Опала

Имея не храним — потерявши плачем. Насколько среднестатистический человек ценит возможность говорить? Ходить? Писать? Считать? Строить мысль сложнее, чем «Хочу есть»? Тут-то и оно. Пока Лаврентий не превратился в овоща почти на полтора года, он о ценности базовых навыков как-то не задумывался. Сложно благодарить Бога за возможность складывать слова в предложения, пока ты в состоянии сконструировать ядерный реактор. «В Верне двенадцать часов тридцать минут. В эфире «Главные Новости». Сегодня, четырнадцатого июля, состоялся двадцать шестой съезд партии Единства. Народные депутаты обсуждали…» Шлёп! В тихо бурчащий телевизор прилетел тапок. Попал прям по кнопке, красивое, юное лицо ведущей пропало с квадратной коробочки. Столь меткий стрелок в лице Лаврентия, будто обращаясь к заклятому врагу, злостно процедил сквозь недавно отбеленные зубы: — З-з-завались, т-тварь. И зачем он это сказал вслух? Лишний раз опозориться перед своими стенами и ковром на полу? Стыдобища. Не желая вдаваться в новый виток сожалений о безвозвратно ушедших в небытие нейронных связях, Лаврентий Павлович снова уткнулся в блокнотик, лежащий перед ним на столе. Тремор рук мешал сосредоточиться. Но он все равно продолжил пытаться выводить мало-мальски ровные буквы. «Сегодня пятнадцатое июля. Удалось поспать два часа без медикаментов. На завтрак ничего не ел, потому что не хочу. Снилась школа. Два раза забыл, зачем заходил в туалет. Удивительно, что же я там мог делать?» Лавр перечитал запись. Ну и бредятина, зато не так односложно. Полистал странички, наткнулся на наблюдения полугодовой давности. Едва разборчивые буквы, вернее, отдаленно напоминающие их каракули, гласили: «30 марта. Не спал. Психиатр. Шумно» Что, мать его, он пытался этим сказать? Неизвестно. Психуя, Лавр захлопнул несчастную книжечку и кинул ручку куда-то в неизвестность. Прогресс имелся, безусловно. Для того, кто ещё недавно ходил под себя и не мог вымолвить ни слова — он был колоссальный. Папа лучших врачей поднял, чтобы собрали мозги сыну заново. А толку-то? На прежний уровень Лавр никогда не восстановится. А во всем виноват тот сраный автомат с осечкой. Застрелился бы, и дело с концом. Вдруг в двери зашевелился ключ. Лавр заторможенно среагировал, гадая, кто бы это мог быть. Лаура с Мишей? Нет, рановато. Они приходят к нему после работы около шести часов и каждый раз приносят с собой… что-то? Что они приносят? Фрукты? Печенье? Таблетки? Свежую газету? В общем, что-то они определенно приносят, только капитан никак не мог вспомнить, что. И… во сколько там они обычно приходят? Ответом на его вялые предположения послужил тягучий голос с акцентом из прихожей: — Швили, ты тут? Уже проснулся? Плечи Лавра под тонкой тканью льняной пижамной рубашки невольно напряглись. Он всегда напрягался, когда к нему приходили. — Да, м…мам. Лаврентий ненавидел говорить, но приходилось, чтобы заново научиться. Заики, затупы, вдруг вырывающиеся изо рта нечленораздельные звуки — всё это было невыносимо. Он и раньше не мог назвать себя очень болтливым. Но теперь слова вовсе приходилось вытягивать из глотки клещами. Нелли Вахтанговна появилась в дверном проёме, будто сказочная нимфа. Худая, высокая, в чёрном платье средней длины. Она была из тех, кто стареет изящно, так сказать, со вкусом. Морщины придавали ей мудрости, специально не закрашенная седина в чёрной копне волос кричала о необъятном опыте, а характерно рельефное лицо завораживало красотой. На фоне сына, живого мертвеца, эта женщина выглядела античной богиней с великой картины. Оставив шляпку и сумочку где-то в прихожей, она элегантно проплыла к креслу, держа в руках какую-то увесистую книгу. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — буркнул Лавр. Простые слова в спокойном настроении давались ему приемлемо. — Ничего не болит. Ложь, голова раскалывалась. Каждый день, каждый час, круглые сутки, без остановки. Но обязательно ли об этом кому-то знать, кроме врача? Никак нет. Нелли Вахтанговна сдержанно кивнула и устроилась в кресле поудобнее. — Рада слышать, — она положила непонятную книгу на свои острые колени.— Я привезла с дачи альбом. Тут ваши с Лаурой фотографии. Лавр вопросительно выгнул бровь, демонстрируя, что способность к нормальной, человеческой мимике к нему почти вернулась. Мама строго нахмурилась. — Говори, Лаврентий. Она делала это специально. Вынуждала и отчитывала, как не сделавшего уроки мальчишку. Сквозь зубы он процедил: — З-зачем? — Чтобы восстановить твою память. Капитан скривился ещё больше. — У меня н-нарушена к-кратковременная. — Знаю, — спокойно ответила Нелли. — По большей части — да, но и в долгой могут быть провалы. Твой доктор рекомендовал чаще рассматривать фотографии. — Б-бред. — Не капризничай, Лаврентий. Что она заладила? Лаврентий да Лаврентий. Он пока не забыл, как его зовут. Возможно, только пока. Но Лавр был горд, как орёл. Что ему скажут эти фотографии? Что когда-то он был молодым, умным и не таким ущербным? Спасибо, не надо. Скрестив руки на груди, капитан откинулся на спинку дивана и пробубнил под кривой, сломанный о бронированный лист, нос: — Не хочу. Вот и всё, что он мог делать. Кривляться и обижаться, как маленький ребёнок. Тридцать второй год мужику пошёл, а он всё с родителями ругается. Это ещё хорошо, что отец на север уехал. Павел Харитонович ему спуску бы не дал. С тяжёлым вздохом Нелли Вахтанговна отложила орудие пыток в тёмно-зеленой обложке и встала с кресла, чтобы сесть на диван рядом с воротящим нос Лавром. — Швили, посмотри на меня. Медленно, будто сонный сыч, он повернул голову. — Что? Мама вглядывалась в его осунувшееся, бледное с оттенком желтизны, лицо. Смотрела долго, словно что-то искала под толстой коркой льда замёрзших голубых глаз. — Ты воин, Лаврентий, — мягкая материнская ладонь коснулась его впалой щёки. — Всегда им был, что бы о тебе не говорили. Я назвала тебя «победителем», зная, что тебе уготована судьба полководца и вечного борца. А ты складываешь оружие, когда самая важная война только началась. Лавр стиснул зубы до скрипа. Кулаки с острыми костяшками сжались. — Я п-погубил свое в-войско, мама. К-какой из меня п-полководец? В сочетании с заиканием это прозвучало ещё более жалко. Но Нелли Вахтанговна оставалась непреклонна. — Ты этого не знаешь. И даже если так… Мёртвые не желают нам зла. Они не прощают, но и не винят. Их души уходят в лучший мир, где нет обиды, ненависти и печали, — её рука упала вниз и перехватила его тонкие пальцы. — Твои солдаты не хотят тебе мук, Лавруша. Я уверена, многие из них желали, чтобы ты жил дальше. Лавр не знал, что ответить. Желали ли они? Мертвецы, приходившие в редких снах, тянули к нему свои холодные руки, мечтая утащить в могилу, и шептали, что он должен лечь вместе с ними. Это накладывало отпечаток, естественно. Но капитан не был дураком (хотя как посмотреть) и о четырёх заветных буквах «ПТСР» знал не понаслышке. Эти мучительные видения посылал Лаврентию травмированный физически и морально мозг — не секрет. Но чего бы хотели реальные парни? В душном, тёмном склепе памяти что-то зашевелилось. Очертания подвальчика Вовы Геращенко, его вечно не заправленная постель, сдерживаемые всхлипы беспомощности. Они вместе постоянно чинят радиостанцию, и с каждым визитом капитана Вова всё меньше дрожит и боится. На плантации он уже совсем деловой, бессмысленной возни намного меньше. И Вова кричит вылезающему из окопа Лавру: «Снимите рацию!» Только Вовы больше нет. Сколько ему было? Не более