Опала

Развитое воображение — одновременно и дар и проклятие. Оно может как свести с ума обладателя, если у него изначально была склонность к шизотипическим расстройствам, так и помочь сохранить рассудок в экстремальных условиях. У Алексея Молчанова, если верить заключению медкомиссии в военкомате, никаких предрасположенностей к психическим заболеваниям не имелось. Так что мозг выступал ему в качестве доброго товарища, а не палача. Хотя… Это уж как посмотреть. Сны эротического характера ему снились часто. Чаще, чем кошмары о войне. А что делать? Прирождённый ловелас Молчанов в силу разных обстоятельств большую часть своей жизни был вынужден тайком спускать напряжение в кулак, находясь в закрытых мужских коллективах, где гомосексуализм, к его большому сожалению, не цвел и не пах. Но то лирика, сейчас не об этом. Героями фантазий Алексея выступали совершенно разные люди, благо позволяла его «дурость», как он именовал свою девиацию сам, или «дефект», как называл это Лавр. Симпатичные солдатики из ближайшего окружения, модели с приличными буферами с обложек запрещенных журналов, медички из госпиталей, расфуфыренные, педиковатые актеры с афиш городских театров. Иногда его сны посещала Олесенька — грустная и ищущая утешения в его крепких объятиях. Но в последние полгода самым частым обитателем Алёшкиных влажных снов был, конечно, Лаврентий Павлович. Снился Лавр ему и так, и сяк, и эдак. То старшина имел капитана, то он — его. Большая ли разница? Ничуть. Так уж у них повелось. Кто первый встал, того и тапки. Или у кого первый… Короче, не суть. Происходило это в совершенно разных локациях. В той самой каморке, в землянке, тёмной ночью под звёздами. Больше всего Алексею запомнился сон, где воображение перенесло их к нему домой, в избу. Молчанов Лаврентия у печки зажал и прям там показал, кто в деревенском доме хозяин. А потом свою зазнобу повёл на сеновал и там провернул то же самое. Всё по традициям. В ту ночь он завалился спать без задних ног после очередного тяжёлого дня. Даже сил с тоской повздыхать о Лавре не осталось. Внешнее сознание отключилось, а подсознание начало в привычной манере обрабатывать произошедшие события. Снилась Лёше не тюрьма, не окоп, не блатхата и даже не деревня. Молчанов обнаружил себя в незнакомом, но в то же время кажущимся родным, месте. Огляделся. Вокруг руины, красный дым и бесконечная война. Воздух пропах злобой. Тут-то Алексей и сообразил: попал в ад. Как в анекдоте, честное слово. Потрогал голову, а там — рога. Обернулся и увидел позади хвост, стоящий трубой. Чертом стал. Ну, хоть в котле варить не будут. Запах вокруг вдруг изменился. Злоба и отчаяние из него никуда не делись, но добавилось что-то другое. В нос ударило нечто знакомое, но неопределимое. Вязкое такое, как сладкий пчелиный мёд. Алексей принюхался. Приятно. И тут его кто-то пнул в спину. Молчанов упал на колени, хотя в жизни он бы никогда так ни перед кем не сделал. Кроме одного человека. Снова глянул через плечо. А вот и он. Лаврентий Павлович явился ему в образе эталонного беса. В военной форме, но не той, в которой по пустыне ходит. Парадная. Чёрный китель с золотыми петлицами, сапоги по колено надраены, аж блестят, погоны все плечи занимают. На голове прямо из фуражки торчали не просто рога, а рожищи. Хвост чуть ли не метр, и извивается, будто змея. К Алексею тянется. Потискать, что ли? И правда. Заостренный хвост капитана погладил Молчанова по спине, заставив того прогнуться. Алексей оскалился во все зубы. Хотя Лаврентий ничего не спрашивал, он томно прошептал: — Да, капитан… Тело наполнила потребность подчиниться. Она была резкой и острой, как внезапная боль от попавшего под ребро пера. Если не заткнуть дыру сейчас же — сдохнешь. Молчанов выставил руки вперёд и оказался в положении раком, как на собственном похабном рисунке. Только лопату всё-таки отложить