Опала

Возможно ли привыкнуть к запаху человеческого дерьма? Теоретически — безусловно. На практике — большой вопрос. Хотя это и не трупная вонь. Сладковатый запах разложения — отголосок смерти. А бьющие в нос фекалии — это же вроде знак, что рядом течёт жизнь. Что хуже? Зависит от обстоятельств. Лаврентий прислонился спиной к гнилым доскам хлипкого сортира и поднял голову к звёздному небу. Красиво. Столь романтичных свиданий у него ещё не случалось, пусть происходящее считать таковым можно было только с большой натяжкой. Лёша на его признание в любви отреагировал жёстким отказом. Ранило ли это? Да, но не сильнее, чем ноющая от недавней травмы перевязанная рука. Так Лавр и воспринимал любое их разногласие. Досадно, конечно, но все раны имеют свойство затягиваться. Он-то знает, что Лёша тоже его любит. Просто боится. А Лаврентий? Больше — нет. Он по натуре никогда и не был трусом, если так судить. Поноет, поноет, потрясется, попричитает, да и сделает так, как нужно или так, как сказали. Так было с Лавром всегда. В первый раз это случилось, когда началась война. Голос диктора, полный решимости, сообщал: «Войска Объединения… движутся к границам нашего государства…» А через несколько дней пришло сообщение, что границу «немые» пересекли и идут дальше. Всё дальше и дальше, в самую глубь. Скоро должны были подойти к Верне. Отец ушёл в первые дни, а их эвакуировали на южную дачу. Морской бриз, яркое солнце, галька… А по радио всё передают о поражениях. Лавру страшно. Лауре — нет. — Я ухожу, — однажды хлопнула она кулаком по столу, сидя с братом в столовой за кашей. — Партизанкой буду. Узнала, где их отряд. Лавр замер с ложкой в руках. Как же так? Перед ним девочка — лощённая, в красивом платье. Бантик в пока ещё длинной косичке красненький такой. А она говорит, что пойдёт воевать. — Тебе не страшно? Лаура вздёрнула нос. Девятиклассница уже обернулась кровожадной валькирией, и этот процесс вряд ли представлялось возможным обратить вспять. — Всем страшно, Лавр. Думаешь, папе в окопе сейчас не страшно? Но он же там! И на Революцию он в семнадцать лет ушёл. Ей было невдомек, что ни в каких окопах папа не сидел. Он уже был в штабе — командовал. Но какая разница? Весь народ на защиту Родины встал, от номенклатурщика до крестьянина. Но Лаврентий прошептал: — Не ходи… Лаура вскочила из-за стола. Аккуратные чашечки с вензелями из дорогого сервиза звякнули. — Пойду! Сиди, Лавруша, под маминой юбкой сколько хочешь, а я сидеть больше не могу! Кто, если не мы? И кинулась в свою комнату собирать вещички. Из пальцев Лаврентия выпала ложка, вся в каше. И правда. Папа, сестра, вся Уния уйдёт и от захватчика страну защитит. А он? Он просидел за столом перед тарелкой с недоеденным завтраком почти пять минут, не шелохнувшись. Искал взглядом комочки. Не нашёл. Защипало глаза, затряслись костлявые ручонки. На войне убивать надо. И всегда быть готовым умереть самому. «А как же мама?» Юный, но цепкий ум смутно подозревал: что-то Лаура ему не договаривает. Желание взять в мягкие, девичьи руки автомат продиктовано не только гордостью за отца-героя и необходимостью защитить Родину. Неужели парень у неё в том отряде? Нет, это же Лаура. Она в мальчишек только плюётся. Тогда, может, причина в маме? Они так часто ругаются… И в их ссорах тоже всегда фигурирует юбка. Лавр не стал более задумываться, да и не было у него времени. Он подорвался, пошёл за Лаурой. Бороться надо. Сидеть и ждать каждый может. Он не каждый. Он — Лаврентий Снежинкин. Он трясся перед войной, но на неё ушёл. Он опасался разрушительной силы «Щита», но он его делал. Ему внушал ужас Карастан, но он здесь и сражается. Он