Опала

В больничной палате пахло стерильностью. За зашторенными окнами солнце всходило и сходило с неба день за днем. Цветы в вазе на тумбочке наблюдали за ежедневным круговоротом небесных светил с молчаливой стойкостью, незаметно увядая. На белую краску неслышно опадали их лепестки. Рядом отец сидел над сыном. Павел Харитонович приходил в военный госпиталь Комитета Обороны так часто, как позволял его плотный рабочий график. И никогда ничего не говорил. Генерал-полковник просто тяжело вздыхал, глядя на мертвецки бледное лицо сына. Однажды протянул руку, чтобы едва коснуться щеки… Но так и не решился. Пустое. Он часами смотрел на его тонкие пальцы, безвольно лежащие на белоснежной простыне. Вглядывался и ждал, когда они наконец шевельнутся. Но ничего не происходило. День за днём и неделя за неделей. Павел Харитонович никогда не верил в чудеса и очень давно, когда никакой Унии ещё в помине не было, отказался от Бога. Но в этой палате, где жизнь неспеша покидала тело молодого капитана, сухой старик много раз мысленно помянул Спасителя. Если лучшие врачи разводили руками, то на кого ещё отцу оставалось надеяться? Бог его молитвам всё равно не внимал. Создатель ведь учил милосердию. А в сердце Павла Харитоновича, кроме скорби и неподъемной вины, с каждым новым закатом росло ещё одно чувство: — Они за это заплатят… — в один день прошептал он, когда ему показалось, что у Лавра дёрнулись его густые чёрные ресницы. Но это был лишь жестокий обман зрения. На следующей неделе, вместо очередного бессмысленного дежурства у больничной койки, генерал-полковник Снежинкин сидел в удобном кресле одного из кабинетов Крепости. Не в своём. Напротив, нервно сцепив пальцы перед собой, на него исподлобья смотрел комиссар Кожевников. Выслушав Павла Харитоновича, он покачал головой. — Ты сам его там оставил, Паша. После драки кулаками не машут. Снежинкин-старший едва сдержал возмущение. Пришлось вцепиться ногтями в подлокотники, терзая обивку. Мысль о том, что когда-то тут так же изворачивался кто-то очень на него похожий, генерал-полковника не посетила. — Я оставил его на дохлом ОП за пару сотен километров от линии соприкосновения, Серёжа. Чтобы он поумнел, опомнился и перестал вести себя, как истеричка, — обивка тяжко скрипнула под нажимом сухих пальцев. — Но я не бросал его в мясорубку, где ему пришлось проломить себе голову о бронированный лист! Его вопль заставил Сергея Никифоровича поморщиться. Комиссар очень не любил, когда в его кабинете кричали. — Мы ценим поступок Лаврентия, и лично я уважаю его силу воли… — начал Кожевников нарочито вежливо. — Капитана Снежинкина представят к соответствующей награде. Но, видишь ли, друг мой, офицеры имеют свойство погибать и получать ранения в ходе выполнения своего дол… — Мой сын чуть не сдох из-за этих уродов! — Павел Харитонович вскочил, кипя от ярости. — Мой. Сын. Его не должно было там быть вообще, доходит до тебя или нет?! Кожевников выдержал взгляд, не шелохнувшись. — Паша, послушай… — Нет, это ты меня послушай! — генерал-полковник упёрся руками в чужой стол, сминая бумаги. — Хорошо. Вам всем плевать на моего сына. Одним больше, одним меньше, верно. Генеральские сынки у нас в стране ещё не кончились. Но подумай о другом, товарищ комиссар. Дёрнув усами, Павел Харитонович склонился над Сергеем Никифоровичем, будто палач над приговоренным. — «Щит», — волшебное слово тихо сошло с его губ. — Что бы случилось, окажись у Лавра кишка тонка? Если бы одного из ключевых инженеров Альянс взял в плен? Как бы ты отчитывался перед Главсеком? Комиссар ГКО тяжело сглотнул. Глаза, с усмешкой отправляющие миллионы на смерть, остекленели. — Мы бы… — Должны полететь головы, Серёжа, — поняв, что попал в цель, Павел Харитонович выпрямился. — Много голов. Отсюда и до самого Эль-Хадира. Каждый, кто допустил появление Лаврентия Снежинкина на той плантации, должен понести ответственность. И головы действительно полетели, плаха сделалась конвейером. Первый к стенке встал майор Коромысло, за ним полковник Горбатый. Слетели звёздочки с погон штабистов, несколько кабинетов в Крепости опустели. Пронесло, правда, одного человека. Несколькими днями позже генерал-полковник Снежинкин позвонил лейтенанту Гробовому. — Спасибо вам, Андрей Викторович. Благодарю вас, как отец. Вы, похоже, единственный, кто там худо-бедно соображает. В ответ ему что-то нерешительно промямлили, в роде: «Не за что» и «Не стоит». Может, действительно не