разрешили. Благодать. Шершавый пол преисподней оцарапал ладони, жар бурлящих котлов окутал тело, с которого так вовремя слезла промокшая от пота форма. Алексей остался перед ним полностью обнаженным. Но вместо того, чтобы стыдиться, он выгнулся ещё сильнее и приглашающе поднял хвост. Как последняя блядь, или игривая кошечка, если угодно, вильнул задом. Лаврентий Павлович за спиной встал на одно колено. Над ухом раздался его стальной голос, полный презрения. — Хочешь? Ответ был очевиден. Оскал по морде Молчанова разлился пуще прежнего. — Да. Костлявые пальцы Лаврентия-беса обхватили его подбородок. Молчанов приоткрыл рот, выпячивая язык. — Тогда попроси. В такие моменты про свою пацанскую гордость Алексей имел привычку тут же забывать. Совершенно ненужная вещь. Он прижался к паху капитана ближе, чувствуя нескромные очертания его стояка, и взвыл, будто голодная собака перед костью. — Выебите меня, Лаврентий Павлович! Пожалуйста, умоляю. Я буду служить вам так, как вы захотите. В адском гуле раздался шлепок. Капитан-бес ударил Алексея хвостом по обнаженной коже, заставляя громко, отчаянно вскрикнуть. — Какая же ты похотливая сука… Звякнула бляшка армейского ремня. Адский огонь, что безжалостно сжирал нутро Молчанова, распалился сильнее. До невыносимого. — Твоя сука… — просипел Алексей без тени смущения. — Еби меня, капитан. Умоляю… Мольбы превратились в вопль, когда Лавр вошёл в него одним резким движением. Не как наяву, выжидая, чтобы всё поместилось, а без подготовки и капли вазелина. Боль пронзила Алексея, проникнув в каждую мышцу и обернувшись раскалённой лавой в венах вместо крови. Хвост бессмысленно заметался, хлопая по ногам. Пальцы Лавра оставили его волосы, но тут же нашли место намного лучше. Капитан обхватил чёртовы рога и потянул за них так, что у Молчанова едва не сломалась шея. Первое движение, первый резкий, проникающий под кожу звук — вульгарное, влажное хлюпанье, смешанное со шлепком бёдер о бёдра, и Алексей забыл о боли. Нет, она никуда не делась. Лишь трансформировалась в бурлящее, необъяснимое наслаждение. Словно он слился с самим Дьяволом. Бог так трахаться не умеет. Лавр драл его безжалостно, будто с каждым толчком хотел выбить из Молчанова всю дурь. Быстро, жестоко, не давая ни секунды на передышку. О ней и не просили. Алексей с не меньшей инициативой сам насаживался на длинный член капитана и орал, как полоумная тварь. Гул в аду затих. По раскрасневшимся щекам градом покатились солёные слёзы. — Да, блять, Лавр! Ещё! — он задыхался между словами. — Пожалуйста, капитан! Не останавливайся! — Заткнись. Но Молчанов не заткнулся и продолжил что-то бормотать о том, как ему хорошо, когда капитан с ним так обращается. Стоны перешли в жалобные всхлипы. Алексей отдавался своему демоническому повелителю без остатка. Собственный член, вытянувшийся и налитый кровью, болезненно пульсировал без чёткого ритма. Но коснуться себя не виделось чем-то нужным. Лавр заполнял его до предела. Каждый вздох, каждую слезу, каждую каплю пота капитан присвоил себе. Вдруг снова боль, но на сей раз непривычная. Не кочерга и не дубинка. Тем более не кулаки. Капитан, продолжая трахать и удерживать за рога, ударил его хвостом. На загорелой коже выступила алая полоса. Затем еще одна. И еще, и еще, и еще, пока тело с татуировками не превратилось в израненный холст. Глаза Молчанова закатились от удовольствия. — Ещё… — прохрипел Алексей, глубже прогибаясь. — Сильнее, капитан. Я заслужил. — Конечно. Снова удар, затем ещё один. Лавр порол мускулистое тело хвостом, оставляя все больше полос, а Алексей благодарно взвизгивал, подмахивая бёдрами. Речь не шла о физическом удовольствии — его попросту не было. Молчанов сходил с ума от возможности принадлежать ему. Встать на позицию любимой вещи. Пальцы с синими наколками безвольно царапали жёсткий пол, стираясь до крови. По