как огня боялся чекистов… И послал одного нахер. Потому что Лавр знает, кто он и что ему от этой жизни причитается. — Бу! Тихая пугалка Алексея над ухом заставила капитана дёрнуться от неожиданности. Лавр повернул голову в его сторону и замер, не до конца веря, что Молчанов действительно здесь. Лицо его было уставшее, всё в грязи. Волосы взъерошенные. Но глаза мерцали в звёздном свете, словно два ярких изумруда. — Ты слишком беспечен для того, кто собирается совершить преступление прямо под носом у ротного, — фыркнул Лёша, не дождавшись приветствия. — И меня с собой на нары утащить собираешься. Не стыдно? — Нет, — Лавр едва сдержал порыв сжать в крепких объятиях своего возлюбленного. — Я ничего противозаконного тут не совершал и не планирую. Мы же просто разговариваем. — Угу. На допросе тоже самое расскажешь. — Что расскажу? — капитан потянулся в карман за пачкой сигарет и, как всегда, протянул одну Алексею. — Что я, выходя из сортира, случайно встретил старшину из своего взвода и решил с ним перекурить? Это вроде не преступление. Молчанов уставился на протянутую сигарету, словно Лаврентий протягивал ему ни что иное, как гранату с выдернутой чекой. Посмотрел, посмотрел… Да взял и быстренько вставил себе в зубы. — Ишь ты, хитрый какой. Огня дай. У меня газ закончился. В ночной тишине чиркнула зажигалка, на миг осветив их лица. Лаврентий тоже прикурил. Запах табака и Алексея заглушил окружающее их дерьмо. Вдалеке «блякнул» часовой, споткнувшись. Не одни. И ладно. Просто курят. Огоньки на кончиках сигарет мерцали в непроглядной тьме. Курили специально медленно, тянули. Алексей выдохнул колечко в бледное лицо. — Чё позвал-то? Лавр пожал плечами. — Посмотреть на тебя. Сам зачем пришёл? — Хуй знает. Больше он ничего пояснять не стал. Такое у Алексея было обыкновение. Как чушь нести — ему равных нет, а как серьёзно говорить — клещами не вытянешь. Лаврентий уже привык и лишних слов не требовал. — Времени мало, — буркнул капитан, оставляя сигарету между зубов. — У меня есть кое-что для тебя. Для пацанов тоже. Сам не заметил, как солдаты стали для него «пацанами». Алексей усмехнулся. — Вы нас балуете, ваша светлость. На тонких губах Лавра заиграла слабая улыбка. — У плохого помещика и холопы плохо работают. Лаврентий протянул ему ещё одну пачку сигарет. Взводу на день, на два, но больше нет. Лицо старшины вытянулось. — Ты нам ещё последние портки отдай, — но сигареты он всё же взял и припрятал в карман. — Спасибо, капитан. Но просто так раздавать не буду. — Это ещё почему? — Буду использовать в качестве поощрения, — хмыкнул Молчанов. — Для мотивации. Ромашка вон сегодня чуть не надорвался, но свою работу сделал. А Аркаша ленился, сука такая. Разве ж заслужил? Лаврентий тихо рассмеялся. Да, очень на них похоже. — Недаром говорят, что самый жестокий хозяин — бывший раб. Услышав это, Алексей скривился и едва не подавился остатками дыма в горле. — Это ты меня типа с вертухаем сравнил? Зря. — Почему? — Я ведь и по роже настучать могу. Не забывай. Возможно, в глубине души это его и правда задело. А возможно, и нет. В любом случае, Алексей шутливо пригрозил капитану кулаком, а тот лишь сильнее захихикал. — Боюсь, — выдохнул дым Лаврентий. — Неужто снова руку на командира поднимешь? — И хуй, — подняв палец вверх, будто делая важное уточнение, добавил Молчанов. — И за то, и за это «губа». Так что мне терять нечего. — Где ж тебе тут «губу» найдут? — Тогда яма. Большая разница, что ли? Лавр в ответ пожал плечами. — Не знаю, — ответил капитан. — Ни там, ни там не бывал. Лёша, сжимая между жёлтых зубов сигаретный фильтр, ухмыльнулся. — Много потерял, Лаврентий