Опала

Братка, как так вышло? Я не понял нихуя. Эта свежая могила, почему она твоя? Мне лицо изрыли слёзы — слёзы будто ржавчина. Братка, расскажи, зачем моя душа черна?

Зачем черна моя душа? Черным-черна, как паранджа Черна, как плитка гашиша, Черней, чем дуло калаша.

Хаски — «Душа»

***

В старой церквушке на краю позабытого Богом села отзвенел последний колокол, знаменующий собой конец вечерней службы. Тающий апрельский снег скатился по когда-то блестящему золотом куполу. Массивные двери скрипнули. Бабки в платках и громко шаркающие деды ринулись наружу, переругиваясь. В сельпо не завезли конфет. Трагедия. Навстречу торопящейся пастве медленно и почти чинно брела ещё одна старуха. Вернее, женщина среднего возраста, ей не было ещё и пятидесяти. Но тяжёлый труд, лишения и постоянные побои сделали её лицо дряхлым, будто бы она родилась не позже, чем при царе Горохе. Старушка была малость подавлена. Не успела на службу. Автобус из её деревни сломался. Кутаясь в для кого-то приятный запах ладана, у одной из икон стоял старый, длиннобородый поп. Черная ряса, казалось, готова была вот-вот разойтись на его круглом пузе, но то от возраста, а не переедания. Чревоугодие же грех. Заслышав шаги, священнослужитель осторожно повернулся. — Ах, Александра Аристарховна, это вы… — поп улыбнулся, поглаживая космы на подбородке. — Давно вы у нас не были. Я уж начал волноваться, не случилось ли чего. Александра слегка ему поклонилась. Вышитые блестящими нитями цветы на её относительно хорошем платке сверкнули в тёплом свете свечей. — Здравия вам, батюшка Григорий. Прощения прошу. Уезжала в город — Феде с женитьбой помогать надо было. — А вы не у себя праздновали? Почему? — Невеста городская, — снисходительно улыбнулась старушка. — Не захотела к нам ехать. — А венчались? — Скоро, батюшка. Поп неодобрительно покачал головой. — Не затягивайте. Без церковного браку — блуд. Она ничего не ответила. И так знала, но повлиять на идейную девушку из молодежного объединения ничем не могла. Да и Федя в последнее время от Бога отдалился… Как уехал в город, так и крест снял. Плохо. Болело материнское сердце, но не за него одного. — Как ваш воин Алексий? — спросил Григорий, заметив её задумчивость. Тяжёлый вздох Александры прокатился по душному пространству. Она опустила голову. — Плохо, батюшка. Женщина потянулась к плечной сумке, чтобы достать купленные ранее в церковной лавке свечки, и замотала головой, ища в знакомом месте нужную подставку. Поп, предчувствуя худшее, спросил, чтобы подсказать: — За упокой? Александра Аристарховна вдруг вымученно улыбнулась. Её зелёные глаза заблестели в тёплом пламени свечей. — За здравие.

