Опала

Хорошо в деревне летом. Солнышко светит, птички поют, травка зеленеет. Деревья шуршат от лёгких дуновений тёплого ветерка, ребятня на дороге резвится — кто с мячом, кто с палками. Прям по улицам между кривых-косых домиков пасутся коровки, за ними пошатываются мужики с бутылями. Рычат трактора, с чьего-то забора орёт радио. Бабы в ситцевых сарафанах прелестями светят… И старухи на лавке, куда ж без них. Рассядутся у калиток эти старые клуши, да давай языком чесать. По деревне шёл солдат. Страшный, как сама смерть. Высокий, широкоплечий. Но худенький, все мышцы растерял на казённых харчах. Морда уродливая, обожжённая. Один глаз зелёный — светится в тон травке. Второй — мёртвая стекляшка. Шагал сгорбленно, прихрамывая. Китель был ему не впору. То ли мал, то ли велик — даже если присмотришься, то не поймешь. На груди его болтались медальки, а за спиной чемоданчик вместо автомата. Как Алексей мимо ребятни прошёл — так они все попрятались. У одной гнилой избы Лёха остановился и вгляделся в перекошенные брёвна, будто выискивая чей-то силуэт в щелях. Не было там никого. Давно уже. В этих развалинах когда-то жил его дядька. Помер с синьки — Алексей ещё в тюрьму не сел. А так нормальный мужик был. По грибы с ним ходили. Молчанов прикурил сигаретку, по губам растеклась кривая усмешка. Дым коротко прошёлся по рубцам от ожогов на щеке. — Чё ты там, дядь Вить? И пошёл дальше от хаты покойника. Нехер там делать. Вот и бабки в цветастых платочках солдатика заприметили. Пожилые женщины всполошились, начали шушукаться. Одна, самая смелая, окликнула его: — Ты чей будешь, сынок? Обычный вопрос для деревни, тут чужих не бывает. Кто таков, откуда, зачем пришёл. Алексей перед старухами остановился и оскалился, зажав курево между жёлтых зубов, словно бес. — И вам не хворать. Молчановых я. Морщинистыми пальцами бабки затеребили платочки, на каком-то своём древнем наречии заохали. — Не помню никого такого. Только Федька ж у неё, — задумчиво произнесла одна из старух и повернулась к подруге. — А, Петровна? Верно грю? — Ве-е-е-рно, — протянула вторая, потирая руки. — А ты чейный? Сашкин али Витькин? Алексей не успел ответить. Вдруг бабка с самым сухим лицом всплеснула руками, бряцнув массивными красными бусинами на обвисших сиськах. — Алёшка, ты что ль? Ба-а-а-а… Ты ж в турьму сел? — Сел, — ухмыльнулся Молчанов, закуривая ещё одну сигаретку. — Освободился, баб Нюр. Давно уж. В разговор снова включилась Петровна. Старушка в синем сарафане округлила глаза так, что они чуть не выкатились. — Помню-помню. Сашка ж белугой выла, Федька в город ещё не уехал. На войну сын у неё ушёл. А потом она крышу залатала и баню отстроила. — То-о-о-чно, то-о-о-чно. Женщины наконец присмотрелись к пугалу. Заметили и ожоги, и пустой глаз, и сутулость после перелома позвоночника. Алексей и не скрывал. Наоборот, выставил напоказ, чтоб глядели. А чего прятаться? Он герой, пусть уважают. Зря, что ли, медальки на него офицеры повесили? — Что ж там с вами делают, сынок… — разинув сухие губы, ахнула первая старуха. А Молчанов уже развернулся. Будет ещё время языком почесать. — Убивают, баб Тань. Убивают. Домой не пошёл. Силенок не хватило. Сначала Алексей направился в сельпо — взять водки. Отдали ему там последнюю бутылку, успел. По пути отпрыска Молчановых останавливал чуть ли не каждый из деревенских гуляк. Все хотели спросить: «Кто таков?», да ахнуть удивлённое: «Ба-а-а…». Немногие