища. Пожалуйста, передай привет маме. Мне бы очень хотелось, чтобы в моё отсутствие вы не ругались. Ты знаешь, о чём я. Сейчас вы как никогда нужны друг другу. Прояви немного мудрости. Очень скучаю по тебе, родная. И очень тебя люблю. Твой тоскующий брат, Лавр.» Ручка перестала царапать бумагу. Протерев глаза, капитан еще раз перечитал написанное, чтобы убедиться в том, что не сболтнул лишнего. Прекрасно знал: как он читает письма своих солдат перед отправкой, так и его конверт вскроет какой-нибудь офицер из особого отдела. Как минимум трижды Лаврентий вгляделся в слово «товарищ», выведенное собственной рукой. Лаура поймет сразу, а вот дойдёт ли до проверяющего… Нет, не должно. Максимально нейтральная формулировка. Воспользовавшись одной из немногих офицерских привилегий на «Дарбазе», а именно конвертом, капитан упаковал письмо и решил, что передаст его сегодня же вместе с машиной из штаба. Не откажут же Лаврентию Павловичу в маленькой просьбе? То-то же. Дверь за ним закрылась с протяжным скрипом, будто бы каморка не хотела выпускать Лавра из своих удушающих объятий. Вместе с этим звуком мысли о празднике выветрились сами собой. Ну, тридцать лет и тридцать лет. Не много это и не мало. Золотая середина. Быть может, Лаврентию Павловичу выхватить еще пару годков у судьбы поможет знаменитое, горское долголетие. А может, и нет. Пути Господни неисповедимы. «Про день рождения надо Лёше всё-таки сказать… — резвой кошкой мелькнула мысль в голове капитана по пути в медкабинет. — Врать о возрасте некрасиво».

***

Отчётливый, резкий запах спиртяги в лазарете смешался с приятным ароматом чая из местных трав. Лаврентий поморщился, когда Филипп Михайлович приказал сжать руку в кулак. Бледная ладонь, перевязанная перекипячённым бинтом, слава Богу, больше не кровоточила. Так, иногда саднила. Чтобы жизнь мёдом не казалась. — Спасибо, конечно, товарищ Преображенский, — устало пробормотал Лавр, рассматривая конечность, будто бы она была вовсе не его. — Но я и сам мог с такой царапиной справиться. Не стоило тратить время. Медик по привычке причмокнул губами и отмахнулся от благодарностей, уже потянувшись за кружкой. — Могли бы, товарищ капитан, естественно, могли, — он с превеликим удовольствием отведал чаю. — А потом сепсис, гангрена, и пиши-пропало. Как на курок-то без пальцев будете нажимать? Давайте каждый будет делать свою работу. Лаврентий решил более не спорить с медиком. Ему, вероятно, и правда виднее, от чего рука может отвалиться, а от чего — нет. Человек опытный всё-таки. Да и на сеанс историй о том, как кому-то что-то ампутировали после лёгкого ранения, напрашиваться не хотелось. — Ладно… Капитан собирался было перейти к делам насущным и наконец узнать, что же такого важного хотел сказать ему Филипп Михайлович ранним утром перед проверкой. Не на перевязку же он его позвал, в самом деле. Но старик не дал Лавру даже открыть рта, а начал сам с явно ироничным беспокойством в голосе: — Повнимательнее надо со здоровьем, Лаврентий Павлович. Берите пример со старшины, — тусклые глаза медика хитро сверкнули в свете потолочной лампы. — Товарищ Молчанов вон, все свои раны тщательно обрабатывает и скрупулёзно следит за гигиеной. Вазелин у меня всё одалживает, да никак не возвращает. В ушах раздался звон. Слова Преображенского поразили Лавра сильнее, чем это могла бы сделать пуля вражеского снайпера. Все внутренности разом похолодели, сжавшись в комок. «Он знает, сука. Он всё знает». Нетрудно было догадаться, к чему клонит старый волк. Перебинтованная рука невольно снова сжалась в кулак. С недюжинным усилием Лаврентию удалось сохранить каменное