***

Всё на свете имеет свойство заканчиваться. Деньги, любовь, жизнь, тоска. Когда-то и столетняя война завершилась перемирием. И после чернейшей ночи на небосводе взойдет солнце. Тусклое, холодное, сквозь тучи. Но взойдет же. Заканчиваются любые бои. Даже самые кровавые. Процессия, состоявшая из около десятка человек, осторожно двигалась по выжженому полю. Во главе — две плотные фигуры в белых халатах, за ними следовали солдаты, нагруженные ломиками и лопатами. Пахло отвратно, как в опиумном притоне. Ну, в какой-то степени так и было. Филипп Михайлович задрал голову вверх и, прищурившись, глянул на небо. Облака плыли дальше, не взирая на остатки едкого, чёрного дыма, преграждающего им путь. Под сапогом медика что-то скрипнуло. Наступил на мёртвую птичку. Сломал шейку. — Далеко нам ещё, Кость? — осведомился старый врач, поворачиваясь к сержанту Червякову. Мобик, которому повезло попасть в резерв… Хотя как повезло? Лаврентий Павлович так решил. В общем, избежавший участия в самом пекле мясорубки сержант опустил глаза в карту. — Никак нет, — оторвавшись, он повертел головой, рассматривая мёртвое поле. — Полагаю, нам нужно идти на самое плотное скопление дыма. Докладывали, что был пожар. — Ясно. Процессия побрела дальше между разбитых боевых машин, обожженных кустов и по земле, усеянной трупами. Почва напилась крови вперемешку с отходами жизнедеятельности, и теперь чавкала под ногами. Запах гари становился всё ближе. Наконец, показались охваченные остатками серого тумана пламени руины склада. Еще одна фигура в белом халате рядом с Филиппом Михайловичем издала невнятное, задумчивое мычание. Мария «Тётя Маруся» Ивановна сокрушённо покачала головой, рассматривая гиблое место. — Филя, дорогой… — тихо обратилась она к старшему товарищу. — Понимаю, что тут были твои мальчишки, но нам ещё три квадрата обойти нужно. А здесь… вряд ли остался кто-то «триста». Может, вернемся попозже? — Мария Ивановна, голубушка… — медик по привычке причмокнул губами. — Такова процедура. — Но… — Маша, — Филипп Михайлович твёрдо её оборвал, но без подчеркнутой грубости. — Я доставал парней целёхонькими из пекла во сто крат хуже. Потом на свадьбах у стольких сидел, что не пересчитать, — он уже поворачивался к Червякову, не терпя возражений. — Костя, работайте. Червяков медленно кивнул. Если бы кто-то в этом поле пригляделся к вечно невозмутимому запаснику, то заметил бы — в глазах, в которых он с таким трудом выстраивал стену из безразличия и смирения к происходящему, теперь зияла бесконечная пустота. Константин не хотел привязываться к этим идиотам. К этим маленьким, наивным мальчикам, большинство из которых являлось отпетыми маргиналами. Зверьми, с которыми не то что говорить, а спать в одном помещении бывало невыносимо. Так почему его руки дрожали, когда он заносил лом над останками покрытой сажей крыши? Солдаты взялись за тяжелую работу. Лопатами, ломами и прочими инструментами они старательно разгребали пепел, чувствуя, как сквозь гарь начинает пробиваться другая вонь. Такая сладковатая. Одни уже подгнивали, другие смердели жжённым мясом, будто передержанные на мангале шашлыки. Одного беднягу даже вырвало. Совсем ещё зеленый. Филипп Михайлович в компании Марии Ивановны, не спеша, вышагивал между обломков. Торопиться нельзя — могли не услышать хрип или стон тяжело раненного. Вдруг взгляд тусклых глаз старого медика столкнулся с чем-то странно сверкнувшим в пробежавшем мимо солнечном луче. Преображенский пригляделся, а затем присел на одно колено рядом с подозрительным местом. Из-под завала торчала рука со слезшей в пожаре кожей. На почерневшем безымянном пальце, покрытое толстым слоем копоти, сияло золотое кольцо. Филипп Михайлович прикрыл внезапно показавшиеся грузными веки. Медик медленно поднялся. — Сюда, — скомандовал он копошащимся рядом солдатам. — Лыков Аркадий Семёнович. Двести. Аркашу, вернее, то, что от него осталось, вытащили первым. В списке написали соответствующий код. Много позже его неверной Леночке пришлют похоронку. И очень, очень много денег. Груда камней с оседающим пеплом редела, а Филипп Михайлович всё бродил кругами, сложив руки за спиной. Чем-то он отдаленно напоминал Харона, только