помнили Алёшку Молчанова лично, молодые вовсе не знали. Последний раз он показывал здесь свою вороватую, хитрую рожу в двенадцать лет, а дальше и след простыл. Всё, как говорили бабки. Убежал, сел, мать на малолетку с передачками ездила. Потом где-то шлялся, ещё посидел. На войну ушёл, матери с братом деньги слал. Думали, что сгинул. Ан нет. В какой-то момент гулять и болтать со всеми подряд стало тяжко. Рёбра заболели, присесть бы. Впереди показалась целая крыша избы с новенькими брёвнами. Когда-то нищий дом Молчановых на деревне тепереча был самый богатый. Гордился ли этим Алексей? Конечно. Хоть какая-то ложка мёда в бочке дёгтя. Долг матери отдал, а там она уже сама решит — пускать али нет. Скрипнула калитка. Тяжёлые сапоги ступили на деревянное крылечко. Шаг за шагом, медленно, будто на расстрел. Алексей пошуршал медалями, протёр ладонью вспотевший лоб. Ещё бы помялся, но совсем невмоготу стало. Постоит ещё хоть чуть-чуть — сложится в две части. Тяжёлый кулак с облезлой кожей на месте татуировок три раза постучал в дверь. Внутри кто-то засуетился и прошаркал к двери. Хозяйка «Кто?» спрашивать не стала. Деревня же. Все друг друга знают. — Сейчас, сейчас, подойду… Лёша забыл, как дышать. На мгновение кости болеть перестали. Дверь открылась не резко и не медленно. Буднично, будто бы Александра открывала ожидаемым гостям. Когда в проеме показалась её голова, женщина застыла, словно увидела покойника. Лёша своим единственным зелёным глазом встретился с её изумрудными. Постарела. Сильно. Сын натянуто улыбнулся матери. Обожженная кожа на его лице шевельнулась. — Ну здравствуй, мама. Она не вдохнула, не выдохнула. Узнала ли вообще? Естественно. Дрожащей рукой Александра Аристарховна схватилась за сердце. Сквозняк пошевелил её тёмный сарафан. — Алёшенька… Едва слышный шёпот ударил по ушам Алексея сильнее, чем звук взрыва. Он увидел, как по щеке матери потекла первая тихая слеза. Потом вторая, третья. Они скатывались, словно по стеклу, перегоняя друг друга. Вдруг мама закричала: — Лёша! Она бросилась ему на шею, сжимая в объятиях. Алексей выронил свои скупые пожитки и чуть не упал. Мама зарыдала белугой в ткань его чёрной формы. Стоили ли того годы молчания, сухих переписок, стыда, бесконечной вины и страха? Она не видела его более пятнадцати лет — последний раз на первом суде — и там тоже горько плакала, стоя по другую сторону решётки. А теперь не спросила даже «Как ты?». Он просто пришёл живой. Этого оказалось достаточно. Ошарашенный Алексей неловко протянул руки, чтобы обнять маму в ответ. Она шептала ему в плечо что-то неразборчивое, захлёбывалась в слезах и всхлипах. Лёша прикрыл глаза и уткнулся носом в её русые волосы с сединой. Пахло печкой и пирожками. Домом. — Всё, мам, всё. Вернулся, — прошептал Молчанов, чувствуя, как грозятся упасть собственные слезы. — Не сжимай меня так. Я весь поломанный. Александра Аристарховна чуть отпрянула, прикрыв шершавой ладонью рот. В зарёванном лице Алексей не видел ужаса. Будто бы радость от его возвращения застила ей глаза настолько, что теперь мама не видит его уродств. — Господи, сынок… — всхлипнула она. — Ты бы хоть предупредил, хоть сказал. У меня не наварено, я… Мать махнула рукой. Поняла, что не главное. — Пойдем, — дрожащими пальцами она подхватила его обгоревшую ладонь и потянула внутрь. — Пойдём домой, Лёша. Алексей едва успел подхватить чемоданчик с пожитками, удивляясь, откуда в этой