Опала

Тысяча и одна ночь — ровно столько понадобилось одному древнему восточному царю, чтобы влюбиться в хитрую, прекрасную Шахеразаду и сделать её своей царицей. Казалось, что пустыня до сих пор помнит сказки этой мудрой женщины, и каждая песчинка нашёптывает по строчке, догоняя друг друга на ветру. Хотя, скорее всего, песок просто стонал под неподъемным весом шин и гусениц. Да и какие тут сказки, тем более восточные? Алексей ни одной истории Шахеразады не знал. Ему мама в детстве другие сказки рассказывала. Нашинские. «Труповозка», пыхтя, как толстый мужик на молодой бабёнке, неспеша следовала по проложенной солдатами Унии грунтовой дороге в неизвестность. Спереди и сзади машину стерегли БМП — наконец обе на ходу. В кузове вместе с солдатиками гремели ящики с оружием. Алексей от неудобства поёрзал на своём месте в центре кабины. Червяков, вновь сидящий за баранкой, на мгновение покосился на него, но спросить прямо: «У тебя что, шило в жопе?» — ему не давало воспитание и, банально, дисциплина. Молчанов всё же старший по званию. А панибратствовать при капитане запаснику не особо хотелось. Да, кстати об этой груде костей. Алексей нарочито не смотрел на Лаврентия, сидевшего рядом с ним в той же кабине. Дрыщ-переросток в кои-то веки понял, что биться башкой обо все подряд в БМП как-то не очень солидно, и решил пересесть на своё законное место в грузовике. Это была версия для всех остальных. Для Алексея же происходящее виделось в совершенно ином ключе. «Прилип, как банный лист. Вчера же всё решили. Что тебе ещё, блять, от меня надо?!» Надо было Лаврентию от Молчанова многое, даже слишком. Особенно то, что он никогда и никаким образом не смог бы ему дать.

***

После того, как эти «трус, балбес и бывалый», а иначе Клинских, Тараканов и Горбатый смылись с «Дарбаза» вон на своей пердящей тарантайке, Алексей сразу же поспешил в каморку капитана. Кому как не Молчанову было знать, что этот хлюпик как огня боится чекистов? Весь на нервах наверняка, трясётся. И от чего? Думает, что кто-то из пацанов на него настучал? Хрена с два! Лёха всех своих приучил — не ссучиваться. Как бы сильно некоторым не нравился Лаврентий Павлович, все были молчком, старшина ручался. У него самого чекист спрашивал… всякую хуйню. Про беседы, про отсидки, про контракт, про отношения к власти. А Лёха что? — Исправился, товарищ начальник, не видите? — он пожал плечами, акцентируя внимание на старшинских погонах. — Давно бы уже офицером был, если б не срок. Служу Унии Дружественных Республик и… — Можете назвать хоть один революционный лозунг? Вопрос Клинских поставил Алексея в тупик, хотя он из него выбраться особо не старался. Лозунг, блять… Ну, знает он один. — Э-э-э… — Молчанов с трудом вспомнил красные буквы, которые гниды-активисты по указке администрации старательно вывели на потолке лагерной столовой. — Кто не работает — тот не ест? Лицо чекиста осталось непроницаемым. Жаль. Алексею очень хотелось бы его взбесить. Да так, чтоб аж пар из ушей пошёл. — Что-нибудь ещё? Молчанов покачал головой, притворяясь пристыженным. — Не, не припоминаю. Я ж, товарищ начальник, туповат малость, — костяшками пальцев Алексей постучал по собственной черепушке. — В Войну сидел, у нас ликбеза не было. Аттестату у меня нету. Только стрелять обучен. Но Родину люблю, честно слово. Жизнь за неё готов отдать, вот вам крест. От упоминания креста Клинских перекосило. Чекист покрепче уцепился в свою ручку и принялся что-то яростно строчить. — Не паясничайте, товарищ Молчанов. — Да разве ж я мог… Клинских его оправданий уже не слушал. Что-то записал, а затем снова поднял на Алексея стеклянные глаза. — Что