без бороды, лодки и Стикса. Да и какая тут перевозка душ? Все, что мог старый медик — превратить в документах цифру «четыреста» в «двести». — Садыков Рафик Гаязович, — произнес он над очередным телом, нащупав в кармане ритуальные чётки. — Две… И тут призадумался. Может, Марат? По лицу опознать не удавалось. Но нет, всё же Рафик. Ахмадулин был немного повыше. — Двести, — закончил начатую фразу Филипп Михайлович и повернулся в сторону коллеги, отстранясь от трупа. — Мария Ивановна, как дела? Лейтенант медицинской службы с видом, отражающим полную сосредоточенность, ходила перед выложенными в ряд покойниками. Их парни в одной стороне, упитанные солдаты Альянса — в другой. Потом обменяются, если предложат. — Шесть, семь, восемь… — Мария Ивановна пересчитывала искорёженные тела. — Наших трое неопознанных и еще два ненайденных. — Дайте-ка глянуть… Филипп Михайлович подошёл к ковру из трупов и принялся всматриваться в руки тех, у кого они вообще были. Тётя Маруся проследила за его взглядом. — Кого-то конкретного ищете? — Да, — медик выпрямился, протерев глаза. — «Блатной» у меня один был. Ручки в наколках. Не видели? Лейтенант мотнула головой. — Нет, — она вновь повернулась к обломкам. — Смотрим дальше? — Пока да. Это «пока» затянулось очень надолго. По рации поторапливали, Мария Ивановна начинала уставать. И правда, еще три квадрата обходить, а время не резиновое. Но чуйка, интуиция, профессионализм, надежда — называйте то, как хотите, — не давало товарищу Преображенскому покинуть руины, не разобрав их по кирпичикам. Никаких клятв он не помнил, заповеди давно забыл. Просто делал свою работу, что называется, на совесть. И вот, когда терпение начальства почти иссякло, до уха старого медика донёсся оклик. — Филипп Михайлович, сюда! — голос Червякова звал его куда-то влево, под самую неразобранную часть завалов. — Тут сапоги! Сапоги? Достаточно приемлемо. По размеру можно попытаться опознать. Товарищ Преображенский поспешил к сержанту. — Что стоите тогда? Разгребайте! Кость, сапожки маленькие? Червяков застыл с ломом в руке напротив какой-то обваленной балки. На подоспевшего врача он глянул с недоумением. — Маленькие? — Да, — Филипп Михайлович уже рассматривал обувь, торчащую неестественным образом. Целые ноги в таком положении лежать никак не могли. — У Ромы Твардовского тридцать восьмой размер был, разве не знаешь? Сержант, распахнув глаза, посмотрел на ребристую подошву. — Тридцать восьмой… — Копаем! Легко сказать, трудно сделать. С одной стороны к балке было не подкопаться, с другой тоже, с третьей… Упала она странно, будто скосилась. Но усилия были вознаграждены. Среди обломков нашлось что-то вроде дыры-прохода в братскую могилу. Тёмная щель, из которой не сочилось сладковатого запаха разложения. Филипп Михайлович затребовал фонарь. В руку старого врача вложили маленький аппарат с кнопочкой. — Ну где же вы, мальчишки… То, что опытный врач увидел в крошечном кружочке света, заставило его вздохнуть с некоторым облегчением. В луже крови, среди камней и брошенных автоматов, он столкнулся с двумя телами. Они лежали обнявшись, прижатые друг к другу. Одного наполовину придавила балка, нижнюю часть другого не было видно. Филипп Михайлович посветил на лица. Того, что раздавило, не видно, он уткнулся в шею товарищу, будто в последние мгновения рыдал и искал утешения. Его он узнал по комплекции. Второго по бандитской морде, хоть половина и была залита кровью. — Твардовский Роман Антонович и Молчанов Алексей Евгеньевич, — проговорил медик, приглядываясь. — Две… Преображенский осекся на полуслове, подавившись собственным голосом. Филипп Михайлович увидел то, чего уже не ожидал никак. Спина Ромашки едва заметно поднялась. Быть может, это был обман зрения, но… — Триста! — закричал медик, давно забыв, что он умеет так повышать тон. — Маруся, санитаров сюда! Костя, тросы! Разгребайте быстрее, тут раненый! И чемоданчик мне мой, принесите чемоданчик! Счёт пошёл на минуты, хотя Ромашка с Алексеем пролежали тут так часы. Бесконечно долгие часы в темноте, в окружении друг друга и кучи трупов товарищей. Кто-то всё же рождается в рубашке. Или неуязвимой псиной, которая всё никак не может умереть.