женщине столько силы. Перешагнули порог. Дверь закрылась, отрезая Молчановых от взгляда деревенских сплетников. В доме его детства всё было так же и по-другому одновременно. Печка на месте, но с новой заслонкой; в красном уголке намоленные, облезлые иконки соседствовали с позолоченными; на столе хорошая скатерть с вышитыми петушками. У окна Лёха заметил радио. Ишь… Пока он снимал сапоги и китель, мама, смахивая слезы, ринулась в другую комнату. — Чай пойду поставлю. Алексей уткнулся взглядом в печь. — Растопить? — Нет, что ты! Я ж электроплитку купила. — Эвоно как… Александра Аристарховна принялась хлопотать, приговаривая, что щей-борщей да пирожков состряпать надо. Будто бы сын вернулся из простой командировки или заехал в гости без предупреждения. Алексей, наблюдая за её мельтешением, сел на лавку, уперевшись локтями в стол. Минутное облегчение, а потом кости снова заныли. Что ж ты будешь делать… Из радио на подоконнике жизнерадостным голосом тихо запела какая-то столичная певица, которую крутили, ещё когда Молчанов под стол ходил. Он повертел головой, продолжая рассматривать изменения в полузабытой обстановке. В целом небольшой, косметический ремонт. Под потолком болталась проводка, вторую лавку поменяли на диван, хороший ковёр постелили. Но что-то всё же оставалось неизменным. На комоде стояли фотографии: одна — отца-фронтовика, больше для порядка, и две — Алёшины. На одной он совсем пацан, ещё глаз даже не поцарапанный, а другая — посланная им из части. Старшина Молчанов-младший и ефрейтор Молчанов-старший единственный раз и в единственно-возможном месте плечом к плечу. Поддавшись внезапному всплеску злорадства, Алексей оскалился в отцовскую свиную рожу. «Я живой, а ты сдох. Гнида». Дальше прошёлся по лицам родни. Бабки, дедки, дядь Витя. Сборище мертвецов разбавлял ещё один мальчик в разных ипостасях. Федя. В школе со сложенными ручками на парте, на выпускном с одноклассниками, в университете, в походе, свадебная — с молодой супругой. Красивая, отхватил что надо. Алексей скупо, но довольно кивнул. «Хоть один нормальным вырос. Слава Богу». На столе появились чай, сушки, пирожки — «тётя Лида вчера заходила». Сколько Алексей не ел нормальной еды? Столько же, сколько его не было дома. Но сразу не накинулся, сделал вид, что не голодный. Мама села на лавку напротив и подперла щеку рукой. Рассматривала его, как иконку. — Ты надолго? Лёша пригубил чаю. Вкусный, с травами. — Навсегда. Грома с неба не ударило. Александра Аристарховна лишь кивнула. — Вот и хорошо, — она протянула руки по столу и обхватила его свободную ладонь. — Справимся. Мне как раз одной скучно. — А что, Федя к тебе не приезжает? — Редко, — вздохнула мать. — Много дел, а я и не заставляю. — Ясно, — Алексей кивнул на свадебную фотографию брата. — Давно отгуляли? Она обернулась через плечо, чтобы проследить за его взглядом. Сын с невесткой на фото вызвали у Александры светлую улыбку. — Год уж как. Хорошая она — Катенька. Только нос от работы на земле воротит. Молчанов усмехнулся. — Это ты хорошо придумала — городскую девку картошку копать припахивать. Её изумрудные глаза хитро заблестели. — А как же? Алексей уже и забыл, что мама умеет улыбаться. Что она такая же смешливая, как и он. Помнил ли он её такой вообще? Вряд ли. Видимо, всю родню придётся узнавать заново. На зубах щёлкнула сушка. Федя Федей, конечно, но главный герой сегодня Алексей. Он чувствовал, как мама начала