Опала

Верна пахнет портвейном. Переулки, окраины и заводские общежития — народными «тремя семерочками», которые вовсе не портвейн, а просто противное винище. Высокие кабинеты, рестораны, квартиры в домах на Белой Набережной — нормальным. Тем, что возят важным людям из-за рубежа. Отец наливает три рюмки, всем полные. Как бы знак того, что любит их одинаково, но Лавр знает: наглая ложь. Хотя в его возрасте уже как-то глупо думать о недостатке родительской любви. Но как есть. Будучи подростком, не нашлось времени пережить этот этап. Обстоятельства. Всесильные и непреодолимые. Квартира Павла Харитоновича, а она именно его, ведь Нелли Вахтанговна давно сослана на свою любимую дачу, не блещет излишествами. Тут всё для дела. Спальни съехавших детей переделаны под библиотеку для редких книг и бильярдную для приёма дорогих гостей. В кабинете всё разложено по полочкам. Ни цветочка, ни лишней картины, ни вычурной статуэтки. В зрелом номенклатурщике до сих пор живёт душа юного пролетария с присущим ей аскетизмом. Жена — единственная блажь, которую он себе однажды позволил. Дети — самое дорогое его наследство. Лавр не верит, что отец вызвал их с сестрой к себе просто так. Знает же, что у младших Снежинкиных «горят» собственные проекты в Пригорье. Лаура тоже это прекрасно понимает. Оба собраны, как перед боем. Кажется, вот-вот из-за отцовского шкафа выскочит еще один «немой». — Что-то случилось, пап? — спрашивает Лаура, складывая ногу на ногу в удобном кресле. Лаврентий всё смотрит на полную рюмку. Павел Харитонович будто бы специально не спешит. — Выпьем сначала, — наконец кашляет в кулак Снежинкин-старший. — Давно не виделись, дети мои. За встречу. На самом деле близнецы не особо чтят алкоголь. В юности нажрались солдатского пойла столько, что теперь лезет только по праздникам. Но раз папа сказал — значит, надо. Чокаются. Хороший портвейн противно обжигает пересохшее горло. — Мне к Калинину ехать надо, — поморщившись, бормочет Лавр. Рюмки с возмущенным звоном ставятся на стол. — Больше не надо, — заявляет отец. — Ваш проект под Галинском приостанавливается. Будет ещё экспертиза, но я уверен, что закроют. Близнецы переглядываются в поисках обоюдного возмущения друг у друга в глазах. Столько проторчали чёрт знает где, чтобы… Чтобы что? Одной подписью в кабинете повыше отцовского всю их деятельность моментально свернули. Лаврентий молча стискивает подлокотники костлявыми пальцами, а Лаура за закрытыми дверями позволяет себе съязвить: — Это ещё почему? Стране химическая взрывчатка больше не нужна? — Верно. Не нужна, — Павел Харитонович складывает руки перед собой, поддаваясь ближе. И так поджарое лицо, кажется, усыхает ещё сильнее. — Прошлый век, Ларочка. Слышала, что Альянс недавно устроил в Нагаре? Лаврентий быстро соображает. Слышали, конечно. Как о таком не слышать? Бесконечная война непонятно с кем на далёком, восточном архипелаге, будто неизлечимая язва, проела все первые полосы отечественных СМИ. — Стёрли с лица земли целый город одной бомбой, — сухо констатирует Лавр. — Поразительная технология. — Уже два, — поправляет Павел Харитонович. — Мисиры и Ханаки больше не существует на карте. Видели их тени? Плавно урчат колёсики ящика стола, и на лакированной поверхности оказываются фотографии, сделанные на цветной фотоаппарат. От этого мало толку, если честно. Близнецы тянутся посмотреть и сталкиваются глазами со сплошной серостью. Руины городских высоток, выжженные поля, остатки деревянных, рыбацких домиков. На первый взгляд — типичная скука войны, но если приглядеться, становятся заметны они. Чёрные тени, будто тянущие руки к фотографу. Прицел камеры уловил леденящие душу силуэты призраков. Лаура приподнимает свои выщипанные брови. Удивлена, но не шокирована. — Это люди. Сомнений нет. Лавр приглядывается к тёмной фигуре маленькой девочки в платьице на ступеньках. Рядом ещё что-то отпечаталось. Вероятно, плюшевая игрушка. — Да, — отец