можете сказать о капитане Снежинкине? Молчанов лишь глуповато почесал репу и неопределенно промычал, неосознанно подражая корове. — Ну, э-э-э… — он делал вид, что никак не может своим скудным словарным запасом подобрать характеристику. — Капитан как капитан. Командует, жрать-спать даёт. Нервы со своими беседами треплет. Я ж ему как вам говорю — нету у меня учения. А он всё про свои съезды рассказывает, что-то вдолбить пытается. Я слушаю, конечно. Не зря ж человек старается. В его бредни чекист не особо вник. Спросил по существу: — У вас не возникает с ним разногласий на служебной почве? — Это ж каких? — Молчанов притворился удивленным, вскинув брови. — Что мне с ним делить, каморку, что ли, эту? Али пару сапог лишних? Не-е-е-т, товарищ начальник, я свое место знаю. Капитана ж с самой Верны прислали. Значит, человек умный. А я выполняю, что сказали. Моё дело маленькое. Поверил чекист или нет — для Алексея осталось загадкой. Коротко кивнув, Клинских снова уткнулся в свой блокнотик. — Хорошо. Расскажите, как в вашем взводе обстоят дела с… Дальше он спрашивал про Марата, Рафика, Рому. Вообще на всех пацанов краткую характеристику просил в двух словах, но на счёт этих интересовался сильнее всего. Алексей по-настоящему злился, хотя внешне держался молодцом. Особенно его раздражали намёки чекиста о «нацменах». «Они не чурки какие-то, утырок. Они наши пацаны. И Лавр тоже». Через десять минут Клинских погнал Алексея из каморки ссаными тряпками, приказав позвать следующего. Через час этими же тряпками с «Дарбаза» гнали его самого. Чего он так пулей-то вылетел? Побежал донос на Лавра строчить или что? Алексей застал капитана в подвешенном состоянии. Хорошо, что не в буквальном смысле. Тот бродил по каморке взад-вперед, заведя руки за спину, и, судя по всему, пребывал в тяжелейших раздумьях. Когда Молчанов вошёл в каморку, получив короткое разрешение, Лавр даже не сразу обратил на него внимание. Алексею пришлось напомнить о своём присутствии покашливанием в кулак. Капитан застыл на месте, как вкопанный, и, хлопая глазенками, уставился на него. — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Молчанов, осторожно подходя к нему ближе. — Херовенько выглядишь. Лавр не шелохнулся. Не полез чмокаться, как делал всегда, даже не обнял. Лишь сверлил Лёшу взглядом, будто бы видел этого мужчину впервые. — Нам пизда, — после нескольких секунд молчания выдал капитан. Молчанов приподнял брови. — По поводу? — Нас перебрасывают. Лаврентий кинулся в длинные объяснения, пока Алексей пытался перестроиться на рабочий лад и вникнуть в суть. Переброс, высота, рота… Ну, плохо. А что делать? Значит, надо собираться. — Это пиздец, понимаешь? — Лаврентий, не разделяя его спокойствия, словно чудик схватился за голову. — Сначала нас соединят с ротой, потом— с батальоном, потом— с дивизией… Что-то будет, Лёша. Это не просто так. Нас пошлют воевать с Альянсом и… — Так, тихо, тихо, капитан, — Алексею пришлось его хорошенько встряхнуть. — Не пори горячку. Кто ж так надолго загадывает? Лавр судорожно выдохнул в тщетной попытке унять трясучку. По худым плечам пробежала дрожь. — Я просто сделал соответствующие выводы по обстановке. Линия фронта движется, командование собирает силы, а ещё и эти огурцы по всей территории… — И чё? — Алексей фыркнул, слегка потрепав его по щеке. — Мы, Лавруша, люди подневольные. Куда сказали — туда и идём. Если помереть в большой мясорубке боишься, то не ссы. Мы ж солдаты. Нас для этого сюда и послали. — Да я не об этом, — капитан перехватил запястье Молчанова и поднёс к губам. — В такой ситуации мы вряд ли сможем встречаться дальше. Высота, окопы, блиндажи… Всё