его разглядывать, оценивая ущерб. Может и хорошо, что наколки с пальцев стёрлись? — Деньги за ранение пришли? — спросил он уже куда серьёзнее. — Пришли, — кивнула Александра без прежней улыбчивости. — Много. Напугал ты меня, Алёша. Мне когда с военкомата позвонили… — её голос дрогнул. — Они мне говорят: «триста», «триста»… А я ж не понимаю ничего… Алексей нахмурился. Опять эти ебаные цифры. — Что купила? — Ничего, — мама приложила руку к щеке, вытирая новые слезы. — На книжку положила. Твои же. — Мам… Александра твёрдо покачала головой. — Всё, мне больше ничего не надо. Ты пришёл — ты и решай. Машину, вон, купи. — Да какая там машина? — его губы дёрнулись в невеселой ухмылке. — Ладно, жить на них будем. У меня пенсия теперь… Он замолчал, чтобы подобрать наиболее цензурное слово. — Не очень, — всё же нашёлся Алексей. — Вторую группу дали. Ещё продлевать каждый год ходить. Будто бы у меня глаз новый вырастет. Словно забыв, с кем разговаривает, Молчанов подмигнул маме своей мёртвой стекляшкой. Зрелище вышло жутковатое, но Александра не дрогнула. Наоборот, присмотрелась, вглядываясь в бездну белого ока. — Как же тебя так… Тут Алексей и пожалел о своей жёсткой шутке. Разучился уже с нормальными людьми разговаривать. «А Маратка с Лавром бы посмеялись». Шальная мысль заставила согнуться пополам. Лёха заметно помрачнел, сгорбился. Но по привычке попытался взять себя в руки и не дать проклятию памяти взять над собой верх. «Не сейчас, блять. Никогда, нахуй». Тёмное, когтистое нечто из глубин сознания оказалось сильнее. Своими лапищами оно впилось в сердце, сдавило сломанную грудину и схватилось за ошмётки уцелевшего глаза. В голове что-то замелькало. Пустые образы бесплотных тел. И стало так больно, будто Лёша снова заживо горел. — Осколок, — выплюнул он, словно глотнул яду. — Взорвали склад с техникой. Там обгорел и поломался. Пацаны все полегли — кого обломками в кашу раздавило, кого пожарище сожрало. Кроме меня и Ромки. Ему ноги отрезало, одни культяпки остались. Я его не закрыл, не успел. А командир наш без вести пропал. Совсем. Алексей сам не понял, зачем он это вывалил на несчастную маму. Оно как-то… само? Просто выкатилось изо рта непроизвольно, как вязкая, вонючая блевотина. Лёша поднял глаза на Александру Аристарховну. Женщина побледнела. — Прости, я… Я не хотел, мам. Она с пустым взглядом покачала головой. — Ничего, Лёш. Я понимаю. На скатерть с петушками хлынула кровь, пролитая за много тысяч километров отсюда. Раньше Алексей думал — из него нельзя вывезти деревню. Теперь понял: из его сердца никогда не выкорчевать войны. Александра суетливо села рядом, обняла. Лёша опустил голову ей на плечо, как побитый котенок прижимался бы к маме-кошке. Только он не котенок, а взрослый мужик. Ладно уж. Пока никто не видит. Молчанов прикрыл глаза, медленно выдохнул. На сей раз плотину удержал — помогли материнские пальцы в отросших волосах. Что будет ночью? Тут не госпиталь, где он год провалялся, таблеток не дадут. Над ухом раздалось тихое: — Рюмку дать? Лёша кивнул. — Дай. — Только закусывай. Тепло мамы пропало, она ненадолго встала, чтобы помешать щи в кастрюле и поставить рюмку на стол. Стараясь не думать о том, кто ещё хлестал как свинья в этом доме, Алексей открыл ранее купленную бутылку водки. Налил. Хряпнул. А певица с окна всё пела, заглушая тяжёлые мысли. Пироги румянились в печке, мать хлопотала. К вечеру в бутылке не осталось ничего.