лицо. — Я могу инициировать служебное расследование по поводу кражи. — О, не стоит, — Филипп Михайлович вновь беспечно махнул рукой. — Дефицита в этом средстве пока не испытываем, пусть пользуется на здоровье. Просто предупредил вас. Его слова обернулись лишь белым шумом где-то на фоне. Вокруг Лавру уже успела почудиться толпа безликих, чёрных фигур чекистов. Один даже положил руку ему на плечо, снисходительно потрепав. А потом воображение нарисовало и тот самый петушиный угол, обещанный Алексеем. Показалось, что сердце на мгновение остановилось. «Прямо перед проверкой. Донос от партийца. Мы трупы». — Вы что-то бледненький, товарищ капитан. Приболели? — Гемоглобин, — одними губами произнёс Лавр, глядя куда-то сквозь медика. — Хроническое. Филипп Михайлович кивнул с умным видом, будто обычный врач на гражданке, слушающий жалобы чересчур болезненного пациента с ипохондрией. — Железо надо пить. Вам родные присылают? — Да. — А свечи? Лаврентия невольно передёрнуло. — Какие свечи? — Ректальные, — пожав плечами, ответил Филипп Михайлович. — Знаете, профилактика геморроя — дело серьёзное. Вы в группе риска. По возрасту. «Да он издевается!» С каждым словом происходящее всё меньше напоминало угрозу, стремительно трансформируясь в фарс и театр абсурда. Так завуалированно над Лаврентием ещё никогда не смеялись. Ну, может быть, только Лаура, хотя её шутки по поводу нестандартных наклонностей брата воспринимались как-то более безобидно. — Сходи проверься, — однажды бросила она, попивая кофе на его кухне. Лавр нехотя оторвался от свежей газеты. Спросонья он даже не сразу уловил тонкую ехидцу в её тоне. — На что? — Профилактика СПИДа, — хмыкнула сестра, добавляя в напиток побольше сахара из идиотской сахарницы в виде слоника, которую она же и подарила. — Говорят, среди «ваших» это самая распространённая болезнь. Глаза Лаврентия закатились. Вот же овца. Демонстративно игнорируя выпад Лауры, он снова уткнулся в выпуск «Правды». Писали про демографический рекорд. — Я умею пользоваться контрацептивами, большое спасибо за беспокойство. И про СПИД — это миф. С точно таким же успехом его можно подхватить при гетеросексуальном сексе. — Я бы не была так уверена. Терпение лопнуло. В следующую секунду Лаврентий хлопнул её по лбу свернутой газетой. Лаура, отмахиваясь, засмеялась. Кофе из её чашки неосторожно выплеснулось на идеально белую скатерть. Потом пришлось стирать. То было в Верне. Не то чтобы давно, но и не совсем недавно. Сейчас, в лазарете покинутой школы, Лавру было ни капли не смешно. Филипп Михайлович держал в руках его самый страшный секрет. Его и Лёши. Одна бумага от старого медика — и жизнь кончится. Бог, если он есть, в день рождения сделал Лаврентию подарок. Или решил сыграть с ним злую шутку, это уж как посмотреть. Коротко постучав, в лазарет сунул голову запыхавшийся Аркадий. Лыков поздоровался быстрым кивком и выпалил, в трясучке глотая слова: — Едут, товарищ капитан! Штабные. Без предупреждения, будут через пятнадцать минут! «Не понос, так золотуха». Преодолевая паралич, под цепким взглядом Филиппа Михайловича Лаврентий поднялся, чувствуя, как по спине ручьем стекает холодный пот. Снова потребовался весь запас выдержки. Дрожь в голосе удалось задавить. — Понял. Найди старшину, и пусть собирает всех на построение. Я сейчас подойду. — Так точно! Аркаша шиментом выскочил из лазарета. Просто так Лаврентий уйти не мог, но и играть в игры со старым пройдохой времени не было. «Не застрелю же я его. Будь что будет». — Пойдемте, Филипп Михайлович. Вам тоже нужно быть на построении. Медик вновь причмокнул губами, не выказав никакого