убирает фотографии обратно в стол. — Вернее, то, что от них осталось. Вот какой силы была взрывная волна. Вместо ужаса в голове Лаврентия начинают крутиться шестерёнки. Как такое возможно? Испепелить человека, не оставив даже костей… Одна лишь тень. — Световое излучение? Он спрашивает, будто пытается угадать ответ на экзамене. Павел Харитонович неожиданно одобрительно кивает. Лаура тянется закурить. Ей можно. — Таковы последствия разрыва ядерного снаряда, — спокойно произносит отец, снова сцепив пальцы на столе. — У Альянса есть это оружие. У нас — нет. Теперь понятно, почему я вас вызвал? В пояснениях они не нуждаются. Лаврентий подпирает голову рукой, пытаясь осознать масштаб предстоящей работы, а Лаура стряхивает пепел в отцовскую пепельницу. — Что сказал Главнокомандующий? Её вопрос встречается поджиманием губ. Павел Харитонович не воодушевлен. — Любой ценой и в кратчайшие сроки. Всё как всегда. Сестра выдыхает из тонких губ, подведённых бордовой помадой, маленькую струйку дыма. — У нас нет таких спецов. — И оборудования, — добавляет Лаврентий. — Очевидный долгострой. Мы даже не знаем, на каких заводах подобное можно произвести. — Придётся узнать, — пожимает плечами генерал-полковник. — Что вы перепугались, как дети малые? Сформируют специальный отдел в Комитете, с разведывательным и техническим отделениями. Никто на произвол судьбы вас не бросит. Ни в кого из присутствующих эти слова надежды не вселяют, даже сам Павел Харитонович в них не верит. Всё по традициям. Сделайте то, не знаю что; так, не знаю как; тогда, не знаю когда. И получите вдобавок новый повод для разборок в Комитете. Вот это Лаврентию не нравится больше всего. — Ты курируешь? — Частично, — признается Павел Харитонович. — На мне техническая часть. На Малиновском — разведка. Лаура тушит почти на половину целую сигарету об пепельницу. Окурок ломается от нажима её тонких пальцев. — Ещё чего не хватало… Он чуть не сорвал нашу работу в Щёлковске. — Попытается сорвать и эту, — отец не спешит успокаивать. — Будьте готовы. Проект даст нашей семье шанс войти в историю, если добьёмся успеха. Провалимся — расстреляют всех. Расположение товарища Главного Секретаря сейчас напрямую зависит от этого. Лавр устало трёт пальцами лоб. История, мать вашу… Себя бы он предпочел из неё стереть вовсе. — Кодовое название? Хочется хотя бы знать, из-за чего сдохнешь. Павел Харитонович отвечает коротко: — «Щит». После недолгих обсуждений вводной части проекта, отец отсылает близнецов отдыхать — они ведь только с самолёта. По сверкающим чистотой ступеням дома своего детства Лавр с Лаурой спускаются не спеша, опустив горбатые носы в пол. Противно пищит домофон. Приспустив очки, на них смотрит сморщенная консьержка. Только ступив на почищенное крыльцо, Лавр закуривает. Дым поднимается в вечно серое столичное небо. — Что думаешь? — спрашивает Лаврентий, бесцельно скользя взглядом по фасадам высоток. Лаура бессознательно тянется поправить ему воротник на пальто, как маленькому. Весенний тёплый ветер играет с её чёрными, уложенными волосами. — Думаю, что стоит обсудить это в машине. У тебя прослушки нет? — Нет. С утра выкинул. — А у меня — есть. Пошли в твою. Перекуривают ещё раз, дышат свежим, отравленным воздухом. А потом идут к чёрной «Ласточке» Лавра. Лаура стучит каблучками новеньких, дефицитных сапог и, стряхнув груз мокрого снега, садится на пассажирское. Лаврентий усаживается на водительское и, чтобы успокоить дрожь в руках, хватается за обивку руля тонкими пальцами. Точно ли нет прослушки? Нет, сам же всё выкинул. — Ну так что? Вместо ответа на его вопрос Лаура всматривается в зеркало заднего вида. Проверяет макияж. — Семечкина позавчера расстреляли. Слышал? — Слышал. Ну и? — Знаешь повод? Лаврентий пожимает плечами. Одним больше, одним меньше. Товарищ вождь ищет предателей. И с поразительным успехом их находит. — Просвети. Лаура резко поворачивает голову в его сторону. Напряжена, аж