***

Женская доля в деревне тяжела. Мужская чуть легче, но тоже не сахар. Деревенский мужик или умирает от рака чего угодно к сорока годам, или на всё том же пятом десятке ложится в гроб от синьки. Все, кто прожил дольше, — редкая диковинка. Алексею сорокет должен стукнуть только через десять лет. Это много вообще или мало? Как посмотреть… Именно такие мысли крутились в голове Лёхи ранним утром, когда он, вскочив ни свет ни заря, вышел с избы покурить, сидя у завалинки. Ощущение, что жизнь как-то утекает сквозь пальцы, на него навело дичайшее похмелье. У матери он прожил уже месяц. И весь месяц нещадно пробухал. Обгоревшая морда опухла, под живым глазом красовался фингал — попиздился давеча с соседом. А он чё? Да ничё, даже вспомнить не может, из-за чего. Вышел с дому, а этот на глаза попался, что-то вякнул. Вот и отметелил. Кулаки-то целые. Петухи заорали, знаменуя начало нового дня. Алексей поморщился — затрахали. Прохладный, утренний ветер похлопал его по плечам, кот на голой груди, казалось, возмущенно мяукнул. Одеваться уже надо — не май месяц. Не май месяц?.. А какой, еб вашу мать? Интересный вопрос, только похуй. Мать, конечно, всё видела, но пока хранила стоическое молчание. Ей не привыкать, да и Лёша по сравнению с собственным отцом просто ангел. Пьяный или спать ляжет, или плакать начнёт, или по деревне шастать отправится, ища кому из мужиков рожу начистить. Да и работает помаленьку, как может. Вон, кур купил. Кстати о птичках. За своим заборчиком они всполошились, замахали крыльями и начали противно кудахтать. Куры напугались подъезжающей к калитке машине, Алексей в ней узнал соседскую. Не того, которого отпиздил, слава Богу. «Копеечка» фыркнула чёрным дымом и остановилась у забора Молчановых. Оттуда вышли двое — юноша и барышня, по одежке городские. — Спасибо, дядь Коль, — бросил напоследок водителю русый парень. — Должен вам буду. — Брось, Федька, — ответил ему усач с переднего сидения. — Давайте, свидимся. Сашке привет передай. — Обязательно. Снова рявкнув, «копеечка» чинно удалилась вон по грунтовой дороге. Алексей, наблюдая эту картину, лишь сильнее втянул в себя дым. Забыл он как-то, что Федя с женой приехать должен. Неловко получилось. Всю водку в доме выжрал, гостей поить нечем. Федя с Катенькой заметили его издалека, ещё не зайдя за калитку. Были предупреждены, но всё равно принялись рассматривать. А как такое не рассмотреть? Сидит, значит, у вашего богатого дома полуголый, горбатый зэк без глаза и курит, будто так и надо. Лёша тоже их рассмотрел. Федя в батю — глаза глубокие, карие, но лицо поумней. Волосы мамины, ростиком вроде вышел. Не такой широкий, но и не худой. В рубашечке, в брючках. Только портфельчика не хватает, да очков. Супруга ему под стать. Высокая, с чёрной гривой. Какая ж это Катенька? Катерина — по-другому и не назвать. Как она Алексея увидела, так чуть рот не разинула. Ну, привыкайте, стало быть, мадам. Такие родственнички. Неловкая пауза длилась недолго, Алексей поднялся с завалинки первый, светя своим злым котом, будто пугало на огороде. Молодёжь медленно к нему двинулась. Фёдор, на удивление, протянул руку первый. — Ну, привет, Лёша. Это было не приветствие братьев. Происходила личная встреча двух людей, до того знавших друг о друге заочно. Алексей покинул отчий дом, когда Федя был совсем малышом. Теперь он вернулся в его двадцать. Много воды утекло. — Здорово, братец. Рукопожатие вышло довольно крепким. Федька, хоть и внешне хлипок, корни свои, видно, знал. Катерина рядом кивнула. — Здравствуйте, Алексей. Молчанов