за что и не стоило. Но факт оставался фактом — лейтенант Гробовой был тем, кто приказал вести капитана Снежинкина на КП, а не в далекий тыл под свою ответственность. Подкрепление к «Козлику» в тот день подоспело быстро. Солдаты Альянса, решив, что цель мертва, поспешно удалились, не желая ввязываться в лишний бой. А находящемуся в предсмертном состоянии Лаврентию Павловичу успели оказать необходимую помощь. Сам Лавр не видел ничего из этого. Ни отцовских метаний, ни репрессий, ни межвидовых разборок важных людей. Душою, если она была, он находился в совершенно другом месте. Мозг в состоянии комы посылал капитану бесконечные галлюцинации, словно наслаждаясь бессмысленным перемалыванием далёких воспоминаний. Лаврентий лежал в тёмной комнате. Совершенно один. С потолка на его горбатый нос капала вязкая, багровая жидкость, капля за каплей неся за собой гнилостный запах. Капитан сложил руки на груди в позе покойника, уставившись в потолок. Выворачивало. По какой-то причине он чётко понимал: «Я умер». Ну, умер и умер, что теперь говорить-то. Никакой лестницы, коридора или света в конце тоннеля суд наивысшей инстанции ему не предоставил. Только эту каморку два на два метра, чтоб он хоть как-то поместился, и холодный пол, что пропитывал чёрную форму офицера Унии противной влагой. Замечательно. Просто заебись, лучше и не придумаешь. Перед его сапогами имелась дверца, он чувствовал. За ней — что-то светлое и шум большого, оживленного города. Но Лавр не вставал, хотя не ощущал себя пригвожденным к полу. Просто не хотел. А зачем? Вдруг закрыто, а он зря напрягался. Пролежал капитан так очень долго, казалось, целую вечность. А потом начались пытки. Жизнь должна проноситься перед глазами? Вот, пожалуйста. Только воспоминания текли перед Лаврентием медленно, как та самая жидкость с потолка. Вот они с Лаурой сидят в школе. Он дурак, а она подсказывает. Вот скрипочка, вот флейта. Мама пытается говорить с ним на своём, а отец тычет учебником по физике. Лавр в рот ебал физику. Школьная жизнь длится не столько, сколько ей положено. Виден первый окоп; тот убитый «немой»; утырок, который катил яйца к Лауре, пока её не перевели в женский батальон. Начистил ему рожу, не струсил. Улыбка юноши, которая заставила Лаврентия осознать: я — гомик. Первый орден, первые погоны, срочка. В девятнадцать лет он уже ветеран. Почётно. Затем университет. Чертежи, бесконечные пары, генеральские сынки, хлещущие портвейн. Лавр с ними, а как же иначе? Они всё о девках, а он неловко молчит. Какой-то шибко расфуфыренный дёргает его за локоть, мол, пошли, что покажу. Идут, показывает. Лаврентий имеет его, уткнув лицом в холодный бачок унитаза. Выходят. В другой день к Лавру в объятия падает девица — дочь майора. Он её раздевает. Не встаёт. Врёт ей, что просто пьяный. Всё окончательно понятно. Комитет, Крепость, партийный билет. Успешен. Выдают его любимую «Ласточку», которую Лаврентий Павлович часами драит до блеска в гараже. Потом он на это забьёт и будет мечтать об иномарке, но такую нельзя. Зайкина обвиняют во взятке, Снежинкина водят на допросы. Как свидетеля, но ни для кого не секрет — пугают. Зайкина расстреляли. Валера. Валера трахается, как бог, и целуется так, словно хочет сожрать. Лавр сидит на Валериной свадьбе. Счастья молодым, а он едет в Щёлковск. У них с Ларочкой там взрывчатка. Снова Верна, «Щит», потом север. Лаврентий Павлович весь из себя ходит по заводу, раздаёт указы. Долго бродит по кругу рядом с реактором. Ругаются с Малиновским в его кабинете, Лавр запускает в замкомиссара пепельницей, потому что этот маразматик его окончательно доебал. Он что, не понимает? Это не танк, не тротил и даже не химоружие. Это чистая, концентрированная смерть. Огромная зона поражения. Мамин юбилей, приехали. Потом полетел на юга, разгрузить голову. На даче сына главсека сидят, курят. Вечером — купаться. Море тёплое. Прилетел обратно, у ворот Крепости его встречает Кожевников. Орёт что-то про «раскачивание лодки» и подписывает ему приговор. Самолёт над пустыней, пересадка на вертолёт. Старая школа. «Дарбаз». — Ты чё тут разлегся, капитан? Из пустоты раздался голос, мгновенно заставив пелену упасть с ледяных глаз. Лаврентий увидел перед собой до боли знакомое лицо. Лёша. Молчанов ухмыльнулся ему, как всегда, и подмигнул. Шрам от лезвия на правом глазу дёрнулся. И что-то сразу в душе Лавра перевернулось. В груди сначала потеплело, потом кольнуло. По венам разлился