ногам тоже что-то потекло. Сперма? Кровь? Совершенно не важно. Лишь бы наказание никогда не заканчивалось. Алексей в жизни сделал много ужасных вещей. Предавал, лгал, воровал и убивал без зазрения совести. Если ад всё-таки есть — он был уверен, что туда попадёт. А как же иначе? Лёша не умеет и не хочет каяться. Он желает только гореть в вечном огне и поддаваться своему самому сладкому греху в лице Лаврентия Павловича. Вдруг его пылающую спину накрыло что-то холодное. Это Лавр прижался к Молчанову своей тощей грудью и обнял. Толчки стали плавнее, вернее. Хвост прекратил пороть. Обвил талию, будто присваивая. — Я люблю тебя. Слова, сказанные в реальности уверенным заявлением, во сне вылились в мягкий шёпот над ухом. Алексей прикрыл глаза, позволив им растечься по венам. Люблю? Странно. Разве можно любить кого-то вроде него? — Я тебя тоже. А аду над ответом можно не думать, а сказать как есть. Какая разница? Всё равно сдохли. Настроение неожиданно переменилось. Алексея накрыла волна не наслаждения, а того, что он имел в жизни очень редко — свободы. Запах ада остался таким же вязким, но дышать полной грудью стало легче. Словно вышел в пустое поле по весне. Он развернулся, Лаврентий покорно отпрянул, выходя из него. Взгляд капитана стал другим. Глубже и живее. Алексею понравилось видеть его таким, захотелось ещё. Молчанов бросился на Лавра и не встретил сопротивления. Упав на спину, капитан притянул его к себе, заставляя нависнуть. Парадная форма тоже исчезла, обнажились выпирающие рёбра и бледная, почти сияющая в адском мареве перламутровая кожа. Снова смертельно необходимый порыв, но не подчиниться, а слиться с этим одновременно карающим и хрупким, прекрасным существом воедино. Он не оттолкнет. Никогда. Наоборот, притянет к себе ближе и не отпустит, даже если Алексей сам захочет уйти. Страшно ли это? В какой-то степени. Но бежать Молчанову всё равно некуда. Чего-то глубже, чем дно преисподней, просто не существует. Он вошёл в Лавра медленно, попутно склонясь к ключице. Алексей припал губами к явным очертанием кости и с облегчением выдохнул. Длинные пальцы прошлись по его позвоночнику. В ледяных глазах капитана он не видел пустоты. Там зияла глубокая, тянущая в неизвестность, бездна. — Ты не откажешься от нашей связи? — Лавр повторил вопрос, сказанный в реальности. Тогда Алексей сказал: «Пошёл нахуй». Но то было при жизни, когда грудь со злым котом ещё вздымалась. — Никогда. Перед лицом вечности имеет значение только правда. Даже не правда, а истина. И если она может быть сказанной только обреченным на вечные муки — пусть так. Плоти не стало. Остались только две гнилые души, соединенные друг с другом. Лёше снова не удалось взять Лавра. У него получилось только отдать всё, что у него есть. Неспешные движения, прикосновения губ, руки, удерживающие худые бёдра на месте. Капитан в ответ мягко целовал его щёки и плечи. И слишком громко в унисон бились больше не живые сердца. Может, им и правда лучше умереть вместе счастливыми, чем жить порознь в горе? Совершив подвиг, получив медальку посмертно и с гордо реющими флагами на могилах. Только кладбища будут разные. И памятники. У Лёши — плохо сколоченный крест на погосте без фотографии. Повесят табличку с именем, да и всё на этом. А у Лавра… Ему поставят большую плиту, выбьют огромный шнобель на сером граните и напишут: «Помним, любим, скорбим». И плевать. Пункт назначения у всех единый. Алексей склонился к кудрявым, чёрным как небо в самую тёмную ночь, волосам Лаврентия. — Я умру за тебя. И умру с тобой. Тихий стон капитана согрел бесовское сердце. Но ответ, прорвавшийся сквозь него, был неожиданным. — Лучше живи. Больше Алексей ничего не слышал. Только почувствовал, как позади них что-то шевелится. Хвостики. Два хвоста обреченных чертей переплелись между собой, повторяя контуры их тел. Адское пламя погасло.