Палыч. Незабываемые ощущения. — Охотно верю. Снова заболтались ни о чем. Всегда у них так: только наедине останутся — и сцепятся языками. Хотя, казалось, что ничего общего нет. Лавр поймал себя на мысли, что даже если бы между ними не вспыхнула страсть, они могли бы стать отличными друзьями. Или нет. Откуда ему знать? У Лаврентия Павловича друзей никогда не было. — Часики тикают, — вслух одёрнул сам себя капитан. — Это ещё не все подарки. Алексей приподнял брови и стряхнул пепел на песок. — Удивляйте, Лаврентий Павлович. Бросив докуренную сигарету вниз, Лавр выудил из кармана карандаш и сложенный в несколько раз лист бумаги. Молчанов с интересом присмотрелся. — Хочешь, чтобы я тебе любовные письма писал? — пошутил он. — Да, — совершенно серьёзно ответил Лаврентий. — Хотя письма вряд ли, но, думаю, записки ты осилишь. Если мы слишком часто будем «случайно» встречаться, хорошим это не кончится. — Впервые за неделю слышу от тебя что-то хоть немного умное, — с выраженным на лице скептицизмом Алексей забрал передачки. — А что писать-то тебе? Я в стихах да поэмах не силён. — Что хочешь, — вновь пожал плечами Лавр. — Рисунки, любые закорючки. Хоть пару слов о том, как прошёл твой день. — А если хуй нарисую? — Смотря чей. Молчанов похабно ухмыльнулся, складывая карандаш и бумажку в карман. — Свой, конечно же. А то забудешь тут, как выглядит, — с хитроватым видом он кивнул на закрытый сортир. — Показать на всякий случай? Проследив за его взглядом, Лавр поморщился. Любовь любовью, но деревянная коробка с дерьмом ни к чему подобному не располагала. — Очень хотел бы, но всё же воздержусь. Боюсь, если кто-то придёт, мы не сможем объяснить причину нашего нахождения там вдвоём. — Место не могли поделить, — старшина развел руками, будто ответ лежал на поверхности. — Или в «очке» друг друга утопить пытались. Тебе что больше нравится? — Второе. — Так и думал. Судьба дала им договорить, но недолго. Часовой снова то ли хрюкнул, то ли сматерился, но уже ближе. Лавр заметил, как напрягся Алексей, покосившись в сторону звука. Пора отпускать. Но так не хочется… — Ладно, — тяжело вздохнул капитан. — Иди, Лёш, пока не хватились. Старшина кивнул, все ещё сверля взглядом источник опасности. — Нас видно, как думаешь? — тихо спросил он. Лавр прищурился в темноту. — Если напрячься — видно. — Понял. Алексей сменил позицию. Сделал вид, что облокачивается на доски. На самом деле он просто встал к предполагаемому часовому спиной, загораживая Лаврентия. — Руку опусти. Лавр послушался. Тонкая конечность безвольно повисла рядом. Алексей тем временем потрогал татуированными пальцами свои обветренные, жёсткие губы, будто закуривая невидимую сигарету, а затем опустил руку. Подушечками он на мгновение коснулся тыльной стороны ладони капитана. Со стороны — случайность. На самом деле переданный украдкой поцелуй. Лаврентий выдохнул. — Ты же боишься. — Боюсь, — честно признался Алексей, уже разворачиваясь. — Но кто не рискует — не хлещет водки. — Не пьёт шампанского. — Я его никогда и не пил. Прежде чем Лавр успел спросить «Да ладно?», Молчанов уже ушёл, не оборачиваясь. Узкая траншея пожрала его силуэт. Через несколько метров он наткнулся на того самого часового, но Лавр слышал объяснение: пользовался отхожим местом по назначению. Уличив момент, когда Алексей с другим солдатом пытались разойтись в проходе, капитан сам ускользнул прочь в противоположную сторону. Будто и не было его здесь никогда. Под звёздами, освещающими путь, Лаврентий отправился в офицерский блиндаж. Было холодно и сыро. Но ладонь, которой Лёша на мгновение коснулся, горела так, словно он только что сунул её в костёр.