ресницы замерли. — Он за канал был ответственный. — Который зэки строили? — Да. Не успели в срок — за ним пришли. Диалог выходит короткий, жёсткий, не совсем связный. Лавр тяжело вздыхает. Пальцы на руле сжимаются сильнее. — Ты накручиваешь, — он зачем-то врёт сам себе, хотя знает, что правда. — Нисколько, — сестра вновь отворачивается. Её ледяные глаза бесцельно рассматривают родимый дом. — Предупреждаю о рисках. Папа нас пугать не хочет, но я вижу, что сам боится. А ты любишь делать всё по-своему. Разве может их отец бояться хоть чего-нибудь? Нет же. Ему не страшен ни чёрт, ни Бог, ни Главсек. Но Лавр решает, что Лауре, наверное, виднее. Как ни крути, она его знает лучше. Обсуждать больше ничего не хочется. Он спросил её мнение — получил. В голове воцаряется леденящая душу пустота, будто перед боем. Есть задача — надо выполнять. — Тебя подвезти? — спрашивает Лавр, давая понять, что услышал всё, что хотел. — Спасибо, но я сама, — качает головой Лаура. — Мишу с работы забрать надо. Потом в ГУМ поедем, кольца смотреть. Лаврентий бессмысленно кивает, хотя упоминание жениха сестры обычно вызывает у него лёгкую ухмылку. Неплохой товарищ, правда, видно с первого взгляда — редкостный каблук. Впрочем, другого Ларочка найти и не могла. — Он из какого Комитета, напомни? — Иностранных дел, — она задирает нос, накручивая локон на палец. — Тебе не отдам, не засматривайся. Вот тут Лавр уже не может сдержать смешка. Такая дура. — Больно надо мне, — он отмахивается. — Не люблю очкариков и бесхребетных. — Сам-то давно хребтину отрастил? Ещё одна ужимка пробивается сквозь пелену усталости. Лаврентий отдал бы очень многое, чтобы говорить с сестрой только о чём-то таком. Невесомом и приземленном, заставляющим его губы кривиться в подобии улыбки. С шутками о женихах и об особенностях характера дышится как-то легче. Но даже в бытовухе у них не всё гладко, куда уж. — Свадьбу опять откладываете? — Лавр поглядывает на сестру с лёгким прищуром. — Придётся, — вздыхает она. — То одно, то другое. То меня нет, то его. Только недавно из Карастана вернулся. — Не договорились? — Нет. Там дипломатией уже не поможешь. Лавр не видит смысла зацикливаться на ещё одной далёкой мясорубке. Спросил так, чтобы не молчать. Он свое уже давно отвоевал, больше не хочется. Но в ледяных глазах всё равно появляется тревога. Плохое предчувствие. — Поедем к маме на выходных? «Она просила почистить снег», — проносится воспоминание о телефонном звонке в его голове. Но, похоже, лишний раз навестить Нелли Вахтанговну хочется только Лаврентию. Лаура кисло морщится и вновь отворачивается к окну. — Она тебя звала — ты и поезжай. Не хочу опять слушать, как на меня выливают ушат помоев. — Не преувеличивай… — Лавр! — сестра резко обрывает его попытку побыть миротворцем. — Сколько раз я должна тебе повторять, чтобы ты не вмешивался в это? Я в твои отношения с папой не суюсь, а ты в наши с матерью лезешь. Сильно хочется в бабьих склоках поучаствовать или что? Безусловно, Лаврентий не большой поклонник так называемых «бабьих склок» и вообще предпочитает от любых конфликтов держаться подальше. Но смотреть, как ругаются из-за пустяков две его любимые женщины, тоже невыносимо. Они как большая, уже пожившая королевская кобра и маленькая, но очень злобная гадюка — бесконечно выясняют, у кого смертельнее яд. Ну, так это выглядит со стороны. — Просто будь умнее. От возмущения у Лауры дёргается глаз. — Надеюсь, я ослышалась… — шипит сестра сквозь зубы. — Я и так достаточно мудро себя веду, Лавруша. Например, не попадаюсь ей на глаза и не беру трубки. К сожалению, просто взять и исчезнуть из генеалогического древа не могу, мои глубочайшие извинения. — Ларочка, не надо так… Хлопок. Костлявая рука с ярко-выраженными синими венами и аккуратным маникюром со всей силы хлещет по бардачку. — Я не собираюсь мириться с её… — она неопределённо машет головой, не в силах подобрать слова. — С её