***

И приснится же такое, ёб твою мать! Попу в церкви расскажешь — прихуеет конкретно да воды святой целый литр выльет. Хотя сейчас ни попов нет, ни церквей… Ай, ладно. Алексей все равно не стал бы о таком никому рассказывать. Только Лавру, чтобы посмотреть, как его трупачья рожа то краснеет, то бледнеет. Пузо бы надорвал со смеху, это точно. Утро следующего дня принесло ему не только холодный пот на спине и мокрые трусы, но и новые проблемы. Жрать не всем его мальчишкам дали, пришлось идти ругаться с поваром. Поорал — выдали. Гнида в засаленном фартуке пытался отбрехаться, мол, «обсчитался», но Лёха не пальцем деланный. Знает он таких счетоводов. И ясное дело — ворует, но остаётся вопрос. Кому, сука, барыжит? Что-то не верится, что офицеры так хотят лишний литр солдатской каши. Стучать, конечно, не по понятиям, но… Да похуй, серьёзно. Зря, что ли, Молчанов отрицаловские звёздочки бил? И повод пойти к Лаврентию Палычу так удачно появился. «После завтрака схожу, — решил Алексей. — Жрать-то тоже хочется». Действительно, дело не сиюминутной важности. Убедившись, что все получили законную порцию нехитрой баланды, старшина уселся со своими подопечными в землянке. Застучали ложки по алюминиевым мискам, повисла спокойная тишина. Но Алексей не придерживался правила «Когда я ем — я глух и нем». Язык у него чесался круглосуточно. Жертвой скуки старшины по обыкновению стал несчастный рядовой Твардовский. — А что кислый какой, Роман Антонович? — спросил Алексей у сидящего на мешке парня. — Али яства недостаточно вкусные вашему высочеству подали? Рома ответил ему тяжёлым вздохом, меся в миске нечто похожее то ли на глину, то ли на отходы человеческой жизнедеятельности. — Я в восторге, товарищ старшина. Мои комплименты повару. — И пиздюли, — вмешался тоже не славившийся обилием костей в языке Марат. — И пиздюли… — обречённо подтвердил Ромашка. Алексей лишь хмыкнул, а парни вокруг начали делиться своими возмущениями по поводу процветающей круговой поруки в армии. Плохая тема вышла. Убивает боевой дух. — Ну тихо, тихо, распизделись! — одернул товарищей Молчанов. — Как бабки на базаре, чесслово. Замполит услышит, чё делать будете? Мы с Лаврентием Палычем одни ваши жопы не отмажем. — А он, кстати, когда явится? — неожиданно поинтересовался Червяков. Устал, видно, с несмышлёнышами возиться. Алексей пожал плечами, зачёрпывая ложку каши. Ну, или выкапывая. Баланда прилипла к алюминию намертво. — Обещался — значит, придёт. Когда — чёрт его знает. «Ха-ха, чёрт», — заулыбался старшина мысленно. Тему сменить он не успел. Заговорил обычно молчаливый Рафик. Товарищ Марата по роте «Тамир» почти заботливо щёлкнул Ромашку по блестящей лысине, откладывая тарелку. — Больше не ноешь? — своим от природы медвежьим голосом проревел он. Твардовский насупился. С подобным выражением лица он и сам чем-то отдаленно напоминал вошь. — Нет. — Ну и правильно, — поддержал беседу Алексей, отыгрывая свое амплуа затычки в каждой бочке. — Бабы лысых любят. Верно говорю, Яш? Упомянутый сержант Онищенко поднял свою очень давно бритую голову. Не оценив отсылку, фыркнул. — Ты где баб-то тут искать собрался? — Как где? — Молчанов всплеснул руками, ставя