у всех на виду, понимаешь? Алексей позволил губам Лавра коснуться пальцев, а затем прижаться его щеке к своей ладони. Капитан смотрел на Лёшу, как щенок, которого хозяева вот-вот выбросят на улицу. Внутри защемило. Будто прямо в грудь кочергу засунули и всё там нахрен расковыряли. «Что ж ты со мной делаешь, тряпка…» — Ты не откажешься от нашей связи? Услышав это, Молчанов оказался в тупике, выхода из которого не смог бы найти, как бы сильно не хотелось. Как… Как отказаться от того, что жизнь ему даже не предлагает? — Как ты себе это представляешь? — ощетинился Алексей, отдергивая руку. — В сортире около дырки ебстись будем? Или ты землянку для этих целей отдельную выкопаешь? Дебил, блять. Слова резали ножом по собственным однажды рваным ушам. Грубо, очень грубо. Специально, чтобы Лавр опешил и не начал крутить свою шарманку про «А потом мы с тобой уедем…». — Время вышло, капитан, — Молчанов завёл руки за спину, выпрямляясь. И все равно пришлось запрокидывать голову, чтобы говорить, глядя в глаза. — Пришла пора возвращаться к рабочим отношениям, Лаврентий Павлович. Лавр молчал. Но в его глазах Алексей не видел ни разочарования, ни тоски. Только холодную решимость. Казалось, капитану было совершенно все равно на условности. Уверенность в собственной неуязвимости и безнаказанности поглотила его. И как он так может? Вчера от любого косого взгляда трясся, а теперь ишь чего. Опять про свою Верну талдычить будет… Но у Лаврентия на Алексея были совершенно другие планы. Мозг этого человека работал чуть сложнее. — Я люблю тебя. Вот так просто. Он сказал это словно что-то, само собой разумеющееся, например: «Отвратительная сегодня погода». А Алексею снова почудилась кочерга — её достали из груди и со всей дури настучали по затылку. Как ж это… Люблю? Совсем барин в свою блажь ударился. Попутал. — Пошёл нахуй. И Молчанов, будто тот самый чекист, вылетел из каморки пулей, не смея заглянуть Лавру в глаза. Загонит он их в гроб обоих, раз берегов не видит. И сколько ни повторяй ему очевидные вещи — всё без толку. Ссы в глаза — божья роса, как говорится.

***

Остановились. Первая БМП в колонне подозрительно покрутила башней, разнюхивая. Ничего. Тихо. Поехали дальше, но с опаской. Обнимаясь с автоматом на своих коленях, Алексей думал непосредственно о войне. А ведь прав капитан: не просто так их стягивают. Опорный пункт, даже если линия фронта движется, как ни крути, нужен. Местных можно было бы на территорию запустить, жизнь налаживать. А они наблюдать — освободители, хули. Но нет, выгнали. Значит, далеко до завершения. По спине должен был пробежать страх, но его не было. Судьба у Алёшки такая. Сидеть, воевать, да ничего не бояться. А Лавр ему сказки рассказывает. Жить с тобой будем, люблю — не могу… Разве не понимает, что только душу травит? Козёл. «Сам виноват. Полез, блять. Думал просто яйца слить и всё. Пар спустить, еб твою мать. Доспускался. Надо было дальше сидеть дрочить в носок и не выебываться. Нельзя быть таким идиотом». Лёша не сдержался. Глянул искоса на горбатый профиль Лавра, да тут же пожалел. Только хуже стало. Расчувствовался. «И тебе нельзя было быть таким. Таким смешливым, умным, красивым, жёстким, стойким и милым. Тебе нельзя было целоваться со мной, обнимать, расспрашивать про наколки и просить нарисовать. Нельзя было рассказывать про свою блядскую скрипочку, на которой ты мечтаешь играть. Ты должен был остаться просто дыркой. Но ты стал… в душе не ебу кем. Лавром. Моим Лавром». Сдавшись, Молчанов уткнулся лбом в автомат, как делает это верующий, преклоняя колено перед иконой в момент терзающей печали. Со стороны казалось — старшина просто