отсталыми взглядами, понятно? Если матери не нравится моя работа, мой будущий муж, мой характер и мой внешний вид, то пусть засунет свое мнение себе… Пусть молчит в тряпочку, как делает это последние тридцать с лишним лет. То, что она за столько времени не привыкла, что уже не живёт в горах, и тут у женщины чуть больше прав, чем у кухонной утвари — это не мои проблемы. Даже такому чувствительному мужчине как Лаврентий немного не хватает эмоционального интеллекта, чтобы понять, насколько глубоко прячется суть этого конфликта. Менталитеты, культуры, поколения… Вот у них с отцом просто: Лавр — «не мужик» и всё на этом. Но если так подумать… Лаура для мамы, получается, «не баба»? Плохая тема. Особенно, после таких новостей о работе. — Прости. Я понял, — бормочет он, просто чтобы замять неприятное обсуждение. Лаура отмахивается, прекрасно осознавая, что Лавр ничего и близко не понял. Куда уж ему? — Ладно, побегу я. И так задержались. По привычке, хоть еще и пышет злобой, она тянется, чтобы приобнять брата за плечи на прощание. Он коротко целует её в щеку, аромат духов и чего-то невыносимо родного щекочет нос. — Давай. Позвоню тебе завтра? — Обязательно. Только пораньше, чтоб я проснулась. Хлопает дверь казенного автомобиля. Махнув рукой на прощание, Лаура уходит к своей «Ласточке» и заводит двигатель. Пыхтя, машина уезжает в сторону центра города. Лавр, все ещё прибитый к рулю, долго смотрит ей вслед. «Всё это так невовремя…» С этой мыслью он сам трогается и направляется в сторону дома. Тут совсем недалеко, пара улиц. Но всё равно, чтобы не слушать белый шум в своей голове, Лавр включает радио. «Альянс Триединых Штатов совершил преступление не просто против народа Нагары. Они совершили преступление против всего человечества!» И тут же его выключает. Пожалел.

***

Из землянки своего взвода Лаврентий Павлович выполз на солнечный свет, как выползает в полнолуние вурдалак из могилы. Зажмурился, поднимая взгляд к солнцу. А оно ведь тоже когда-нибудь взорвётся. Поскорее бы. Поцелуй Алексея разливался на губах, но не мёдом, а каплей росы на пересохшем языке умирающего от жажды. Щёки помнили текстуру его твердых пальцев, нос из последних сил цеплялся за запах. Лавр вздохнул, облокачиваясь на глиняную стену траншеи. «Я ему всё сказал. Теперь не так страшно». Хотя умирать, конечно, всегда страшно. Но Лаврентий в чем-то был эгоистом. Умирать ненайденным и забытым любимым человеком казалось хуже любой, самой жестокой казни. Лишь бы Лёша пришёл к его могиле. Подарит цветы хоть так. Две штуки. Лавр снова посмотрел на серое от постоянного дыма пожаров небо. Безразличное ко всему солнце всё так же жгло глаза, облака плыли в своем размеренном ритме. Если далекому светилу всё равно на его судьбу, существует ли тот, кому есть хоть какое-то дело? Он вспомнил мать. Как она прятала в своем шкафу крест и только Лавру рассказала, где его найти. В потайном дне шкатулки с драгоценностями. Мама хотела, чтобы Лаврентий почитал Отца Небесного и не забывал веру предков. Но он её и не знал, чтобы забыть. Хотя про себя Бога всуе поминал часто. «Я попаду в ад». За всё, что сделал и не сделал. Содомит, душегуб и просто подлец — в иное место ему путь заказан. Государство говорит: «После смерти пустота. Ничто». А мама верит: «После смерти тебя, сынок, ждут вечные муки». За спиной вдруг послышался топот. Кто-то маленький, задыхаясь, бежал к нему. Лаврентий медленно повернул голову. В сгорбленную спину капитана почти влетел взволнованный Вова Геращенко. Муки муками, а жизнь пока что идёт. Юный связист резко встал, как вкопанный, и вытянулся во весь рост, отдавая честь с такой силой, что фуражка чуть не слетела на вязкое дно траншеи. — Р-разрешите об-братиться, товарищ капитан! Кашлянув, Лавр тоже выпрямился, натягивая на себя личину стойкости. Геращенко всегда вёл себя нервно, но сейчас его тряска наводила на и так измотанного капитана ещё большую