двадцати, может, чуть меньше. Затем в голове яркой вспышкой мелькнул Новый Год. Все рассаживаются, культурно выпивают. Лаврентий во главе стола и кажется, что никто в целом не против. Будто они его признали, хотя он не так давно жутко провалился. В чём, кстати? Уже не упомнишь. Расслабленный Червяков, не найдя себе подходящей компании среди близлежащих сослуживцев, заводит с Лавром беседу. Сначала светскую, ни о чём. Обстановка вокруг, погода, не говорят ли чего важного «сверху». Капитан отвечает сухо, но неожиданно для себя втягивается в беседу с этим «сам себе на уме» человеком. И вот они уже предельно вежливо, как на семинаре, дискутируют о том, приемлемо ли бомбить один очень далекий остров, если на то имеются справедливые территориальные претензии. Лаврентий Павлович отвечает, что да. Червяков с интересом усмехается: «Вы очень хорошо осведомлены…» Только никаких интересных бесед с Константином капитан уже не поддержит. Не сможет. Никогда. Сам Червяков… жив ли? Вернулся ли к дорогой супруге в целости и сохранности, как мечтал? Чуть пораньше или, быть может, позже относительно неплохого праздника Лавру видится огненно-рыжая макушка в полумраке лазарета. Рома Твардовский ему улыбается одними уголками губ. Почему? Разве они говорили о чём-то хорошем? Вроде нет. Абсолютно точно нет. Но выслушав его донельзя банальную, до того, что она даже не вспоминается, историю, капитан слишком уверенно для себя в том положении говорит, что они прорвутся. Куда прорвутся? Зачем? Неважно. Ромашка кивает, будто слова Лаврентия правда чего-то стоят, и шепчет в ответ: «Прорвёмся». Только никуда они не прорвались, кроме могил и госпиталей. Выбрался ли Рома с того побоища? Пустила ли на порог его не очень понимающая мать? И наконец Лавра что-то кольнуло. Прямо в сердце, пытаясь заставить его скорчиться, как червя под подошвой тяжелого сапога. Животная ярость синей кошачьей морды с длинными усами, всегда грязные руки, которые мылись только перед встречей с ним, копна слишком мягких, пшеничных волос и адская, бесовская пляска в глазах цвета болотной тины. Ничего конкретного о нём раскопать в мозгу не удавалось. Воспоминаний было слишком много и оттого они вязкой, разъедающей кровь массой стекли к сердцу, оставаясь там навсегда. Никто и ничто не могло выкорчевать этот образ. Болезненное, вечное клеймо. «Лёша…» Четыре буквы, которые он не позволял себе повторять даже мысленно, но они всегда возвращались в побитую голову, неся за собой непролитые слёзы и раздирающую душу пустоту. «Ты живой?» Лавр не знал и, что самое главное, боялся узнать. Если Молчанов мёртв — это невосполнимая утрата. Дыра в сердце будет обречена не заполниться никогда. А если жив, то… Это совершенно другая тревога. Не пустота, а что-то гораздо хуже. Сможет ли Лавр дальше волочить своё жалкое существование, если узнает, что Лёша жив, где-то существует, дальше дышит и чувствует, но уже не с ним и без него? Если считает капитана подлецом, трусом и убийцей? Если не захочет больше даже взглянуть на него и не будет слушать бессвязных бормотаний умственно-неполноценного инвалида? Лаврентий Павлович не выносил мысли о подобном. Когда-то Лавр обещал Лёше весь мир. Теперь не мог подобрать и слова. Бродя по покрытым мхом, затхлым руинам своего разума, снаружи Лаврентий замер, сжавшись в болезненный комок нервов. Нелли Вахтанговна, не дождавшись ответа, снова тяжело вздохнула и провела тонкими пальцами по его жёстким волосам. — Подумай о нас, Лавруша. О Лауре, обо мне… — последнее слово далось ей через силу. — О папе. Ресницы Лаврентия дёрнулись. Наваждение рассеялось пеплом. — Я — обуза. — Ты — герой, — тихо сказала мама. — Для нас и для всех. Ты совершил подвиг. Её голос отозвался в поломанном черепе эхом. «Подвиг?..»