протеста, и грузно, не спеша, поднялся. — Что ж ты будешь делать, чай не дают допить… Быстрым шагом они направились к плацу. Пока Лаврентий гадал о причинах, по которым проверяющие заявились раньше положенного, и чем ему это могло грозить, Филипп Михайлович, как бы невзначай, спросил: — Вы с Алёшкой больше не дерётесь? Капитан покосился на старика. На миг показалось, что он ослышался. «Боже мой, ему ещё и подробностей подавай». — Нет, — на ходу буркнул Лавр. — Вот и хорошо, — Филипп Михайлович завёл руки за спину, с важным видом вышагивая рядом. — Я многое видел на своём веку, Лаврентий Павлович. И скажу вам так — с опытом приходит понимание, что на некоторые вещи иногда лучше закрыть глаза. То, что непозволительно и мерзко на гражданке… В зависимости от обстоятельств, можно стерпеть здесь, если оно никому не мешает. Но аккуратнее всё-таки. С этим шутки плохи. — Со здоровьем? — Конечно. С чем же ещё? Капитан кивнул. Медик изложил свою позицию вполне доходчиво. — Чай с вами ещё попьём после проверки. — С удовольствием, Лаврентий Павлович. С большим удовольствием.

***

На сей раз «труповозка», как очень любил назвать любую армейскую машину Лёша, привезла на «Дарбаз» сразу трёх высоких офицеров в сопровождении нескольких угрюмых солдатиков. Столько звёздочек на погонах одновременно эта старая школа ещё не видела. И не увидит, даст Бог. Высокопоставленные товарищи приехали сюда будто бы не из тылового Эль-Хадира, а из плохой иностранной комедии довоенного производства. До того гротескны были их образы. Первого Лаврентий узнал сразу — общался неоднократно по долгу службы. Подполковник Кирилл Юрьевич Тараканов был тем самым человеком, журившим капитана Снежинкина после разгрома кишлака в порыве истерики. Тыловик. И этим всё сказано. Грузный, низенький, с расслабленной улыбочкой, словно вышел на променад. Обратив внимание на его погоны, Лавр едва заметно фыркнул самому себе. «Месяц назад майором был. Помог, видно, номерок, который я ему дал. В ГКО лезет». Второй офицер, председатель комиссии, произвёл на Лаврентия двоякое впечатление. Во-первых, потому что почти двухметровый капитан очень редко лицезрел людей выше себя. А полковник Горбатый был именно из таких. Такой же тощий, но усатый, оттого веющий солидностью. Во-вторых, потому что смотрел из-под густых бровей странно — без враждебности, но со скептицизмом. При взгляде на Горбатого непроизвольно хотелось поправить форму, чтоб уж всё точно было по уставу. Так Лаврентий и поступил, надеясь, что Молчанов тоже нарядил своих обезьянок, как положено. «Поимеет он нас. И без вазелина». А вот смотря на третьего товарища, Лавру захотелось провалиться под землю. Клинских Андрей Панкратович — живое воплощение его кошмара. Комитет Безопасности, особый отдел. Майор, то есть младше всех по званию в комиссии, но держался он так, будто бы его прислал сам главсек. С виду — обычный мужичок среднего возраста. Но только завидев этого «мужичка», Лаврентий инстинктивно натянул фуражку на самый лоб, скрывая глаза. «…» Никаких мыслей. Только животный страх. Взвод выстроили на плацу — небольшой площадке перед школой. Лаврентий доложил, отдал честь, мол, так и так. Отчитываться перед другими офицерами было непривычно, потому что последний раз капитан делал это очень давно. В ГКО его в основном выслушивал отец. Перед ним тоже страшно, но он хотя бы свой. А эти… Лавр чувствовал, как по спине его гладит взгляд Алексея. Поддерживал, тоже переживал. Но это сделало только хуже. Попав в поле зрения чекиста, капитан снова обернулся большим, дёрганным комком нервов. «Не смотри на меня, Лёша. Пожалуйста, не