кипяток, захотелось вдохнуть так, чтобы порвались лёгкие. Но быстро это всё сменилось щемящей тоской, как будто душу у Лаврентия даже не забрали, а её вовсе никогда и не было. — Что ты тут делаешь? Вместо ответа к капитану потянулась рука. Большая, грязная, с узором из синих наколок. Несмотря на все свои противоречивые чувства, Лавр инстинктивно схватился за Лёшу. Его костлявые пальцы переплелись с изувеченными. — Погнали, нюня, — Алексей грубо дёрнул его на себя. — Лежишь тут весь в дерьме. Воняешь. — Сам воняешь, — на каком-то неизведанном ему самому рефлексе фыркнул Лавр, тяжело поднимаясь. — Не-не-не, — Молчанов уже тянул его куда-то в сторону. — Это от тебя пасёт, как от мокрой псины. Подмываться вообще-то надо. Лавр ничего на это не ответил, капитана вдруг взволновал совершенно другой вопрос. Куда он собрался из этой комнаты? Неважно. Лавр пошёл, потому что Лёша его потащил. Но направились они не к двери со светом, а в противоположную сторону. Каморка трансформировалась в тёмный, беспросветный коридор, где что-то хлюпало под их сапогами. Всё та же гниль. Молчанов вёл его по темноте, только походка у него была странная. Лавр давно это заметил. У Алексея имелось два вида ходьбы — типичная «зоновская», твёрдая и сгорбленная, и задорно-дёрганная, как у пацана. Закономерность этих изменений капитану высчитать не удалось. В любом случае, сейчас Лёша пружинисто подпрыгивал, вырываясь вперёд. Пришлось крепче держать его за руку, чтобы ненароком не отстать. Ладонь Молчанова казалась поразительно тёплой для подобного места, Лаврентий почему-то считал, что так быть не должно. Хотя как почему-то… Они же, очевидно, умерли. Дорога ведет их в забвение. При жизни они за руки никогда не держались. Негде было. — А нам куда? — вдруг спросил Лавр, понимая, что путь не заканчивается. Лёша пожал плечами. — Я ебу, что ли? Капитан закатил глаза. Опять паясничает. — Ты никогда ничего не знаешь. — Ага, — заигрывая, Алексей толкнул его плечом. — У меня ты есть, чтоб всё знать. — Балбес. — Сам такой. На том и порешили. По кромешной темноте они шли долго, измоченные сапоги окончательно пришли в негодность. Лавр не смотрел ни вперед, ни назад. Только на корчившего ему рожи и подмигивающего Алексея. Бесёнок. В конце концов коридор оборвался. Лавр и Лёша вышли к какому-то месту с чёрным небом и такой же чёрной, рыхлой землёй, похожей на творог. Капитан огляделся. Вокруг одни лишь кресты, целая куча. Кладбище. Он с недоумением посмотрел на Алексея. — А наши где? Молчанов вдруг расхохотался своим ужасным смехом, напоминающим предсмертный вопль раненой гиены. — А наших нет! — Как это нет? — капитан снова повертел головой, выискивая их собственные могилы. — Где же мы лежать с тобой будем? — Нигде! Молчанов внезапно отдёрнул от него руку и запрыгал вокруг Лавра, словно на пружинах. Истерически засмеявшись, он замахал руками. Крики Алексея изрезали пугающую тишину кладбища. — Все сдохли, Лаврентий Павлович! Все до одного! — из глаз старшины полились слезы то ли радости, то ли отчаяния. — Мы с тобой их всех убили! И Маратку, и Рому, и Вову, и Рафика. Всех, всех! Даже Червяка, и того в гроб положили! Лаврентий наблюдал за ним с молчаливой растерянностью. Алексей резко остановился и указал татуированным пальцем в сторону десятка тонких крестов. — Вот же они, товарищ капитан. А нам среди них места нет! — Почему? — Потому что мы живые, придурок! — он снова засмеялся, хватаясь за живот. — Ты себя замочить хотел, а не получилось. Вот потеха! Только зря людей рассмешил. Лаврентий насупился. В его памяти отсутствовал фрагмент последнего часа в «яви», но, доверившись внутреннему ощущению, капитан понимал — он действительно мог принять такое решение. И если он это совершил… значит, так было нужно. Костлявые кулаки, перепачканные появившейся из ниоткуда кровью, сжались. — Я хотел поступить, как лучше, — твёрдо заявил Лавр. — А поступил, как долбоёб, — усмехнулся Лёша и снова схватил его за руку. — Пошли. Нам тут делать больше нечего. Капитан, ни о чём не думая, снова послушно побрел вслед за образом своего возлюбленного, как телёнок на привязи. Телёнок? Над этим словом Лавр задумался. По какой-то причине оно показалось ему самым нежным из всех существующих на белом свете. Алексей повёл его между могил. Сапоги тонули в рыхлой, разрытой земле, кресты цеплялись и норовили разодрать форму. Теперь Лаврентий не смотрел ему в затылок. Капитан разглядывал чёрные таблички.