***

Через пару дней в кармане Лаврентия оказалась первая записка. Лёша повёл себя как мастер конспирации, умудрившись незаметно кинуть её за мгновение, пока они пытались разойтись в траншее. Любовного послания там, конечно, не было. Алексей нацарапал карандашом двух чертей с ухмылками и кратко подписал: «Мы». Ответ Лаврентия поступил в его карман в тот же день: «Кто есть кто?» В результате следующего обмена у одного черта появилась лопата, а у другого вилы и хвост побольше. «Так понятнее?» «Балда». «Скучаю по твоему хвосту». Ещё Алексей очень любил рисовать котов. Получалось у него это, благодаря специфическому опыту профессии, отменно. Обычно животные были злые, как на татуировке на его груди, но однажды на куске бумаги появилась пушистая красавица с очень меланхоличным выражением морды. «У меня была кошка. Лариса». Лаврентий понятия не имел, в какой момент жизни между отсидками и войной Молчанов мог позволить себе завести питомца. «Когда?» «В деревне. Сдохла. Давно». «Добрая была?» «Нет. Сукой. Царапалась». Лавр не стал сочувствовать в ответ. Понимал, что Алексею это вряд ли нужно. Вместо этого написал: «У меня тоже в детстве было злое животное дома». На следующий день Лёша заинтересовался: «Как звали?» «Лаура». «Ха-ха». В эти короткие фразы уместилось всё их общение вне службы за неделю. Мало, смертельно мало. Но достаточно для того, чтобы в сырости землянки сердце Лавра могло не замерзнуть на смерть. По ночам в кромешной тьме, свернувшись калачиком лицом к подгнивающим брёвнам, он часами рассматривал кривые буквы, представляя, как Алексей это говорит. Как сверкают его глаза при мыслях о «хвосте», как опускаются уголки губ, когда он вспоминает о кошке. И как Молчанов хрипло, будто раненая гиена, по-звериному смеётся, озвучивая сухое «Ха-ха» на бумажке. Это помогало не сойти Лавру с ума и убедиться — его чувства небезответны. Значит, всё это не зря. В остальном быт его протекал, мягко говоря, плохо. О сравнении с верненской квартирой речи не шло, каморка с насекомыми на «Дарбазе» показалась чуть ли не дворцом. Нет, Лавр не жаловался на жёсткие нары, сырой пол из земли, тусклый свет единственной лампы. Не волновал его даже низкий потолок, о который долговязому капитану приходилось постоянно биться головой. Больше всего Лаврентия «Фифу» Павловича беспокоило отсутствие личного пространства. Это ему еще, с позволения сказать, повезло. В блиндаже, помимо Лавра, обитало всего три офицера. Старшие лейтенанты — товарищи Гробовой, Кошкин и Половников. И дедовщины никакой по определению возникнуть не могло. Капитан Снежинкин по званию здесь был самый старший. Но Лавр давно отвык от соседей. Последний раз с группой людей в одном помещении он спал во время срочной службы, а с Лаурой они разъехались где-то пять лет назад. Не то чтобы офицеры сильно досаждали капитану осознанно… Он просто не мог спать под чей-то шёпот. Что уж шёпот, сопение выводило его из себя! А их тихие разговоры? Уши вяли слушать. И не прикажешь же: «Товарищи, а захлопните-ка вы рты!». Звание званием, а меру знать надо. С этими людьми Лаврентию ещё жить и жить. Нахамишь — перед ротным подставят, так и ещё и ничего не докажешь. Приходилось терпеть, а куда деваться с подводной лодки… В ту ночь всё шло как обычно. Гробовой и Половников — мужчины, природу отношений которых Лаврентий всё никак не мог понять, расселись за грубо сколоченным столом на скрипучих табуретках. Кошкин куда-то вышел, судя по куче белья в руках, стираться. А Лавр устроился на своей койке, разворачивая