устал. Так и было. Но измотала его не долгая, видевшаяся бесконечной дорога в ад, а собственное, стенающее от боли сердце. Лёша всегда хотел любви. Он её жаждал сильнее, чем жаждет бедуин воды в убийственно жестокой пустыне. Но каждый раз, когда он находил этот источник, она оказывалась отравленной, невозможной к питию. Будь то прекрасная куколка Олеся из брошенного дома со шпаной, будь это интеллигент Степашка за колючей проволокой. И будь это столичный капитан — едва походящий на живого Лаврентий Павлович. Всегда не то время, всегда не то место. И всегда не те, непреодолимые обстоятельства. Вдруг сбоку, со стороны, где сидел Лавр, что-то шевельнулось. Алексей сразу кинул взгляд на Червяка. Условный рефлекс, как у собаки. Сначала искать опасность, а потом анализировать ситуацию. Сержант по-прежнему не спускал глаз с дороги, вертя баранку. Ладно. Только сейчас Молчанов позволил себе еще один раз сокрушиться: «Что ж тебе надо, падла, опять?» В карман скользнули тонкие пальцы и через мгновение с шуршанием высунулись. Записка. Алексей замер. Лаврентий Палыч, видно, издевается. «Знает же, что я читать едва умею». Но Молчанов, несмотря ни на что, был уже чётко уверен — свои глазёнки да три извилины он для этого точно напряжет. Зачем? Почему? За надом и по кочану.

***

— Копай, Маратка, копай реще! Не могилу ж себе выкапываешь, а шконарь. До вечера если не закончим — на улице спать будем. Это вам не Дарбаз! А высота «Запад» действительно не была опорным пунктом «Дарбаз». На старую школу-то никто шибко не жаловался (кроме Лаврентия поначалу), потому что в адских условиях Карастана то был рай на земле. Крыша, у каждого свой какой-никакой угол, даже столовую оборудовали. А тут что? Просто холм. Весь изрытый, мокрый. Солдаты бродили по здешним окопам, будто слепые кроты. Три метра в высоту траншеи — узкие, вдвоём не разойтись. Под ногами хлюпает песок в лужах, а над головой, словно колья забора, огневые точки с пулеметами да верёвки с никогда не высыхающими портками. Где спать, товарищи? А где спать, сперва выкопать надо. Лопаты в руки — и вперёд. Сначала дырку в земле с песком, а потом туда брёвна, ежели дадут. Пока Лаврентий Павлович после всех формальностей и хмурой встречи пошёл обустраиваться в своём номере «люкс», что представлял из себя офицерский блиндаж рядом с норой ротного (блиндаж чуть покрепче), Алексей и его команда направились на указанный отрезок траншеи. Там им раздали по лопате, тачку. Ну и всё, собственно, а что ещё для счастья надо? Стали копать землянку. Все, кроме Вовки Геращенко. Его Молчанов послал к другим связистам, мол, иди, наконец, уму-разуму учись. Ребёнка Маугли отправили в другое племя. Алексей к подобной работе был привычен. Тяжёлый труд, как говорится, сделал из обезьяны человека, а из зэка — защитника Родины. Большинство тоже не жаловалось — не первый раз. Один Ромашка Твардовский кряхтел, будто сейчас сломается. Ещё нога у него с осколком побаливала. Хотя Алексей распорядился: рыжему— тачку. Каждому по способностям, по потребностям, или как там было… А он всё пыхтел, матерился под нос, да постанывал. Тяжко, мол, товарищ старшина. А что ещё делать? — Чё ты, Ромашка? — усмехнулся Лёха, наваливая ему щедрую порцию земли в тачку. — Это тебе не в университет тетрадки таскать, а работать. — Да я ничё, — попытался отбрехаться рядовой. — Только кишки сейчас развяжутся. — А мы обратно свяжем, — подхватил Марат. — Иди вон к Вадику. Видишь, куча какая? — Вижу… И он укатил со своей ржавой ношей вон, откапывать из земли перепачканного Чижикова. Алексей проводил его взглядом и, убедившись, что Ромашка по пути с усталости не