смотри». Но Алексей смотрел назло всем. Или Лавру так показалось. Когда в руках Клинских зашуршала ручка, выводящая что-то в небольшом блокнотике, холодное сердце капитана вовсе замерло. В любом случае, пытка смотром длилась не более десяти минут. Офицеры явно торопились. — Ну что, Сан Саныч, — обратился Тараканов к Горбатому, вытирая пот платочком со лба. — Давайте начинать? Полковник ещё раз смерил непроницаемым взглядом вытянувшихся перед ними солдат. Понять его первое впечатление не представлялось возможным. Не удостоив коллегу и поворотом головы, Горбатый сухо произнёс одно единственное слово: — Огурцы. Тараканов аж подпрыгнул, взмахнув платочком. — Точно, точно! Совсем уж замотался. Лаврентий Павлович! — с манерой, напоминающей бабу на базаре, он окликнул капитана. — Лаврентий Павлович, двух-трёх своих молодчиков нам выделите, и пускай затаскивают ящики в машину. В штабе посмотрят, что вы там раскопали. Из строя Лавр дёрнул двух рядовых, сонный плац пришёл в движение. Пока злополучные пикули складывали в грузовик, краем глаза капитан наблюдал за реакцией Клинских. Казалось бы — самое заинтересованное в происходящем лицо. Но нет. Чекист на улику обратил ровно ноль внимания, с головой нырнув в собственные заметки. А это он здесь всего десять минут. К концу проверки его фолиант вполне мог бы разрастись до размера среднего романа. Вопрос с формальным поводом для официального визита решился быстро, даже слишком. Словно никому из присутствующих до этих огурцов не было никакого дела. Действительно, всего лишь следы вмешательства противоборствующей сверхдержавы… Когда кузов грузовика захлопнулся, Горбатый коротко кивнул Лаврентию. — Товарищ Снежинкин, сопроводите нас к стоянке боевых машин. Клинских вдруг поднял голову, оторвавшись от своего блокнотика. — Я побеседую с личным составом, — безучастно произнёс майор роковые слова. — Кто старшина? Как будто бы он не видел по положению строя. На плацу раздался голос Алексея, лишённый и капли опасений. — Я. Иногда Молчанов жаловался Лаврентию, что на него люди очень любят смотреть, как на говно. В тот момент капитан узрел этот взгляд воочию. Клинских, казалось, перекосило, когда он посмотрел на Алексея. Конечно, сразу заметил татуировки. — Шаг вперёд, — чекист снова вернулся к нечитаемому выражению лица. — Сопроводите меня в соответствующее помещение. — Так точно. И они разошлись по разные стороны. Лаврентий не знал, о чём и как долго беседовал Клинских с Алексеем, и не наговорил ли Молчанов себе на новую статью в «копилочку». Не имел он понятия и о разговорах с другими членами личного состава. Лавра, который отчаянно пытался скрыть внешнюю панику и оставаться невозмутимым, ждала долгая муштра по вопросам более приземленным. Горбатый, в основном, спрашивал одно и то же. — Почему только один связист? — спросил он в радиорубке. Лавр кинул взгляд на наконец заправленную постель Вовы. Вот чем-чем, а аккуратностью Геращенко не отличался. Убраться в своём подвальчике его заставил только приезд начальства. — Погиб. Нового не прислали. — Ясно. Рядом с грузовиком Горбатый поинтересовался: — Где водитель? — Ранен. Нового не прислали. — Ясно. Около БМП полковник уточнил: — Почему только одна машина на ходу? — Топливо кончилось. Нового не прислали. — Ясно. И всё ему было ясно. А Лаврентию ровным счётом нихера. Вскоре к обсуждению присоединился ранее пассивный Тараканов. Подошли к складу с оружием. Мелкие глазёнки тыловика жадно заблестели. — Ну и ну, товарищ Снежинкин! — он внимательно рассмотрел ящики, наполненные автоматами и боеприпасами. — Вижу, работу над ошибками провели. Трофеи теперь собираете