ответил ей тем же. — Со мной так официально не надо. Можно просто Лёша. — Хорошо, — девушка очень старалась не смотреть на его стеклянный глаз, но нервозность её выдавала. — Тогда просто Катя. Приятно познакомиться. Свежий воздух насквозь пропитался невысказанным и неловким. Фёдор, погладив избранницу по плечу, попросил: — Иди в дом, Кать. Маме помоги. Нам с братом поговорить надо. Ей это было только в радость. Сжав в руках модную сумочку, невестка удалилась в дом. Федя проводил её взглядом, а затем кивнул на завалинку. Сели рядом. Никто не знал, как начать и кто должен это делать. Но Алексей не мог выносить тишины, особенно такой. Порывшись в замызганных трениках, он протянул брату сигарету. — Будешь? — Нет, — Федя даже не взглянул на неё. — Не курю. — Ишь… А вот Алексей прикурил. О чем ему говорить с мальчишкой, которого он последний раз видел рыдающим под столом? Федя его не помнил и не знал. Только по фоткам на комоде, да по передачкам, что мама в колонию собирала. Вот и вся их связь. Одна утроба. — Спасибо. Слово, сказанное братом, влетело в обожжённое ухо и ударило по мозгам. Лёха выдохнул струйку дыма в чистое небо. — За что? Фёдор окинул взглядом дом. — Сам знаешь. За всё это. Я на твои деньги в город уехал. — Да пожалуйста, — он пожал плечами. — Я ж для этого «туда» и ушёл. — Не надо было. «Ух, как щёки надул». Фразу, сказанную с предельной серьёзностью, Алексей воспринял как детский лепет. Не надо было, конечно… Всего бы сам добился, в двадцать лет бы дом отстроил, свадьбу сыграл. Не знает мальчик, как жизнь работает. Но Лёша не стал с ним спорить. Нет, так нет. Сделанного не воротишь. — Я тогда так решил. — Почему? — Федя резко повернул голову в его сторону. — Почему ты вообще ушёл? — На войну? — Из дома. А ларчик просто открывался. Алексей призадумался. — Тебе сколько было, когда батя умер? — вместо ответа спросил он, выпуская из рыла новую порцию дыма. Феде потребовалось какое-то время, чтобы подсчитать. — Шесть. — И ты его помнишь? Молчанов-младший мотнул головой, опустив взгляд в землю. — Нет. Только похороны. — А я хорошо помню, как он тебе палец сломал, а мне потом по носу кулаком съездил. Ещё вопросы? Федя посмотрел на свою руку. И правда, указательный палец был немного кривоват. А как же ему срастись? Фельдшера у них нету, до больницы больно далеко. Тогда не повезли. Да и чего кататься попусту? Сросся же. — Вообще-то есть, — он вдруг обиженно насупился, хотя пытался злобно ощетиниться. — Я понял, к чему ты. Но это не ответ. Почему ты не вернулся? — Вернулся. — После первой отсидки, — поправил себя Федя, отрезая пути к отступлению. — Или после второй. Или сколько у тебя их там было? В чём проблема была просто прийти домой, когда он умер? Вот тут-то Лёха и поплыл, даже курево в горло не полезло. Что ответить? Правду? «Я, Феденька, зассал маме в глаза смотреть и ссался до того момента, пока идти совсем некуда стало»? Можно и так, но как-то не по-мужски, не по-солдатски. Поэтому Алексей лишь фыркнул, снова затягиваясь. — А ты ждал, что ли? Всковырнул гнойник. Федька подскочил с завалинки, как в жопу ужаленный, и всплеснул руками. Чистые, не сбитые жизнью, кулачки сжались. — Ждал! — его восклицание слилось с новым воплем петухов. — Я ждал, и мама каждый день ждала, что ты вернешься. Рассказывала мне про тебя, какой ты хороший и сильный, пока ты в тюрьме гнил. И я верил, что у меня старший брат есть, который придет и нам поможет. А мы одни остались и только и делали, что бесконечно ждали! Алексей стиснул