брякнулся, вернулся к археологическим раскопкам, вонзая лопату всё глубже. Смеркалось, холодало. Так пойдёт — и правда на улице будут спать. Марат рядом матюкнулся, с размаху уперевшись в глину. Её он быстро откопал и отбросил в сторону — потом стены укреплять. Орудуя лопатой, сержант для разрядки обстановки бросил: — Чё, Лёх, лучше, чем лесоповал? Молчанов чуть ли не хрюкнул, притворяясь, что помирает со смеху. — А ты, мой восточный брат, на лесоповале и дня бы не вытерпел. — С чего бы? — Замёрз бы нахрен. Там мороз и варежек начальник не даёт. Марат покачал головой, будто бы сокрушаясь. Очередная порция глины полетела в сторону. — А что не даёт? Жадничает? — Ворует, падла этакая. У воров, представляешь? Заржали, кто услышал. Весело. Смейтесь, смейтесь, только животы не надорвите, а то работа встанет. Так, под шутки с прибаутками к ночи раскопали себе склеп. Темно, света нету. Молчанов пошёл, керосинку лишнюю выпросил. Но зажигать не стали, сразу спать свалились, только мешки разбросали. Все грязные, мокрые. Как сапоги скинули — засмердело солдатским потом. Вот он, запах жизни. Сырость да носки вонючие. Воевать с зажатым носом надо. Пацаны дали храпу. Алексей— нет. У него душевные терзания, на фоне которых телесные — пыль. Снова накатила щемящая тоска. Как же там Лаврентий Павлович? Лишь бы не разревелся при офицерах этот нюня, а то совсем уважать не будут. И башку бы себе не прострелил. Он ведь может. И только привиделась ему эта страшная картина — кровавое месиво у капитана вместо головы, — как вдруг сбоку что-то зашуршало. Что-то вонючее, лохматое и потное в количестве двух штук. Две пары чёрных глаз сверкнули в темноте. Маратка и Рафик. — Вы чё, придурки, блять? — прошипел Алексей, невольно дёрнувшись, будто его поймали на чём-то с поличным. — Чё шастаете туда-сюда? — Не спится, — прошептал Марат. — Двинься. Пацаны залезли в мокрое углубление в земле, служившее старшине койкой. Выгонять Молчанов их не решился, да и зачем? Так даже лучше, думать о всякой фигне мешают. Марат, согнувшись, присел на краешек близ плеча, а Рафик, поджав колени, устроился в ногах. Будто девчонки на ночёвке собрались посплетничать, пока мамка спать не погнала. Что-то отдаленно похожее, в общем-то, и происходило. — Ты что-нибудь знаешь? — в руках Ахмадулина блеснуло лезвие его любимой игрушки для снятия стресса в виде складного ножа. Рафик ничего не сказал, но заинтересованно уставился на Молчанова, поддерживая витавший в воздухе вопрос. Алексей сразу понял, о чём его спрашивают. В пояснениях не нуждался. — Ровно столько, сколько и вы, — тихо вздохнул он. — А капитан? — Тоже. Но он уже строит теории заговора. Говорит, с Альянсом воевать будем. Пацаны встревоженно переглянулись. Плохие новости не нравились никому, но в последнее время других не поступало. Альянс Триединых Штатов… Для людей образованных и умных, знающих слово «геополитика», то был или вечный враг, или потерянный друг в зависимости от взглядов. Но для парней с деревень вроде Лёхи, Марата и Рафика, которые и телевизору-то в жизни особо не видели, эта страна, как и любая другая заграница, виделась страшным чудищем с острыми зубищами, способным их проглотить и не подавиться. Змей Горыныч во плоти — как раз три головы. Только богатыри на земле давно перевелись, да и были ли они вообще? Остались только эти парни. Голодные, грязные и вусмерть уставшие. Щелчок. В руках Марата сложился складной нож. Рафик с обреченным мычанием уткнулся в свои колени. — Опять… — басом проревел одно слово вечно молчаливый товарищ. Не опять, а снова. И, если так подумать, когда случайность становится регулярной — это уже закономерность.