исправно? Лаврентий кивнул, невольно припомнив пейзаж задымленного неба над кишлаком. — Так точно, товарищ подполковник. — Всё учтено? — подал голос Горбатый, снова не проявив ни одной эмоции. Капитан выдохнул. Как попугай он сегодня, ей Богу. — Так точно, товарищ полковник. А вот Тараканов ощутимо расстроился. Спиздить ничего нельзя. Негусто. — Что ж, раз учтено, давайте проверим бумаги, — тут же тыловик натянул на себя маску деловитости. — Вы согласны, Сан Саныч? Не пора ли нам осмотреть сейф с документацией? Ответом ему послужило краткое: — Пора. Сопроводите, товарищ Снежинкин. Пришлось сопроводить, а куда деваться с подводной лодки? В собственной каморке Лаврентия ждал еще один неприятный сюрприз. «Соответствующим помещением» для бесед с личным составом КБ-шник Клинских выбрал именно скромную обитель капитана Снежинкина. Увидев его за своим столом, Лавр мысленно, нервно усмехнулся. «Не советовал бы вам тут сидеть. Эта парта… не всегда использовалась по назначению». На самом деле всё в этой маленькой комнатке использовалось не по назначению. И стол, и стул, и раскладушка, и пол, и стена. Каморка пропахла потом и сексом. Конечно, метафорически и для Лаврентия. Перед проверкой он тут всё тщательно проветрил и вытер, уничтожив любой намёк на подозрительные жидкости. Но паника настойчиво шептала на уши — сейчас из блеклой краски на стене повылезают рты и расскажут чекисту абсолютно всё. Когда остальные члены комиссии зашли, Клинских даже не поднял головы от своего блокнотика. — Вы закончили? — Да, — коротко подтвердил Горбатый. — Вы? — Тоже, — чекист повернулся в сторону угла с сейфом. — Открывайте, товарищ Снежинкин. Ни одного лишнего слова. Превозмогая всё свое существо, Лаврентий открыл сейф и продемонстрировал офицерам увесистую стопку бумаг. Горбатый взял на проверку отчёты об операциях, Тараканов — бытовую документацию. Клинских досталась самая большая гора вместе с личными карточками. Все те самые бумажки, которыми Лаврентий за почти полгода службы неоднократно мечтал подтереться. «Он говорил со всеми? — терялся в догадках капитан, пока проверяющие шерстили документы. — Так быстро…» На больший анализ в тот момент Лавр был неспособен. Из бессмысленного самоистязания его вырвал машинный голос Горбатого: — Причина нестандартных планов последних операций? Лаврентий ответил в тон. На автоматизме: — Малочисленность личного состава. — Ясно. Следующий вопрос прозвучал от Тараканова: — Почему не захвачено ни одной боевой машины противника? — Нецелесообразно. Нет техников и топлива. Тыловик тяжело вздохнул, покачивая головой: — Как всё запущенно… И ещё несколько вопросов, на которые Лаврентий машинально бурчал ответ. О том кишлаке не говорили специально. Несложно было догадаться: «Папа замял. Давно». Был вопрос о неучтенном йоде, но Лавр отбился, мол, трофей. В какой-то момент стальной голос Горбатого и причитания Тараканова слились в одно бессвязное бормотание на фоне. Капитан слышал только шуршание бумаг в руках чекиста. И то, как он облизывает палец, прежде чем перевернуть страницу. И пробил час. Клинских закрыл последнюю папочку. — Товарищи, — он кивнул к Горбатому и Тараканову. — Оставьте нас. Не переглядываясь, офицеры молча вышли. Дверь закрылась с тихим скрипом. Лаврентий стоял перед ним, как на расстрел. Хотя спина была ровная, голова поднята, но в глазах — пустота. Клинских отвечал ему тем же. Стеклянный взгляд проникал под кожу до самых костей, будто смертельный холод за полярным кругом. — У вас здесь рассадник неблагонадёжного элемента, товарищ Снежинкин, — чекист сложил ногу на ногу, откинувшись на спинку