очередное послание. Пришлось прислушаться, чтобы убедиться, что его присутствие по обыкновению стараются игнорировать: — Андрюх, ну херней ты маешься, — буркнул Половников, постукивая пальцами по столу. — Вроде нормальный мужик, а в голове каша. Гробовой цокнул языком. Послышался шелест. Он и правда был человеком… со специфическими увлечениями. — Не каша это, Артём Саныч, — гордо заявил офицер. — Работает же. — Херня. — Давай докажу! И лейтенант Гробовой с видом знающего принялся тасовать карты. Но не для игры. Гадал он, будто деревенская бабка. Этакий провидец с погонами. Узнал бы замполит — пришёл бы в бешенство. — Любой вопрос. Дам все ответы. Половников задумчиво потёр грязными пальцами щетину. Вот поэтому их отношений Лаврентий и не понимал. Артём Саныч постоянно говорил о том, что в предсказания всякие не верит, но если Гробовой предлагал, от гаданий никогда не отказывался. — Ну, попробуй. Дочка-то у меня замуж выйдет? Иногда Лавр слышал, как Артём Саныч по ночам, свернувшись на своих нарах, очень долго и очень тихо плачет после упоминаний о своей дочери. Вероятно, так же долго и так же тихо плачет по нему ночами и она. — Срок? — Год. Написала, что хахаль предложение сделал. — Рыжий который? — Да. Раскладывай давай. Так начался очередной сеанс мистицизма в окопах. В его итог Лаврентий не вник, но до его уха все же донеслось бормотание о трефовом валете, червях и пиковой даме. «Бред какой-то, — подумал он, перед тем, как вчитаться в послание Молчанова. — И не по-божески как-то». В этот раз Алексей не был краток и изобразил для возлюбленного целый графический роман. Первая его часть выглядела так: бритая башка, но не знакомая лысина сержанта Онищенко. По оттопыренным ушам и россыпи веснушек на щеках Лавр узнал в карикатуре Романа Твардовского. Лицо у рядового было на редкость опечаленное. Алексей сообщал: «У Ромашки вши. Побрили. Расстроился. Приходи посмотреть. Потеха». Лаврентий не знал, смеяться ему или плакать. Он сдержанно хихикнул в кулак, делая вид, что кашлянул. Бедный Рома… Жаль, конечно, но что поделать? В какой-то момент всем солдатам приходится расставаться с волосами по разной необходимости. Ещё хорошо, что вши, а не вскрытие черепа. На той же стороне бумажки Лавр написал намного аккуратнее: «Бедолага. Приду, если никто больше не подхватил. Мне бриться нельзя, я без волос ещё страшнее. Сам ты пока не лысый?» Закончив с этим, перевернул листок. То, что капитан увидел на обороте, заставило его бледные щёки залиться краской. Алексей изобразил всё тех же чертей, но теперь в куда более компрометирующей позе. Тот, что с лопатой, стоял на четвереньках, а тот, что с вилами, его, по-другому и не считаешь, имел. И обнимал за талию своим большим… хвостом. Вдобавок к этому Лёша нарисовал между ними сердечко. Без подписи в характере Молчанова не обошлось: «Выходной в аду. Моя мечта. Лопату выбросить не разрешили». Воображение само дорисовало и так не сильно схематичному изображению остальные подробности. Жар со щёк скатился ниже к глотке, потом к груди и остановился только где-то в паху. Лаврентий тяжело сглотнул и снова глянул на офицеров. Половников уже допрашивал товарища не о самом факте свадьбы, а о личностных качествах будущего зятя. — А она говорила, что он не служил! Правда? Гробовой скинул карту, присмотрелся. — Правда. — Ишь! — Половников треснул кулаком по столу. — Хлюпик. Ну-ка раскинь, как он моё золотце-то защищать будет? Капитан выдохнул. Заняты. Оценив обстановку, Лавр снова схватился за карандаш и