тревогу. — Разрешаю. Докладывайте, товарищ Геращенко. Связист бегло огляделся. Убедившись, что рядом не проходит никто лишний, он выудил из кармана смятую записку и прошептал: — Я перехватил переговоры солдат Альянса… — Ты? — Лавр вскинул брови. — Каким образом? Вова совсем не обиделся. Наоборот, весь сжался, будто бы сам не веря, что у него что-то получилось. — Сам не знаю, если честно. Я просто… э-э-эм… Что-то натыкал, и оно само. В наушниках вдруг заговорили не по-нашему, — уже настойчивее, он почти всучил Лаврентию бумажку. — Я немного расслышал. Они, кажется, быстро меня засекли. Решил, что надо сразу к вам. Посмотрите, пожалуйста. Все ещё совершенно не понимая, что происходит, подрагивающими от голода и недосыпа пальцами Лаврентий развернул смятый лист. Торопливо написанные буквы на родном языке сообщали: «Приорити таргет. Тол. Элайф иф посибл». Капитан сразу мысленно перевёл: «Приоритетная цель. Высокий. По возможности брать живым». На обработку информации ему потребовалось секунда, если не меньше. Не столько от чувства собственной важности, сколько от понимания обстановки. «Это за мной». В разведке Альянса сидели не дураки. А в кабинетах Государственного Комитета Обороны, похоже, что они самые. Отправлять ключевое лицо ядерного проекта к чёрту на кулички, чтобы отомстить за неаккуратно брошенные слова… Что ж, получите — распишитесь. Господа из-за океана знают, где находится Снежинкин-младший. Возможно, что особому отделу КБ надо было заниматься чем-то более полезным, чем вопросом благонадежности нацменов и оскорблением чужих матерей. Весь ужас ситуации дошёл до Лаврентия довольно быстро. А вот план действий — не совсем. Что делать? По-хорошему, идти к Коромысло, докладывать в штаб. Если воспримут угрозу всерьёз, Лавра спрячут. Если паника штабных достигнет апогея, а в серьёзных кабинетах дадут соответствующую отмашку — вовсе вернут в Верну, где сквозь ряды понатыканной чуть ли не в сортирах прослушки никого не достать. И тогда всё это для Лаврентия кончится. В один миг. Очень заманчивое предложение от судьбы. Но капитан Снежинкин был вынужден отказаться. Операция на табачной плантации состоится. С ним или без, командиров на высоте предостаточно. Поджимали сроки. Сегодня уже шестое, Восьмое Марта дышало в спину. Главнокомандующий жаждал «кузькиной матери», и она ему была во сто крат роднее, чем собственная, давно почившая старушка. Лаврентий снова смял бумажку и бросил в карман, рядом со свежей запиской Алексея с кратким посланием «Не ссы». Нет, никому из бездарей на высоте он не мог доверить жизни своих пацанов. И своего Лёши. У них должен остаться хотя бы мизерный шанс. Остальные погнали бы их на убой без капли сомнений. — Кто-нибудь ещё знает? Геращенко резво мотнул головой. — Никак нет, товарищ капитан. Только я и вы. — Отлично, — Лаврентий коротко выдохнул. — Никому об этом не докладывай. Ни майору, ни в штаб, ни старшине. Если что-то узнают — скажешь, что доложил мне, а я не воспринял это всерьез. Понял меня? Вовка кивнул. Маловероятно, что он понимал всю суть происходящего, но слово капитана для него сейчас стало законом. — Так точно. «Если доберутся до меня — сам застрелюсь. Любая информация о «Щите» в руках противника подпишет приговор Лауре, маме и отцу». Эта мрачная мысль стала итогом плана Лаврентия. Снова ему отдуваться за чужие ошибки. Плен в руках Альянса — страшно. Но ещё страшнее подвести под расстрел всю свою семью. Правильно говорят, меньше знаешь — крепче спишь. — Молодец, Вова, — Лавр протянул костлявую руку, чтобы похлопать нервного связиста по плечу. — Ничего не бойся. — Да я ничего не сделал, товарищ капитан… — ощутимо смутился Геращенко. — И я не буду бояться. Вы же не боитесь. Связист ошибался, но пусть так. Приказав поправить фуражку, а то стыдоба, Лавр отпустил его обратно в его землянку. А сам, сгорбившись, пошёл по узкой траншее в офицерский блиндаж. «Поспать бы хоть часик. Или просто прикрыть глаза».