***

В марте с неохотой начинает таять снег, влажными пластами скатываясь по крышам. В пору пробуждающейся природы настаёт время заниматься садом и землёй, чтобы летом цветущие деревья радовали глаз. На даче под столицей было тихо. Нелли Вахтанговна распустила персонал — только мешали. Приготовить себе поесть, поддерживать порядок и ухаживать за собственной одеждой она вполне могла сама. Горная княжна, так никогда и не ставшая княгиней, давно перестала чураться труда, неподходящего ей по происхождению. Пианино в доме тоже умолкло. Жена генерал-полковника вышла погулять. В длинном чёрном пальто она неспешно вышагивала по протоптанным тропинкам, размышляя о том, хорошо ли тут будет смотреться вишнёвый сад. Ветви голых деревьев не тянули к ней длинных рук, а склонялись под дуновением ветра. Мокрый снег хрустел под ногами. Дорожки не чищены. «Лаврушу бы попросила…» Но Лавруши рядом не было. Любимого сына снова забрала война — злая шутка судьбы во второй раз обрекла Нелли на тягостное ожидание. Её мальчик с нежной душой музыканта опять льёт кровь по чьей-то прихоти. И очень давно не пишет. Сжав тонкие пальцы в кулак, Нелли Вахтанговна отогнала от себя дурные мысли. Мальчик давно вырос. И то была его работа. «Ларочке позвоню. Возьмёт ли?» Может и не взять — история долгая, сложная и совсем неподходящая под размышления об уборке снега. Поправив шарф, Нелли засобиралась в дом, но застыла на полпути у калитки. Высокую дверь, скрывающую её крепость от посторонних глаз, закрывал он. Женщина вздёрнула нос и процедила сквозь зубы: — Паша. Дорогой супруг тоже замер на пороге, будто приехал совсем не в свою собственность. Жгучая ненависть к нему угасла лет десять назад, после разъезда, оставив после себя лишь тихое, иногда царапающее душу презрение. Нелли вгляделась в его лицо под натянутой на лоб песцовой шапкой. Бледен, несвеж, худ, сгорблен. Неужели чахнет? — Здравствуй, Нелли, — хрипло сказал Павел Харитонович, снимая шапку. — Как твои дела? — Всё в порядке. Разговаривая будто бы и не с ней и совсем не сейчас, он кивнул. — Хорошо, — генерал-полковник повернул голову в сторону дома. — Пустишь? Кажется, что только на седьмом десятке Павел приобрёл к жене хоть толику должного уважения. Но поверить Нелли в это было сложно. — Зачем спрашиваешь? — Нужно поговорить. Она не имела привычки задавать пустых вопросов. Если Павел ведёт себя так, значит, на то есть причина. Более без лишних слов вошли в дом. Подобный вид вечно резкого мужа внушил Нелли разумное беспокойство. Он не приезжал просто так и никогда ничего не просил. Только брал. Следуя традициям и заветам строгого воспитания, она налила Павлу чай. Сели в гостиной. К чашке супруг даже не притронулся. Закурил. Хотя она всегда просила его этого не делать в доме. — Лаврентий пытался покончить с собой. В такие моменты всегда хочется ослышаться. Прошла секунда, две, три. Глаза Нелли, обрамленные копной чёрных, густых ресниц без грамма туши, распахнулись. Изящные руки задрожали. Если бы стояла — упала бы сразу. Её аристократически-бледное лицо вмиг сделалось снежно-болезненным. — Что?.. Как это возможно уложить в голове? Материнское сердце застучало, обливаясь кровью. Павел Харитонович глубоко затянулся. — Он жив, — дым повалил сквозь густые усы, отравляя воздух. — В коме. Разбил себе голову о бронированный