продолжил эротический рисунок. Его художества носили более простой характер, но как умел. Чёртики встали перед друг другом и переплели… хвостики. Больше Лаврентий позориться не стал. Обвел слово «мечта» в послании Алексея и подписал: «Моя тоже». Рядом зашуршал брезент, и в блиндаж вернулся хмурый, несущий пустой таз Кошкин. Лаврентий тут же спрятал записку в карман подальше. Как раз в тот момент, когда другие офицеры подняли головы. Возвращения Кошкина всех всполошило, а тот, кинув взгляд на стол с картами, лишь фыркнул. — Опять суевериями маетесь, товарищи? — проворчал он, возвращая таз на законное место под нарами. — Лучше бы сходили посты проверили. Половников посмотрел на стоящий неподалёку будильник. — Рано, Лёнь. — Зато досуг куда полезнее. За свое хобби вступился Гробовой. — А ты зря не веришь. Артём Саныч вон, узнал, что дочь замуж выходит. — Это ещё не точно, — поправил Половников. — Я как в отпуск поеду, на этого «зятька» ещё посмотрю. Не внушает гражданин доверия. Кошкин закатил глаза, усаживаясь на свою койку напротив Лавра. То ли со скуки, то ли желая воспользоваться авторитетом старшего, обратился: — Вы тоже верите в эту чепуху, Лаврентий Павлович? — Нет, — капитан приподнялся на локтях, делая вид, что ничего особенного не происходит. — И я бы не советовал пытаться предугадать исход операций и подобное. В таких вопросах стоит полагаться на тактику. Гробовой, положа руку на сердце, поспешил оправдаться: — Что вы! На смерть гадать нельзя, товарищ Снежинкин. А боевые задачи частично подходят под это определение. — Вот и хорошо, — устало потёр глаза Лавр. — В свободное время — развлекайтесь. Если это не вредит выполнению служебных обязанностей. Ответ по формуле «и нашим, и вашим», видимо, устроил все стороны конфликта. Кошкин, привыкший к происходящему в блиндаже цирку, пожал плечами и отвернулся к стене, захрапев чуть ли не сразу. Самоустранился от противоречий. А вот Лаврентий такого удовольствия был лишён. Половников и Гробовой на его беду заинтересовались вдруг подавшим голос капитаном. — Хотите, и вам погадаю, Лаврентий Павлович? «Боже, нет…» То был первый импульс. Но затем Лавр задумался. «Надо хотя бы попытаться наладить контакт. В характеристике политрук гадость напишет, мол, избегает общения с товарищами». — Если вас это успокоит, Андрей Викторович… С тяжёлым вздохом капитан уселся на свободную табуретку. Половников уважительно подвинулся, освобождая место подле окопного жреца. Снова зашуршали карты. Гробовой сосредоточенно спросил: — О чём хотите знать? — Понятия не имею, — пожал плечами Лаврентий. — О чём чаще всего спрашивают? — О будущем. — Тогда давайте о нём. Половников напряженно наблюдал за процессом, изредка повторяя, что всё это по-прежнему херня. Лавр молча соглашался с лейтенантом, но вслух прерывать гадателя не спешил. «Для характеристики, мать вашу… Всё для неё родимой». Конечно, он не верил, что замызганные картинки сдадут его с потрохами. В отличие от записки, которая предательски жгла карман. На стол упала первая карта. Гробовой подвинул её к капитану. — Пиковый король. Это вы. Половников рядом задумчиво поджал губы. — Подходит… — И что это значит? — поинтересовался Лавр. — Человек властный, — расшифровал Гробовой. — Со статусом и связями. Вы же из ГКО? — Ну да. Переглядываясь с нарисованным, седобородым старцем в короне, первое совпадение капитан отрицать не стал. В значениях он был не силён, а потому подумал, что лейтенант просто выдаёт желаемое за действительное. Из колоды достали следующую