***

Они терпели поражения. Одно за одним, друг за другом, раз за разом. Лёха уже устал считать, сколько похоронил ребят, с которыми только-только познакомился. Иногда закрадывалась мысль: «А может, вообще перестать запоминать их имена?». Так и проще будет. Если умер Слава — это больно. Если умер рядовой такой-то… Ну, ладно. Одним больше, одним меньше. Через неделю новое мясо пришлют. Самолёт, подписанный «200», сядет, так в него сразу ещё столько же забегут. Славик однажды рассказывал про какую-то сансару. Тоже дебильные верования древних. Всё повторяется, типа… Рывками Алексей передвигался по руинам, тысячу раз проклиная казённый автомат за то, что эта пукалка так громко бряцает. Напрасно сержант Молчанов это делал, ой как напрасно. В окружающей какофонии взрывов и летящих пуль его нервной пробежки не было слышно. Просто загнанная в угол крыса мечется. Зачем слушать, как дёргаются её лапки? По ноге под штанами что-то стекло. Если б там не ревела боль — подумал бы, что опять обоссался. Но нет, на сей раз повезло. Ткань болотного цвета окрасилась благородной, багровой жидкостью, свидетельствующей о героическом ранении воина. Только свалится сейчас этот воин и встретит свою героическую гибель. Смерть вновь дышала Алёшке в затылок. Никак не отцепится, костлявая блядь. Он был один. Совершенно одинок и потерян. Те, кто пошли с ним в подвал, уже сложили свои головы под крики духов про какой-то «бар». Сам Молчанов спасся чудом — кто-то из своих успел бросить гранату, и комната превратилась в замурованную гробницу для всех. Кроме Лёхи. Он же в рубашке родился, ёб твою мать. Нахуя? Лучше б не рождался вовсе. «Где эти чурки ебаные? Как их там… Эти два дебила». Новенькие, чернявые. Пиздят постоянно что-то на своём, ни на кого, кроме друг друга, не смотрят. Тоже из «этих», что ли? Приехали откуда-то из расформированной роты. И… Да не похуй ли? Алексей отправил этих двоих с группой на второй этаж, но, судя по звукам и куче трупов, через которых пришлось перепрыгивать, там тоже всё пошло не так. Нужно было их вывести. Или хотя бы попытаться это сделать. Не убежит же Лёха один? Нет, никак не может. Двери, двери, трупы, двери, трупы, двери. Стрелянные, выбитые, но все пустые. Из-за спины слышался гул — духи настигали, чтобы утащить его в могилу. Молчанов уже было хотел остановиться, как вдруг… — Энем, тор! Тор әле, Рафик! Әйдә инде, туктап калма! «Чё, блять?» Из урывка фразы сквозь возгласы оружия Алексей понял только одно: нашел «этих». Речь на духов не похожа, да и голос был смутно знаком. Движимый рефлексами, Молчанов кинулся к нужной двери. За перевёрнутой старой больничной койкой с капельницей у стены сжались два комка. Увидев их окровавленные, битые рожи, он наконец вспомнил, как зовут этих парней. Марат и Рафик. Алексей замер в проёме широкой фигурой, пытаясь бегло оценить обстановку. Молчун Рафик скрючился в углу и, уткнувшись лицом в колени, застыл, как не сдвигаемая скала. — Үлделәр, барысы да үлде… Барысы, барысы, барысы, — солдат что-то бормотал на своём замогильным голосом, как сумасшедший, но не всхлипывал. — Үлделәр. Ходай Тәгалә алып китте аларны. — Рафик, уян! — Безне дә алыр… Барыбызны да алыр. Марат тщетно пытался привести товарища в чувство, хлопая