«Марат Ахмадулин. 26 лет»

«Рафик Садыков. 25 лет»

«Роман Твардовский. 20 лет»

«Яков Онищенко. 24 года»

«Владимир Геращенко. 19 лет»

«Аркадий Лыков. 22 года»

«Вадим Чижиков. 21 год»

«Александр Бакланов. 29 лет»

«Антон Белошеев. 23 года»

«Андрей Курин. 27 лет.»

«Владислав Черных. 24 года»

«Дмитрий Норкин. 25 лет»

«Георгий Щукин. 28 лет»

«Сергей Кудряшов. 23 года»

Все участники бойни на плантации. Никто из них не дожил до тридцати. Большинство деревенские, почти все без образования. Из семей только мамки. И, кроме Марата с Рафиком, — все контрактники. Они больше не люди. Эти парни навсегда солдаты. Лёша привёл его на небольшой холм. Вокруг все ещё зияла чернота, выл ветер. Капитан последний раз оглянулся на кладбище, которое вырыл сам, и повернулся к Алексею. Молчанов держал его за руки. Они застыли напротив друг друга. — Мы должны были умереть, — констатировал Лаврентий с ледяной уверенностью. — Должны, — кивнул Алексей. — Но не умерли. Внезапно он начал трясти запястья капитана изо всех сил. Лавр не пытался вырваться, лишь спросил: — Что ты делаешь? — Бужу тебя, — ответил Молчанов, сжимая его руки крепче. — Тебя там ждут. Разве не слышишь? Лаврентий навострил уши. И правда. С чёрного неба громом прогремели смутно знакомые ему голоса: — Пойдем, Ларочка, — тяжело вздыхал какой-то молодой мужчина. — Ты и так днями и ночами тут сидишь. — И просижу! — на грани истерики воскликнула сестра, и её голос отозвался с неба новым грохотом. — Врачи говорят, что с ним надо разговаривать! Он всё слышит! — Родная… Лавр нахмурился. Его взгляд опустился с черноты на Алексея. — А как же ты? — Я? — усмехнулся Молчанов. — А что я? Ты обещал меня найти, помнишь? — Помню. — Ну так сдержи свое слово. Ты же мужик, Лаврентий Павлович. Капитан вспомнил, что ненавидит, когда его так называют. Это странное слово для него всегда звучало как упрёк. И… почему вспомнил? Разве он что-то забывал? — Смотри, он шевелит пальцем! — вновь с высоты прокричала Лаура. — Миша, быстро зови врачей! Давай, шевелись! Хлопок дверью. Алексей напоследок ему криво улыбнулся, демонстрируя ряд жёлтых зубов. — Просыпайся, Лавруша. В гробу отоспишься, а пока рано. Темнота вокруг начала развеиваться. Лаврентий не спешил отпускать ладони Лёши, но чувствовал, как они становятся всё менее осязаемыми. Его образ поплыл, размываясь нечётким миражом. Пропали кресты, холм, земля. Ничего не осталось. Только яркое мерцание зелёных глаз и животный оскал, являющийся неумелой пародией на нежность. Лавр вгляделся в него последний раз. Он действительно что-то обещал этому мужчине? Внутри кипела уверенность, что — да. — Я найду тебя. Где бы ты ни был. Капитан сделал нечаянный вдох, и вместо смердения гнили и мокрой земли в нос ударил свежий запах спирта. Тяжёлые веки в больничной палате с трудом поднялись. Он ничего не увидел, только пятно чёрной макушки. Потом взгляд нехотя сфокусировался. Над ним нависала зарёванная женщина с горбатым носом. — Лавруша… Обессилено она упала ему на грудь и разрыдалась так, как не делала этого никогда. Капитан ощутил запах её волос, горечь слёз на коже. Лавр не знал, как зовут эту женщину, но инстинктивно захотелось поднять руки, чтобы обнять в ответ и сказать: «Всё хорошо…» Но мышцы не слушались. Слова застряли в пересохшем горле. Лаврентий Павлович разучился говорить.

***

Конец второй арки