***

Больно. Ни перевернуться, ни вздохнуть, ни кашлянуть лишний раз. Дают обезбол, но его мало. Обезбол все хотят — столько не возят. Алексей мечтал, чтобы медсестра, носящая ему снотворное, однажды принесла больше, чем положено. Чтоб уснуть и не проснуться из тяжёлого, медикаментозного сна, — другого у него теперь не бывает. А она зажала, сучка. Госпиталь в Эль-Хадире — на самом деле просто фабрика по производству инвалидов. Все лежат, кряхтят, стонут, как неприкаянные, и ссутся под себя. Лёха вместе с ними. Ходить сможет, говорят, но это будет ещё когда… Из очередного таблеточного забытья он проснулся с большим трудом и медленно открыл глаз. Один. Половина лица, где должен находиться второй, была туго перемотана. Что там сейчас? Вроде просто жуткая дырень. Отлично. В одну реку дважды не войти? Хуй там. Однажды этот глаз чуть не выкололи ножом, но спустя двадцать лет в него ещё и прилетел осколок. Судьба-злодейка, видимо, мечтала оставить Молчанова частично слепым. Корсет уже привычно надавил на сломанные рёбра и позвоночник, напоминая, что Лёха не в том положении, чтобы жаловаться на отсутствующий глаз. Он хотя бы не болит, а вот кости каждый день напоминают о своей жалкости. С того склада Алексея достали чуть ли не полностью переломанным. Зачем достали-то? Чтоб жизнь мёдом не казалась? И снова всё уперлось в циферки. Сначала его записали в «двести», потом в «четыреста» и всё ради того, чтобы конечная цифра в бумажках о старшине Молчанове сменилась на «триста». Ранен, годен к транспортировке. Конечно. Как только подымется — подхватят под белы рученьки и санбортом обратно в Унию, вылёживать уже там. Давно Лёха на родине не был. Всё скакал как кузнечик по островам и пустыням, не планируя возвращаться домой. А он вернётся. Полуслепым, полуглухим, обугленным, едва ходящим и рыдающим по ночам от кошмаров. Кто его таким себе возьмёт? Мамка, что ли? Стыдоба. Сначала передачки ему возила, теперь придётся пустить, чтоб хоть погрелся у печки. Алексей когда-нибудь перестанет доставлять своей семье кучу проблем? Вдруг откуда-то из-за угла между коек с такими же калеками раздалось шарканье. Молчанов голову повернуть не мог, так что предположил два варианта: или за ним наконец явилась костлявая, или по расписанию пришла медсестра, снова выдавать обреченным их опиум. Не угадал. Над ухом раздалось скрипучее: — Ну как ты, Алёшка? Над телом Молчанова склонился Филипп Михайлович. Старый пройдоха периодически шастал тут — почему и с какой целью, Лёха не догадывался. Да и не хотел он его лишний раз видеть. Именно товарищ Преображенский был тем, кто достал остатки своих мальчишек из-под обломков. Ангел-хранитель, не иначе. — Не… жалуюсь, — выдавил старшина, не узнав собственный голос. Как будто угашенный в ноль. — Вот и правильно, — медик сел рядом на откуда ни возьмись появившуюся табуретку. — Чем меньше жалуешься, тем меньше болят рёбра. Алексей ему не верил. Жалуйся, не жалуйся — всё равно болеть будут от дыхания. Он почувствовал прикосновение к своей руке. Филипп Михайлович принялся осматривать его обгоревшую ладонь. — Наколочки-то слезли, — причмокнув губами, усмехнулся старик. — Новые колоть будешь? Не смешно. Молчанов закатил единственный глаз. — Не… смогу. — Сможешь. Ручки