его по щекам, но Рафик душой и разумом пребывал где-то в другом месте, в другом времени и в окружении совсем других людей. Отчаяние пропитало бывшую больничную палату, расползаясь, как инфекция. Алексей не стал соображать, в чем дело. Просто бросился в комнату и стал двигать всякий хлам к двери, чтобы забаррикадироваться. — Чё сели, блять, утырки? — орал Молчанов, борясь с почему-то показавшейся неподъёмной тумбочкой. Рафик в бреду не среагировал, а вот Марат резко обернулся на звук. На смуглых щеках что-то сверкнуло. Застывшие слёзы. — Не могу его сдвинуть! — закричал он. — Ранен? — Нет, просто застыл. — Ой, сука… Молчанов лихорадочно завертел головой туда-сюда в поисках спасения. В коридор нельзя — там духи. Оставаться тут? Их, считай, двое против целой бригады. Дохлый номер. На глаза Лёхе попалось только окно. За выбитым стеклом кучей серых руин стоял мёртвый город, охваченный дымом. «Второй этаж… Хуйня». И, более не думая, он сорвался с места к слипшимся солдатам. — Хватай его за шкирдяк! — Молчанов уже вцепился в воротник безучастного Рафика. — В окно выкидывай! Не тормози! А тормозить уже было поздно. Марат последовал его примеру, и вдвоем им удалось поднять безжизненное тело на полметра в высоту. Выбивать стекло не потребовалось — его попросту не осталось. С подоконника Рафик свалился вниз на асфальт, как мешок с говном. Куда и на что — Лёха не посмотрел. Молчанов уже запихивал в оконную раму следующего. — Давай, Маратка! Прыгай, блядина, пока не сдох! Он на секунду успел обернуться и открыл рот, чтобы что-то сказать, но было поздно. Лёха вытолкнул его прочь. А потом прыгнул сам. Больно было, конечно. Но если бы кто-то прошёл мимо, он бы заметил, что у трёх солдат, лежавших вповалочку в луже крови на сером асфальте, груди еще вздымались. Едва-едва, но всё же. Три товарища, хули.

***

После ещё десяти-пятнадцати минут тяжелых вздохов и скорбных переглядок Марат и Рафик всё же покинули ложе старшины, дав ему и себе отдохнуть после изнурительного дня. Устроившись поудобнее в своём углублении, Молчанов аккуратненько, чтоб не шуршать, развернул злополучную записку. Попутно себя ещё пару раз отругал — не тем занимается. Но мелкие буковки в темноте манили так, что не отвяжешься. Алексей вгляделся, выламывая глаза: «Ночью встр. у туалета». И всё. Сокращенно, чтоб Лёша долго не читал. Без подписи, чтоб не спалиться. И вообще, краткость — сестра таланта. Молчанов состроил непонятное выражение лица. То ли улыбнулся, то ли выразил отвращение. Сам не понял. «Я ж про еблю в сортире пошутил. Ладно, раз так хочется…» Натянув сапоги, весь в песке и глине, он аккуратно выскользнул из землянки. На вопрос одного из невовремя проснувшегося товарища «Куда?», ответил лаконично, что собирается воспользоваться отхожим местом по назначению. И вышел. Ночь снаружи была красивой, звёздной. Алексей невольно запрокинул голову. Луна осветила его изуродованное, покрытое грязью лицо. Полнолуние. Нечисть выползает из могил. И, соответствуя этому образу, Молчанов, будто неупокоенный вурдалак из сельских сказок, тихо покрался по траншее к сортиру. Там его ждал другой живой мертвец — Лаврентий Палыч. Что он ему скажет? Одному Богу известно. Да и похуй. Хоть на него поглядит.