лист… — Зачем?! — голос Нелли Вахтанговны сорвался на отчаянный крик, она подскочила с мягкого стула. — Где он?! Павел Харитонович опустил взгляд в пол. Пепел посыпался вниз на дорогой ковёр с синими ворсинками. — В госпитале Эль-Хадира. Он… Лаврентий сделал это, чтобы не сдаваться в плен. Поступил, как должно офицеру Унии. — О чём ты говоришь?! — она засуетилась по комнате, как раненая львица. — Мой сын наложил на себя руки! — Он совершил подвиг… Эти слова не могли утешить и самого Павла Харитоновича, что уж говорить о Нелли, зашедшейся в рыданиях. Убитая горем мать схватила цепкими пальцами мужа за горло. — Это ты виноват, подонок! Ты его там оставил, всё случилось из-за тебя! — захлебываясь слезами, прошипела она в осунувшееся лицо старика. — Ты убил моего сына… Генерал-полковник не сопротивлялся. Лишь добавил, смотря пустыми, серыми глазами всё также в пол: — Нашего.

***

Вскоре мама покинула квартиру на Белой Набережной, своим напором умудрившись заставить Лаврентия поесть и посмотреть фотографии. Ничего особенно страшного там не оказалось. Просто он и Лаура маленькие на югах, в квартире и на даче, сидящие под остатками вишнёвых деревьев прошлых расстрелянных владельцев. Красота и умиротворение. Их фронтовые фото Нелли Вахтанговна предусмотрительно убрала в другой альбом. Как только за ней захлопнулась дверь, Лаврентий снова остался один в своей огромной обители, в которую, помнится, когда-то очень сильно мечтал вернуться. Виски болезненно пульсировали: слишком много откровений за день на него свалилось. Стоя в прихожей, застывший в позе, в которой провожал мать, Лавр уставился на дверь. «Я должен узнать, что с ними случилось». Ранее он задал себе вопрос: «Зачем?» — и получил на него слишком много ответов. Чтобы помочь близким тех, кого он убил; чтобы узнать, есть ли выжившие. И, если Лёша умер, найти его крест. А если нет… «Я должен понести эту ответственность перед ним». Определившись, что и кому он должен, Лавр нашёл у себя в закромах телефонную книгу. План был, и очень надёжен — подключить все имеющиеся связи. Позвонить напрямую в военкомат у него нет полномочий. А вот старому знакомому… Капитан долго сидел перед телефоном, повторяя про себя несколько предложений, чтобы произнести их без запинок. Когда результат его устроил, трясущейся рукой он медленно покрутил круг цифр. После гудков на другом конце провода раздался зрелый, женский голос: — Алло? — Ксения Станиславовна? Здравствуйте. Лаврентий Павлович Снежинкин из ГКО вас беспокоит, — на одном слове он всё же заикнулся. — П-подскажите, могу я связаться с вашим супругом? Собеседницу секундная запинка, видимо, не смутила. Услышав заветные три буквы и знаменитую фамилию, она пообещала помочь, если дело срочное. Срочно не вышло. Международный звонок прямиком из Эль-Хадира раздался в квартире комиссованного капитана только через два часа. Лавр судорожно подхватил трубку. — Алло, К-Кирилл Юрьевич? Добрый день. — А у нас уже ночь, Лаврентий Павлович! — усмехнулся мужчина в трубке. — Добрый, добрый. Очень рад вас слышать. Как вы там? Поправляетесь? На проводе был подполковник Тараканов. Тот самый, которому Лавр однажды помог хорошим номерком, подарившем Кириллу Юрьевичу недостающую звёздочку на погоны, и тот самый, что приезжал на «Дарбаз» со злополучной проверкой в компании