зубы. От обиды, от стыда, от злости? Сам не смог распознать. — Да чё ты понимаешь… — Я ничего не понимаю! Вот это всё… — он снова обвел рукой дом, — Это ты так откупался, да? Молодец, спасибо. Только это ничего не исправит. Мне вот эта хрень, — Федя постучал кулаком по новым брёвнам, — брата не вернёт, маминых нервов не вылечит. — А ты не прихуел?! — Лёха тоже вскочил, от возмущения игнорируя резкую боль в спине. — Нихера тебе этого не надо было, а? Да ты знаешь, сколько я за эти брёвна ебучие отдал?! — Не знаю и знать не хочу! Это был твой выбор, не мой. — Выбор, блять… — Алексей сплюнул на землю, туда же полетела сигарета. — Пиздеть — не мешки ворочать. Думаешь, сам бы легко поднялся? Федя вдруг шагнул назад и махнул рукой. Юноша быстро понял, что разговаривает со стенкой. Бухой и излишне агрессивной. — Я тебе про Фому, ты мне про Ерёму, — цокнул языком Молчанов-младший. — Ладно, как знаешь, Лёша. Продолжай… продолжай считать себя святым великомучеником, положившим жизнь на алтарь нашего благополучия. Если тебе так нравится. Только помни, что об этом никто не просил. Алексей не въебал ему только потому, что это брат. Был бы кто другой — давно бы отмудохал до кровавых соплей. Молчанов и до войны никогда не был шибко миролюбивым. Уличные драки, схватки с беспредельщиками, мог просто отпиздить кого-то пьяным за кучерявый базар. Только баб никогда не бил, даже если моментами очень хотелось. Но то было его состояние «до». Что же «после»? Вспышки ярости больше не являлись для Лёхи «вспышками», а плавно перетекли в перманентное состояние чешущихся кулаков. Кто-то смеет на него, ветерана-героя, не так смотреть? Должен отхватить по первое число. Хотя… Пусть смотрят, как хотят. Если Алексею приспичило — даже повод искать не нужно. Но сейчас перед ним стоял не какой-то деревенский алкаш, которого никому не жалко, а потому синяк запросто мог сойти на роль груши для битья. Это был Федя. Оборзевший, наглый шкет, распиздевшийся о том, о чём понятия не имел. Но Федя. Мамина радость и результат его собственных, мясных и кровавых вложений. С великим усилием Молчанов подавил гневное наваждение, затолкав его себе поглубже в глотку. Вновь заболела спина, до кучи охлаждая пыл. Блякнув с хриплым стоном, Лёха бухнулся обратно на завалинку. — Сейчас ты чё от меня хочешь? — Чтоб ты перестал трепать нервы матери, — буркнул Федя. — Бухаешь — бухай тихо. Узнаю, что ты… Узнаю, что ты буянишь, — ментов вызову. Не посмотрю, что брат. Опять на зону поедешь. И только Алексей хотел озвучить ещё одну пустую угрозу дать в бубен, как на крылечке скрипнула дверь. В проеме показалась голова Александры Аристарховны. Братья сразу притихли. — Мальчики, вы чего? Двадцатилетний и тридцатилетний «мальчики» молча переглянулись. — Ничего, мам, — небрежно бросил Алексей. — Общаемся. — Да, — подтвердил Федя. — Знакомимся, я бы сказал. Александра Аристарховна им ничуть не поверила. Жестом, не терпящим возражений, подозвала обоих, отказавшись выяснять, кто прав, а кто виноват. — Дома пообщаетесь, нечего на улице орать, — мама открыла дверь пошире. — Люди смотрят. — Да не похер ли… — начал было Алексей. — Домой, Лёша, — отрезала мать. — Федя, иди Кате помоги. И посмотри банки, какие вам надо. Так и разошлись, сверля друг друга обиженными взглядами. Федя — к Кате, Алексей — на свою лавку под цепким взором Александры Аристарховны. Петухи снова заголосили, куры закудахтали. Сор был обратно занесён в избу. Казалось, что война для Молчанова кончилась. Хуй там. Лёша уже понял, что она с ним навечно.