миску на колени. — В санчасти! Тёть Маруся — женщина в самом соку. Ромашка инстинктивно поморщился. — Ей же лет шестьдесят… — Так, во-первых, не шестьдесят, а сорок, — старшина начал загибать пальцы. — Во-вторых, на безрыбье — и рак рыба. В-третьих, будешь себя так вести — и она тебе не даст. Заржали. Правильно. Разрядили обстановку, большое спасибо Марии Ивановне. Маратка даже подначил Червякова, мол, «Не подкатишь, Кость?». Ему она подходила лучше всех по возрасту, но сержант гордо заявил: хранит верность супруге. Тоже правильно. Семейные ценности, хули. Но делу время, а потехе час. Миски собрали, вымыли, трапезу окончили. В качестве утешения Лёха даже сунул Роману ещё одну сигаретку в нечищеные зубы и с чистой совестью направился к офицерскому блиндажу, чтоб «доложить, куда следует» о подозрительных махинациях повара. По-хорошему надо было бы пойти к ротному прапорщику, но Молчанов знал: дохлый номер. Где гарантия, что он не в доле? То-то же. К удивлению Алексея, в нужном месте Лаврентия не оказалось. У сортира тоже и ни на одном посту. Один из солдатиков из другого взвода подсказал: офицеры до сих пор у ротного. Как так? Что им этот Коромысло с самой ночи там рассказывает? Нехороший знак. Можно сказать, зловещий.

***

Лаврентий Павлович в тот день ему встретился только к обеду. Прозрачный, весь потный, сна ни в одном глазу. Нервно поправляя воротничок, он зашёл в землянку «Дарбаза», как на плаху, сгорбившись в три погибели (не столько от эмоций, сколько из-за роста). Все сразу повскакивали, вытянулись. Молчанов первее всех. — Здравия желаем, товарищ капитан! — Вольно, — буркнул Лаврентий. — Старшина и сержанты, остаться. Все остальные — на выход. В один голос раздалось: — Так точно! Стало ясно — что-то будет. И что-то очень нехорошее. Лавр мельком взглянул на Молчанова и махнул рукой. — Ящик мне какой-нибудь принеси. О записочках, чертях и поваре больше речи не шло. Алексей быстро сообразил капитану ящик, на который тут же была положена исписанная незнакомым почерком карта. Марат, Червяк, Яша и Алексей с Лаврентием собрались вокруг. Сержанты вгляделись. — Плантация, — инстинктивно поясняя содержание букв, шепнул старшине на ухо Марат. — С табаком. Алексей кивнул. — Нам предстоит серьёзная операция, — включился Лаврентий, одним взглядом пресекая разговорчики. — Попрошу вашего полного внимания, товарищи. И капитан принялся долго и во всех подробностях объяснять гениальный, с позволения сказать, план ротного. Сверху из штаба, мол, поступила малява: между кустов с табачком бродят не обмотанные в свои тряпки духи, а сами солдаты Альянса, которые за последний месяц стали чуть ли не местной пугалкой. Оружие у них не трофейное, а своё, навороченное. Воюют там не идеологически настроенные деды да мальчишки, а профессионалы. И надо бы их оттуда погнать, забрать новомодные пукалки, и пленных взять по возможности, чтоб рассказали, что и как. Почему план ротного никому не понравился? Открытая местность. Пара фермерских домиков, водонапорная башня и ещё три сарая. Всё остальное — кусты. Соваться туда было заведомым самоубийством. — Приказ из штаба, — повторил Лаврентий в заключение, подавляя любое инакомыслие. — Наша