целы, пальчики на месте, — медик положил его конечность обратно на проссаный матрас. — И ножки срастутся. Ты у нас детина крепкая, с крестьянской генетикой. До свадьбы заживёт. Алексея мало кто по жизни пытался утешить, да он как-то и не просил. Срастётся, всё срастётся. Дай Бог, чтобы не криво-косо. Только вот зачем? — Вам медаль скоро выдадут. Преображенский продолжал крутить свою шарманку, но Молчанов его не слушал. Ему — медаль? За что? За то, что пацанов в гробы отправил? Ладно, пусть дают. В ломбард сдаст, как и крестик. — Рома?.. — Алексей прохрипел единственный вопрос, который его по-настоящему интересовал. Филипп Михайлович тяжело вздохнул. — Ничего не изменилось. Плохо ему. — Ноги? — Новые не пришили, как понимаешь. Молчанов уставился в пожелтевший потолок. И в этом он виноват. Рома тогда брякнулся на него, ища защиты, но Алексей не сообразил вовремя перевернуться, только прижал его к себе, надеясь подарить последнее утешение. Но подписал приговор. Вся сила удара упавшей балки пришлась на несчастного рядового, отдавив нижнюю часть тела. Отрезать ноги парнишке медикам пришлось прямо там. Сейчас они просто обрабатывали культяпки, чтоб они не сгнили и не убили его окончательно. — Ты в этом не виноват, Алёша. Слова Филиппа Михайловича пролетели мимо подранных, обожжённых ушей. — Капитан?.. Лавр оставался последним, чья судьба Молчанову была неизвестна. Медсестры шептались между собой, что на верхнем этаже лежит кто-то в окружении КБ-шников, но никогда, сколько бы Алексей не упрашивал, не говорили ничего конкретного о том важном пациенте. Если это правда был Лаврентий Павлович, то все это время друг от друга их отделял всего лишь потолок и невозможность встать с койки. Филипп Михайлович бессильно пожал плечами. — Всё по-старому. Никто не знает, где твой капитан, — старый врач не удержался от намёка. — Вчера спецборт отсюда улетел. — Двести? — спросил Алексей без надежды. — Не знаю, Алёш. Тайна. Молчанов прикрыл глаз — единственный жест, на данный момент ему доступный. Зря. В темноте сразу возникли они. Маратка, Рафик, Аркаша, долбоеб Вадик, Баклан и другие. Одиннадцать человек, все покойники. Заплаканный, бритый Ромашка на коляске. И Лаврентий Павлович — ни живой, ни мёртвый. В детстве мама рассказывала Алексею сказки. Такие древние, что сочинили их ещё до того, как придумали Бога. Существует, мол, два мира — Явь и Навь. В первом обитают живые. Во втором бродит нечисть, злые духи и мертвецы. Лавр оказался где-то на их границе. Не там и не тут. Неприкаянный. Алексей всегда знал, что мужчины не плачут. Больно им, грустно, душу на части рвёт — без разницы. Но в последнее время по тронутому огнём лицу слишком часто текли неслышные, горькие слёзы. Они скатывались по щекам медленно, из уцелевшего левого глаза попадая в бездонную впадину на месте правого. Мочили бинты. Лёша не позволял себе всхлипывать. «Заберите меня, ребята. К вам хочу». Под взором сгорбленного, старого доктора одноглазый старшина молча лил слезы по одиннадцати призракам с молодыми лицами, искалеченному рыжему парню без ног и бледному, долговязому капитану, шагающему в пустоте. Скоро силы плакать у него закончатся. И Лёше не останется ничего, кроме как рыдать.