Горбатого и Клинских. Когда-то этот низенький, полный человек принёс капитану весть о смерти в виде перевода на высоту «Запад». Теперь ему предстояло развеять туман над тайной последствий. После небольшой светской беседы о здоровье Лаврентия и очень сухой (слушают ведь!) сводке о происходящем на фронте, которая мало чем отличалась от официальной версии, товарищ Тараканов позволил перейти к делу: — Я могу быть вам чем-то полезен? — Да. Меня интересует с-судьба м-моего в-взвода. Перестать заикаться Лавр сил не нашёл. В ответ Тараканов задумчиво промычал в трубку: — М-м-м, давайте посмотрим, что можно сделать. Повисите пару минут, если не засекретили… Эти пару минут длились дольше, чем два часа. Внутри всё похолодело, тощая спина сгорбилась. Наконец, где-то недалеко пошуршав бумажками, Тараканов дал ответ: — Буду краток, Лаврентий Павлович. — С-слушаю. — Все выжившие были распределены по другим позициям, продолжают службу. Онищенко и Геращенко — четыреста. Ахмадулин, Садыков, Лыков, Чижиков… — он назвал ещё несколько фамилий пацанов, участвовавших в бою на табачной плантации. — …Бакланов — двести. Твардовский и Молчанов — триста, комиссованы. Телефонная трубка приросла к костлявой руке. Лаврентий Павлович прикрыл глаза. Блестящая на солнце лысина Яши, покрасневшие от сдерживаемых слёз глаза Вовы, ехидная ухмылка Марата, медвежий рёв Рафика, сокрушения по несчастной любви Аркадия, позеленевшее от негодных консервов лицо Вадима, нервные пальцы Саши на мине. Он их уже давно похоронил в своей голове, теперь осталось понять, что они закопаны в реальности. Щеголеватый Рома жив, но насколько? И Алексей… — С-спасибо, — тяжело сглотнув, выдавил он в трубку. — Всегда пожалуйста, Лаврентий Павлович, — вздохнул в ответ Тараканов. — Все погибшие награждены посмертно. Прощание с Таракановым вышло скомканным, Лавр все не мог перестать заикаться. Как только подполковник повесил трубку, капитан снова кинулся к телефонной книге. Фразы заучивать не стал. Снова вслушался в показавшиеся вечными гудки. — Алло, Ирина Ивановна? Он звонил матери Ромашки, чиновнице из ЦензКома, которая его, вероятно, заочно знала. — Да, — бесстрастно ответила женщина в трубке. — Это кто? — К-капитан Снежинкин, Лаврентий П-павлович, — блядские нейронные связи вновь подвели. — Я х-хотел узнать… о состоянии вашего сына. Молчание. Холодное и долгое, как сам крайний север. Затем Твардовская тихо сказала: — Я узнаю у Ромы, хочет ли он с вами поговорить. Не дожидаясь ответа, она повесила трубку. Через пятнадцать минут перезвонила: — Он сейчас спит на таблетках. Я передам, что вы хотели с ним связаться. В голосе опытной номенклатурщицы не было и намёка, но Лавр, не менее опытный, понял: ложь. Рома не может или не хочет с ним разговаривать. Можно ли его в этом винить? Нисколько. Возможно, лишь одно напоминание о произошедшем обеспечит этому парню новую порцию ночных кошмаров. — М-могу у-знать, ч-что с ним? — У моего сына больше нет ног, товарищ Снежинкин. До свидания. Гудки. Лавр побежденно опустил голову. Он не убил Рому, но сломал ему жизнь. Что из этого хуже? Остался лишь один человек, сведения о котором можно было найти только в военкомате или в глубинах собственной памяти. Лавр читал его карточку, видел адрес прописки. Осталось только вспомнить. Или всё-таки дозвониться до нужных людей.