роль — устроить диверсию. Тут повнимательнее. Своим костлявым пальцем худощавый вестник смерти в погонах принялся тыкать в линии, выведенные кем-то дохера умным на карте. Алексей искоса глянул на Марата. По лицу Ахмадулина было ясно абсолютно всё. «Снова на убой идёшь, Маратка. И мы вместе с тобой». Никому из присутствующих, наверняка включая Лаврентия, было не впервой выполнять подобный приказ самоуничтожительной направленности. Вопроса «Почему мы это делаем?» не стояло. Актуальность имело лишь скупое: «Как мы оттуда выберемся?» и «В каких количествах сложим головы?». Следующей на стол Лавр положил более подробную карту, где на серой местности угадывался уже его личный, аккуратный, но чуть скачущий почерк. — План диверсии, — пояснил он. Ну тут уже было все в лучших традициях Лаврентия Павловича. По-крысиному, быстро, подло. Как он умеет. Какую-то толику облегчения на хмурые лица это принесло. Капитан уже доказал, что в его способностях диверсанта сомневаться не стоит. — Вопросы? — по окончанию объяснения спросил он. Алексей оглядел товарищей. Вопросы, конечно, были, но их никто не задавал. Все молчали. — Никак нет, товарищ капитан. — Хорошо, — кивнул Лавр. — Все на выход, начинайте подготовку. Товарищ Молчанов, останьтесь. Во всеобщей собранности никому дела до последнего требования не осталось. Да и что с того? Начальство совещаться хочет — пусть. Когда сержанты наконец выползли из землянки, Лавр сбросил с себя маску принципиального командира и помрачнел пуще прежнего. Алексей посмотрел на него, сложив руки за спиной. Никакого рогатого беса в парадной форме. Только очень уставший, на грани болезненности мужчина. — Что думаешь? — тихо спросил капитан. Молчанов пожал плечами. — Думаю, ты сделал всё, что мог. — Верно. Он рвано выдохнул, снова хватаясь за бедный воротничок. В этом жесте Алексей не разглядел страха. Только какое-то сокрушение. — Приказ Главнокомандующего, — усмехнулся Лаврентий со злой иронией, хотя его о таких подробностях не спрашивали. — Хочет показать настоящему противнику, цитирую, «кузькину мать». Какая же ёбань… В ответ Алексей издал не менее злобный, горький смешок. — Когда ты сказал, что приказ «сверху», я не думал, что настолько сверху. — Как есть, — буркнул капитан, сворачивая карту. — Мы ближе всех к ним и плюс-минус сходимся по численности. Кого-то другого гнать сюда дорого и долго. К Международному Женскому Дню хотят сообщить. Молчанов приподнял брови. — Что за повод такой странный? — Я ебу? Ни добавить, ни убавить. Лёша шагнул к Лавру ближе и обхватил впалые щёки тёплыми ладонями. Капитан покорно склонил голову, утыкаясь лбом в его лоб. — Зайдет кто-нибудь… — вздохнул Лаврентий. Алексею было не до вульгарных ухмылок и игривых замечаний. Молчанов коротко кивнул, вглядываясь в ледяные глаза. — Тогда быстро. Опалив бледную кожу горячим дыханием, он подался вперёд, захватывая губы Лавра в поцелуй. Желания терзать и напрашиваться не было. Алексей почувствовал лишь острую потребность приласкать его. Стать крепким плечом и опорой. Уж это он может. Не подведёт. Лаврентий мягко промычал в его рот и обнял всем телом, едва ли не падая. Ладони капитана легли на широкую