стула. — Исключенный из партии, рецидивист, вы сами — подследственный в деле о госизмене. — С меня сняли обвинения. — Да. Но инцидент имел место быть. Лаврентий ничего не ответил. На лице Клинских тоже не дрогнул ни один мускул. — Хорошо, — безразлично бросив, он перешёл к следующей теме. — Проводите профилактические беседы? — Так точно. — Почему только Молчанов и Твардовский? Лавр на мгновение перестал улавливать логику. Сам же только что сказал… — Неблагонадёжный элемент. — А Ахмадулин и Садыков? Капитан растерялся. Чем провинились перед КБ Марат и Рафик, Лаврентий не понял вообще. Да, они пару раз вставляли палки в колеса, но он не считал это поводом для регулярных бесед с ним, как с замполитом. Один раз попробовал — не вышло. Это личная неприязнь. И такие вопросы решаются по-другому. Клинских от секундного промедления начал терять терпение. — Я жду ответ. — Признаться честно, не совсем понимаю, — процедил сквозь зубы Лаврентий. — Товарищ Ахмадулин и товарищ Садыков не имеют никаких взысканий… — Национальное меньшинство, — отрезал Клинских. — Точно такой же неблагонадёжный элемент, как Молчанов и Твардовский. Разве вам не известна история роты «Тамир»? О, лучше бы Лаврентий её не знал. А как узнал — предпочёл бы забыть. — Известна. — Ну и? — брови Клинских взметнулись вверх, будто бы он говорил с идиотом. — Потенциальная нелояльность. Желание отомстить, взыгравший национализм, разногласия на религиозной почве. Я правда должен вам это объяснять? Его взгляд стал ещё жёстче. Ощущалось это, как удар хлыста. — Или вы специально не проводите эти беседы потому что сам — национальное меньшинство? Лаврентий ожидал чего угодно. Больше всего одного — разоблачения в гомосексуализме с порога. Того, чем всегда пользовались его враги. Но его враги сидели в тёплых кабинетах Верны, где Лавр бывал относительно на виду. Слухи, кухонные сплетни, слишком болтливые языки бывших партнёров — всё это осталось там. С чем приехал на «Дарбаз» майор Клинских? Капитан Снежинкин. Подозрения на госизмену. Сняты. Нацмен. Профилактические беседы с соответствующим контингентом не проводит. Тут-то и оно. «Филипп Михайлович ему ничего не сказал…» Внезапное облегчение словно провело трубку к горлу, позволяющую глубже вдохнуть. Всё-таки он действительно просто над ним смеялся. Каков абсурд. Старый… Ладно, с этим Лавр разберётся попозже. Сейчас перед ним сидел Клинских, требующий ответов по национальному вопросу. Прохладный душ облегчения сменился пожарищем праведного гнева. Лаврентий Павлович уже давно не мальчик, терпящий насмешки партизанов из-за огромного носа. Теперь ни одна живая душа не осмеливалась указывать ему на это. «Что эта мразь себе позволяет?» — Ваша мать… — притворно снисходительно начал Клинских, поигрывая ручкой меж пальцев. — Моя мать — гражданка Унии, — холодно перебил Лаврентий. — Законная супруга генерал-полковника армии Унии, мать майора и капитана армии Унии. «Я сгною тебя, падаль. Завтра же об этом узнают, где надо». Клинских остался не впечатлен. Чекист поджал губы и покачал головой. — Гражданство, товарищ Снежинкин, дело… Лаврентий снова его не дослушал. — Мне неясны ваши намёки, — тон стал едким, будто бы он снова разговаривал с кем-то из комитетских ослов на заседании. — Хотите сказать, что генерал-полковник Снежинкин прожил тридцать пять лет с «неблагонадежным элементом» под одной крышей? Или, может быть, товарищ Главный Секретарь принимал нелояльную гражданку на своей даче? Лавр до сих пор помнил этот зелёный домик. Там даже был бассейн, а вокруг росли пальмы. Стоял на горе. Вместе с детьми вождя они однажды играли там в