***

Горе вечное, горе необъятное. Всепоглощающее и непобедимое. Уравнит оно всех — и старого и молодого, и богатого и бедного, и мать и отца, и дочь и сына. Все когда-то будут плакать над телами. Вопрос лишь в том, откуда их заберут — из морга, из дома или из самолёта, лаконично подписанного тремя цифрами. — Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! Худощавый поп наматывал круги вокруг закрытого гроба, размахивая кадилом. Вокруг стояли бабки, мужики, молодые парни. В городской церкви отпевали солдата — так и быть, по такому случаю разрешили. Спаситель с икон смотрел строго, но, как всегда, не вмешивался. Медленно к ящику с мёртвым подошла девушка с ребёнком на руках. Малышка в вязанной юбочке с интересом рассматривала столпотворение. На гроб внимания не обратила. — Полинка, смотри, — тихо прошептала ей на ушко мама. — Это папа… Вдруг молодую мать кто-то дернул за плечо, отгоняя прочь. Какая-то старуха, сквозь недавно сделанные зубы, прошипела: — Ленка, что удумала? Вон пошла! Зачем вообще припёрлась, потаскуха? Ублюдину свою на сына моего повесить хочешь, чтоб деньги получить, да? Леночка хотела было что-то сказать, но громогласный голос священнослужителя их прервал: — Упокой, Господи, душу раба Твоего Аркадия новопреставленного, и прости ему вся согрешения его вольная и невольная… То происходило в одном конце большой и великой страны. На другом, чуть восточнее, тоже скорбели, как могли. Только не было ни гроба, ни попа. Бородатый мулла в большой квартире читал молитву над снежно-белым саваном. — О Всевышний, прости его, помилуй и защити. Будь щедр к нему. Сделай просторной его могилу. Омой его водой, снегом и градом. Очисть его от прегрешений, подобно очищению белоснежной одежды от грязи… На коврах вокруг покойника собралось сорок человек — семья Ахмадулиных свезла всех родственников из деревни. Как велит обычай. Если собрать нужное количество, то все молящиеся посчитаются заступниками усопшего, и ему будет гарантирована дорога в рай. Но одна женщина, даже бабушка, уже сморщенная подобно переспелому финику, так уважаемого ею муллу не слушала. Её тёмные глаза обернулись мутным, грязным стеклом, с чёрным платком хотелось вовсе слиться. Абика присутствовала на омовении. И видела, что приехало вместо её дорогого внука. Она не справится с этим. Через сорок дней после похорон Марата омоют и подхоронят к нему эту не сказавшую более ни слова женщину. А кого-то не похоронили вовсе. Где-то на краю империи, сжимая полупустую бутылку в руках, по хутору бродил крепкий, лысый детина с нахмуренными бровями. Ходил, ходил от калитки к калитке и ничего не говорил. Только заглядывал в чужие почтовые ящики, что-то искал. У одного дома его окликнула укрытая в шаль бабка. А было уже лето. Чего она так? Захворала, наверное. — Остапе, иды сюды! Шо ти там шлендаєшся, людей лякаєш? Детина медленно, словно большой, толстый филин, повернул к старухе голову. — Брат… — он то ли икнул, то ли рыгнул самогоном. — Вы не видели… Вы не видели моего брата, Галина Гавриловна? Старуха тяжело вздохнула и пуще прежнего закуталась в шаль. — Усё Яшу шукаєш, божий ти человек… Нема його, як ты не зрозумієш? Потеряли його на войні, твого Яшу. Остап Онищенко вскинул брови. Про то, что Яшу «потеряли», Галина Гавриловна Геращенко говорила ему по пять раз на дню, а он каждый раз после полбутылки об этом забывал. — Потеряли?.. — Як і мого Вовочку, — горькие слёзы матери потекли в колючую шаль. — Нема, Остапе. Ні похоронок, ні Вовочки, ні Яшки. Горе всех сравнит, в каждый дом зайдет. И в квартиру, и в избу, и в хлипкую хату на хуторе. Никого не обойдет. Никого не пощадит.