спину, прижав к себе. Поцелуй вышел медленным и вязким. Единственное утешение в кромешном аду. Алексей вцепился пальцами в его волосы, чтоб уж совсем не размякнуть. «Горе луковое. Моё горе». Лавр отстранился первым, но не нашёл в себе сил отступить окончательно. Он уронил голову на плечо Молчанова и снова вздохнул, уткнувшись горбатым носом в погоны. — Тебе самому не тяжело? Алексей поначалу не понял вопроса. Держать его, в смысле? Да нет. Он же худенький, даже ста килограмм нет. Но когда дошло, Молчанов лишь хмыкнул и обнял капитана в ответ, похлопав по спине. — Тяжело, не тяжело… Я ж мужик, Лаврентий Палыч. Терпим, — крадя ещё один момент у темноты землянки, он прижался губами к его виску. — Кобыла не жалуется, когда на ней поле пашут. Изо рта капитана вырвался невеселый смешок, приглушенный жесткой тканью формы. — То чёрт, то кобыла… Ты, Алёш, себя человеком вообще считаешь? И снова праздные размышления Лаврентия ввели Молчанова в ступор. Человек ли он? Конечно. Руки, ноги, голова есть. Хвост пока не вырос. Чем не человек? — По обстоятельствам, — отшутился Алексей. — Иногда и зверем побыть надо. А что? — Да ничего. Я понял. Что он там понял — хер его пойми. Вдруг остатки мышц Лаврентия под тканью одежды напряглись. Капитан вцепился в Алексея, словно безумец, и сжал в тощих руках. Молчанов крякнул от неожиданности. Над ухом раздался взбудораженный шёпот. — Если со мной что-то случится… — Не начинай, — Алексей пытался одёрнуть его, но сопротивление не возымело успеха. — Просто слушай, — Лаврентий вновь вцепился руками в широкие плечи, ледяные глаза загорелись отчаянием. — Если со мной что-то случится — свяжешься с Лаурой. Она возьмет телефон из моей квартиры и первое время будет забирать почту. Внезапное упоминание сестры Лавра заставило Молчанова, самое мягкое, растеряться. — А она… э-э-эм… — В курсе. Обо мне в целом, — он неопределенно махнул рукой, имея в виду свою жизненную ситуацию. — И о тебе в общих чертах. Услышал? — Ты рассказал своей сестре, что у тебя есть мужик?! — Я рассказал своей сестре, что у меня есть ты. Для Алексея это было чем-то немыслимым. Какая-то важная майорша сейчас сидит в Крепости и знает, что он с её братом… ну, эти. И она, как уверяет Лавр, возьмёт телефонную трубку, если Молчанов ей позвонит. Зачем? Сказать, где могила? Зная капитана, можно было с уверенностью предположить, что да. Именно для этого. — Ты… Ты невозможный придурок, — прошипел Молчанов сквозь зубы, перехватывая запястье Лаврентия. — Нет, — капитан ловко вывернулся и первым взял его за руку, сжимая ладонь. — Просто заранее об этом подумал. Если с тобой что-то случится, я в любом случае тебя найду. А ты меня — нет. — Рано нас хоронишь, не кажется? Лавр мотнул головой и прижал к губам костяшки его пальцев. — Может быть. Буду очень рад ошибиться. В этом жесте поцелуя ладони Алексей нашёл что-то барское, очередную господскую блажь. Невдомёк ему было, что Лаврентий Павлович клялся ему в вечной верности — в аду и на земле. Но Молчанов не посмел одёрнуть руку. Пусть бледные губы влюбленного, обреченного капитана целуют пальцы разбойника с расплывшимся, синим черепом. Если ему так проще. Кто такой Лёша, чтобы отказывать?