прятки. — Объяснитесь, товарищ Клинских. «Не на того «нацмена» напал, ублюдок». Чекист молчал. Он взвешивал слова, пока Лаврентий шагнул ближе. Длинная тень костлявого капитана накрыла его с головой. — Я жду ответ. Челюсть Клинских сжалась. Стеклянные глаза на мгновение прояснились. Ошибка. Но отступать было поздно. — Речь идёт о вашей работе непосредственно здесь, товарищ капитан, — он будто бы намеренно избежал фамилии. — Или вы считаете, что происхождение даёт вам право пренебрегать своими обязанностями замполита? Лаврентий склонился над майором. Клинских вдруг показался ему мелкой, незначительной букашкой, пытающейся взобраться к нему на сапог. Нет, даже не на сапог. На туфли. Хорошие, лакированные. — Именно так. Чекист опешил. Губы Лавра разъехались по фактурному лицу в кривой ухмылке. Это было даже приятнее, чем хреначить кишлак. — Доложите об этом. Куда следует, — капитан снова выпрямился во весь рост. — Я тоже доложу об оскорблении жены трижды героя Унии. Посмотрим, чья бумага первой полетит в мусор, а чья — ляжет на стол. Вам интересно, Андрей Панкратович? — Вы перевираете мои слова, Лаврентий Павлович… — Так пожалуйтесь. Всё в ваших руках. Можете попробовать арестовать меня, — капитан протянул запястья вперёд, будто бы для наручников. — Кишка не тонка? Это была последняя капля. Клинских подскочил, с силой захлопнув блокнотик. Кулаки майора сжались. — Вы устраиваете цирк! Лавр фыркнул и махнул рукой в сторону двери. Как делал это, когда выгонял из своего кабинета в Крепости тех, кто ему неинтересен. — Значит, убирайтесь. Или предъявляйте обвинения. — Я этого так не оставлю! Лаврентий поднял указательный палец вверх. — Одна, товарищ Клинских, — лицо капитана вновь стало серьёзным. — Мне требуется отправить одну телеграмму, чтобы о моей версии этого разговора узнали в таких кабинетах, в которых вы и за двадцать лет службы ни за что не окажетесь. И я её отправлю. Потому что своими унизительными намёками вы нанесли непростительное оскорбление моей матери. Дверь хлопнула. Чекист, кипя от ярости, вышел вон. Лавр медленно выдохнул. Адреналин. Капитан постоял так минутку-другую, переваривая события, а затем покинул каморку следом. Горбатый и Тараканов звали. Комиссия была готова вынести вердикт. Лавр застал офицеров, с недоумением смотрящих в сторону открытой двери, откуда минутой ранее пулей вылетел Клинских. Горбатый слегка прищурился. Тараканов от безделья протирал абсолютно сухой лоб. Завидев Лаврентия в дверном проёме каморки, куда он едва помещался, проверяющие переглянулись. — Что ж… — с удивлением, но без особого сожаления произнёс тыловик. — Полагаю, товарищ Клинских предоставит свой отчёт напрямую в штаб. — Вероятно, — безразлично подтвердил Горбатый. — В любом случае, его присутствие здесь больше не требуется. Подойдите, товарищ Снежинкин. Надо расписаться в протоколе. Лаврентий медленно прошагал к столу в кабинете химии. К тому самому, об который он несколько месяцев назад бил головой Алексея. Снаружи капитан выглядел жутковато, будто мертвец, только что восставший из гроба. Но внутри кипела буря. Разочарование пожирало от рождения гнилое сердце. «Если бы не моя тайна, я бы мог себя так вести со всеми. Никого и ничего не бояться. Указывать этим наглым шавкам, где их место». Сколько раз Лаврентий мечтал родиться нормальным? Бесчисленное множество, с того момента, как один юноша из партизанского отряда слишком тепло ему улыбнулся, и у Снежинкина защемило где-то в области груди. Если бы… Если бы он просто мог найти себе хорошую женщину. Гулять с ней у всех на виду, дарить цветы, однажды жениться, завести ребёнка. Тогда бы