карту, изображающую рыжего усача с алебардой. — Червовый валет… — задумчиво протянул Гробовой. — Редко тут кому падает. У вас есть младший брат? И тут Лаврентий поднапрягся. — Только старшая сестра. — Хм, — гадатель сдвинул брови. — Что же там ещё он может значить… Сбросил ещё одну карту. Все пригляделись, как по команде. Червовый туз. — Это что ещё такое? — первым вклинился Половников. Голос Гробового был полон недоумения: — Пылкая любовь… — он поднял взгляд на стремительно бледнеющего, хотя куда уж хуже, капитана. — У вас есть женщина? Лавр быстро сориентировался. — Да есть там одна, — небрежно бросил он. — И что? — Боюсь, товарищ капитан, она вам не совсем верна… Усилий, чтобы сохранить каменное лицо, ему потребовалось много. — Что вы имеете в виду? Гробовой принялся объяснять значение, как понял. Получалось так: «пиковому королю» Лаврентию его только что выдуманная женщина с пылкой любовью изменяет с каким-то «червовым валетом» в столице, пока сам капитан сидит под пулями. «Поразительно, блять…» Только гадатель не учел, что никакой «дамы» в пылкой любви между «королем» и «валетом» не фигурирует априори. Но об этом ему знать, конечно, было не обязательно. Играя оскорбленного рогоносца, Лаврентий процедил сквозь зубы: — Шельма… Половников сочувственно похлопал его по плечу. — Всё бывает, Лаврентий Павлович. Бабы — они ж такие… Надеюсь, вы расписаться не успели? Капитан прикрыл лицо ладонью, сгорбившись. Артист погорелого театра. — Собирались… На самом деле он был готов сдохнуть одновременно от страха и от смеха. Лёша точно надорвёт живот, когда услышит. А Гробовой, тем временем, издав сочувственный вздох, пробормотал: — Давайте посмотрим, что будет дальше… На стол упал ещё один туз. Пиковый. — Плохие новости, — пояснил лейтенант. — И с чем связаны? Закончили расклад всё те же пики. На сей раз девятка. Лицо Гробового вытянулось. За столом вновь повисло молчание. Лаврентию стало не до шуток. — Что там? — Всё очень плохо, — гадатель не стал томить. — Смерть, ранение, траур. Самые худшие карты. Половников вдруг пихнул товарища в плечо. — Не каркай! — Да я ж… Новый спор в зародыше прервал стук по брёвнам снаружи. Замерший в ступоре Лаврентий даже не сразу обратил на него внимание. «Просто бред. Надругательство над здравым смыслом». — Товарищи офицеры, разрешите? Все уставились на Лавра, как на старшего по званию. Тот кивнул сам себе, будто бы подтверждая проскочившую мысль, а не давая разрешение. — Входи. Сквозь брезент проснулась бритая голова незнакомого ему солдата из другого взвода. — Товарищ майор всех офицеров собирает на совещание. Гробовой и Половников переглянулись. На нарах зашевелился Кошкин. Лаврентий снова кивнул. — Поняли. Свободен. И, получив дозволение, солдатик быстро удалился, ещё раз пошуршав. Скрипнули нары Кошкина. — Поторопимся, — прозевал он. — Коромысло орать больно любит. — Знаем, — подтвердил Половников, поднимаясь. Все встали. Лаврентию это удалось только слегка пошатываясь. Бред бредом, но иррациональное зерно сомнения гадатель в нем посадил. Уже на выходе Горбатый тихо шепнул ему на ухо: — Вы так серьёзно не относитесь, Лаврентий Павлович, — натянуто улыбнулся он. — Это ж суеверие, сами понимаете. Игра. Может, и невеста вам не изменяет. — Может, — ответил капитан на автомате. — Не берите в голову. Правда же игра. Всё смешалось в тот вечер на высоте «Запад». Дерьмо, вши, «короли» с «вальтами» да черти. О таком майору Коромысло не доложишь. И не надо. У него самого, наверняка, найдутся новости поинтереснее.