отец был к нему благосклоннее. И партия. Если бы и гнобили… То хотя бы за что-то менее унизительное. Но Лавр вынужден оглядываться. Не отсвечивать, сидеть тихо, притворяться не тем, кто он есть. А всё почему? Партия говорит, что это пропаганда запада, но Лаврентий уверен: он таким родился. Генетическая мутация, болезнь, злой рок. Что угодно. Скорее всего — просто дефект. Может, отец слишком много на мать орал во время беременности, вот и на одном из плодов отразилось. Капитан в документе расписался автоматически. Вердикт проверяющих утонул в шуме в ушах. Тараканов распинался о том, что всё вполне удовлетворительно, а Горбатый сухо добавлял свои замечания. Что-то про… Ай, не плевать ли? Лаврентий не волшебник. Новых людей и больше топлива он не наколдует, «неблагонадежный элемент» в спецназ взмахом волшебной палочки не превратит. Ему оставалось только кивать в такт бубнежу Горбатого, надеясь, что экзекуция не продлится до скончания его дней. «А Лёше все-таки полегче. Он спокойно может уйти к женщине». Мысль о том, что у Алексея «дефект» не такой неисправный, как у него самого, не принесла Лаврентию привычной ревности. Только обреченность и пустоту. — Товарищ Снежинкин, вы все ещё с нами? Голос Тараканова ударил по затылку обухом. Лаврентий выпрямился. — Виноват, товарищ подполковник. Прошу прощения. Тыловик лишь махнул рукой и повернулся к Горбатому. — Сан Саныч, не могли бы вы ещё раз повторить? Лаврентию Павловичу, видно, дурно… «… после разговора с Клинских», — явно подразумевал он, но не добавил. Горбатый, отчеканив в усы, проговорил: — Ваш взвод покидает ОП «Дарбаз», товарищ Снежинкин. Взяв с собой всё, что возможно унести, вы направитесь на высоту «Запад» и войдете в состав роты «Вепрь» под командованием майора Коромысло. Вопросы? Как ни странно, после услышанного вопросов у Лаврентия имелось дохрена. «Вот тебе и день рождения».

***

P.s. В кабинете генерал-полковника Снежинкина пахло редким, иностранным табаком и хорошим портвейном. За окном, будто муравейник, кишела мелкими людишками Крепость. Звёздочки на погонах отливали подобно тем, что на куполе. Спокойствие. Размеренное течение жизни. Тишину нарушил приближающийся стук каблуков, а затем хлопок двери. В проёме выросла высокая, женская фигура. Павел Харитонович присмотрелся и увидел вместо дочери разъяренную фурию. Кулаки сжаты, челюсти стиснуты, чуть ли не дёргался глаз. Майор Снежинкина чем-то до глубины души оскорблена. Он приподнял бровь. — Что-то случилось, Ларочка? Шелест бумаги. Лаура сжала в тонких пальцах конверт. На бледном лице женщины с характерными чертами продолжала кипеть злоба. — Телеграмма от Лавра. — Опять шкодничает? — Павел Харитонович хмыкнул, покручивая усы. Пройдя по кабинету, она молча положила сообщение на стол. — Посмотри сам. А то я сейчас раскричусь. С неохотой Снежинкин-старший распечатал сообщение. Ну что там ещё может случиться? Нахамил кому-то? Снова воротит нос? Ноет? Но нет. По ходу прочтения брови Павла Харитоновича стремительно ползли вверх, а зубы сжимались, вторя выражению лица дочери. Обработав краткое послание, он процедил: — Возмутительно… Генерал-полковник резко схватился за телефон. Судорожно покрутил, вслушался в гудки. На проводе раздался голос важного человека. — Алло? — Максим Юрьевич, добрый день, — прошипел отец. — Павел Харитонович Снежинкин из ГКО вас беспокоит. Потрудитесь мне объяснить, на каком основании ваши сотрудники на местах позволяют себе… Где-то на даче Нелли Вахтанговна икнула, на мгновение отвлекаясь от вязания. А потом в Эль-Хадире икнул и майор Клинских. Его карьера в тот день завершилась. Печально.